Разрешаю ненавидеть

Ната Вади

Разрешаю ненавидеть

Глава 1. Меня пугали переменами

POV Яра

Детство считается более беззаботным и безопасным временем. Ну, статистически, естественно. Так вот я, Ярослава Соболева, в статистику не попала. Даже, пожалуй, на какое-нибудь самое захудалое последнее место.

Я родилась на берегу Баренцева моря — в Мурманске. Там же и прожила с мамой вплоть до восьмого класса, просто отец у меня — капитан дальнего плавания, и этим всё сказано. Мы с мамой вообще его вторая семья. Да-да, прям реально всё по традиции. Насколько я знаю, первой и официальной его семье о нас известно. А когда я училась в шестом классе, у меня родилась сестра. Первый ребёнок в официальном браке. Просто его жена очень долго не могла забеременеть, возможно, из-за этого возникла на горизонте мама и появилась я. Даже в какие-то подробности особо вдаваться не могу, мы просто все эти перепетии не обсуждаем. Да и в целом с отцом мы видимся примерно раз, ну от силы два в год, плюс он бывает на связи, отправляет деньги. Фактически всё равно живём мы вдвоём с мамой, которая много работает в лаборатории, а я просто учусь.

Кстати, от отца, пожалуй, мне досталось только отчество — Сергеевна. Ну и фамилия тоже — Соболева. А вот внешностью я целиком и полностью в мать. Она называет это холодной северной красотой — я светло-русая с бледной кожей и голубыми глазами.

Живём мы очень неплохо по меркам провинциального городка, даже отдыхать в тепло ездим летом и на Новый год, из минусов только то, что мама очень требовательна к моей успеваемости в школе, хотя и любит меня. Я это знаю. Но мы с ней очень близки, так вышло, что у нас просто больше никого нет: ни бабушек, ни дедушек, ни других родственников, потому что она сирота и выросла в детском доме.

А ещё я увлекаюсь языками и хоть до высшего учебного заведения мне пока далеко, но уже имеется уверенность, что буду поступать на лингвиста. Учу английский, итальянский и немецкий, ну и немного рисую. Мама говорит, что я бы могла рассмотреть что-то вроде дизайна в будущем, но это как-то вообще неинтересно.

Короче говоря, я суперобычный подросток с суперобычной жизнью, но это вообще ни разу не плохо: есть мама, неплохие одноклассники, увлечения. Что надо то еще??

Моя жизнь перевернулась на сто восемьдесят в последние дни летних каникул перед восьмым классом. Потому что мамы не стало. Резко. Просто в один миг. Случился обширный инфаркт, когда она была на работе. Помню только, что я была дома, и ко мне пришла мамина коллега. А дальше уже плохо восстанавливаю события. Приехал отец, похорон не было, потому что мамино тело кремировали, прах мы развеяли над морем.

И всё. Точка.

Не успев хотя бы немного отойти от подобного рода потрясений, я оказалась в небольшом городе под названием Бердск в Новосибирской области, потому что здесь живёт первая и официальная семья отца. Несмотря на то, что мне четырнадцать, уже прекрасно понимаю, что отцу я в тягость. Просто у него, как он говорит, всё по чести. Хм, наверное, по этой же «чести» он завёл вторую семью.

Мы с ним и моим чемоданом поднимаемся на пятый этаж многоквартирного дома, отец открывает квартиру свои ключом, а в прихожей нас уже ждет женщина, ей, кажется, около сорока. У нее какие-то крупноватые черты лица и очень большие перекаченные губы. Папина официальная жена. Тамара. От нее просто пышит неприязнью и отвращением. Вся сжимаюсь от очень плохого предсувствия.

— Привёз, — говорит отец, не глядя ни на неё, ни на меня.

— Вижу, не слепая, — язвительно отвечает Тамара. Голос у неё слишком высокий, почти визгливый. — Вещи вон там оставь, — это уже адресовано мне. — Кроссовки свои грязные — сразу в шкаф, у меня паркет новый.

Молча скидываю кроссы, ставлю их на полку, как было велено. Чувствую себя идиоткой, которая привезла грязь в этот стерильный, пахнущий хлоркой коридор.

— Комнату ей подготовила? — спрашивает отец, уже снимая куртку.

— А у меня был выбор? Соседняя от Мирочки, — отвечает она, махнув головой в сторону двери.

Отец кивает, смотрит на меня. Его лицо — маска. Ни усталости, ни вины, ничего.

— Яра, ты всё слышала. Будешь жить там и слушаться Тамару. Она будет заниматься твоим воспитанием, пока я в рейсе. Ты взрослая, сама всё понимаешь.

Глотаю ком в горле. Понимаю. Её как. Особенно тот факт, что я здесь — никто.

— Хорошо, — выдавливаю я.

Тамара проходит мимо меня, бросая через плечо:

— Чемодан свой забирай. И не шаркай, у меня уже от тебя голова болит.

Вечером отец заходит в мою комнату. Она вообще-то достаточно просторная и светлая, но пустоватая: с окном во двор, стенами в бежевых обоях. Ещё имеется кровать, стол, стул, шкаф-купе. Всё.

— Я уже должен ехать, — говорит он, стоя в дверном проёме. — У меня рейс. Ты знаешь, что они обычно длительные. За деньги не переживай, на карманные расходы буду тебе кидать отдельно на карточку. Школа здесь хорошая, справишься. И это, Ярослава, смотри не подведи опять.

Вот значит как. Подвела я его, наверное, тем, что мама умерла и ему пришлось со мной возиться.

— Я ничем тебя и не подводила, — выдаю я свой скромный протест, глядя на свои руки.

Он молчит секунду, потом тяжело вздыхает. И говорит вообще невпопад.

— Жизнь, Ярослава, она не всегда справедлива. Но надо держаться. Сильнее быть

Уходит. В этих его словах нет ни капли тепла, лишь констатация сухого факта: «Только сильные выживают. Тут с тобой возиться некому, да и без надобности».

Проходит часа два. Сижу на кровати, уткнувшись в колени. Не знаю, чем себя занять. Мне плохо, больно, тяжко и хочется плакать. Только уже нет на это никаких сил.

Раздается стук в дверь, резкий и отрывистый.

— Выходи ужинать! Ждать никто тебя не будет!

Что ж, выхожу. На кухне стоит тарелка с макаронами и котлетой, салат и стакан чая. Тамара сидит напротив, уплетает свою порцию салата, смотрит телевизор, вмонтированный в стену.

Тихо сажусь и пробую еду. Макароны слиплись, я такие не люблю. Но не хочу обидеть мою новоиспеченную мачеху, поэтому всё-таки отправляю вилку в рот.

— Что, северная принцесса, не нравится? — не отрываясь от экрана, говорит Тамара.

— Почему? Мне нормально...

— У нас тут не ресторан. Ты вообще уже вон какая взрослая лошадь, сама готовить будешь. Правила простые: убираешь за собой, готовишь, когда скажу, следишь за сестрой, когда попрошу, учишься хорошо, не приносишь двоек, не грубишь, дома не позже восьми. Поняла?

— Поняла.

— И ещё, — она наконец поворачивает ко мне голову, и её глаза — два буравчика, — забудь свою мамашу. Никаких разговоров про неё, никаких фоток в рамках. Ты теперь здесь, а тут главная я. Осознала, шлюхино отродье?

У меня в груди всё обрывается. Словно лёд трескается под ногами. Я с усилием поднимаю на неё глаза.

— Чего уставилась? Правда глаза колет? Да и не маленькая ты. Да, шлюхино отродье. Твоя мамаша шлюха была, которая на чужого мужа позарилась. А ты — её отродье. Жуй сиди и не вякай. Иначе я себя не сдержу, клянусь.

Вскакиваю со стула, меня накрывает такое дикое чувство несправедливости, что в висках стучит.

— Не нужно так про неё говорить!

Тут же мне прилетает пощёчина. Резкая, оглушительная. Голова дёргается вбок, в ушах звенит, щека горит огнём.

Я никогда... Меня никогда не били. Мама даже голос особо не повышала. Могла отчитать, но не более.

Стою, онемев, прижимая ладонь к горящей щеке. Тамара дышит тяжело, её лицо искажено гадливой злобой.

— Первый и последний раз тебе говорю. Не вякай. Теперь убери за собой и свали в свою комнату. Чтобы не видела тебя. Завтра с утра с сестрой погуляешь, заодно район посмотришь, до школы дойдете.

На автомате мою тарелку, ставлю на место. Руки продолжают дрожать, даже когда я возвращаюсь в комнату и прикрываю за собой дверь. Сажусь на кровать спиной к двери, начинаю трястись уже всем телом. Мелкой, противной дрожью. Слёз просто нет. Только отчаяние, глухое, чёрное и беспомощное.

«Ничего, — думаю я, глотая воздух. — Ничего, Яра. В школе запишешься на все кружки, которые только можно. Будешь приходить позже. Учиться будешь идеально. Терпеть. Просто терпеть. Выживать».

Ха-ха. Это я ещё не подозреваю, что через несколько дней встречу человека, который превратит ближайшие два года учёбы если не в ад, то хотя бы что-то близкое к этому. Хотя единоличную заслугу ему в этом присудить нельзя. Он скорее станет двигателем в этом механизме.

И зовут его Аким. Точнее, он Александр Акимов, но в школе все зовут его производным от фамилии.

Благодаря ему выхода из этого ада для меня не будет достаточно долго. Ад дома и ад в школе. Ставлю на то, что они с Тамарой бы поладили. Два сапога — пара, блин. У них один и тот же взгляд на мир: если ты слабее, тебя можно раздавить. Просто потому что — можешь.

*Название главы — строчка из песни Miyagi «Корабли».

Глава 2. Я бы заделался маленьким колибри и незаметно бы пропал из виду

POV Яра

С одноклассниками у меня как-то сразу не особо заладилось. Ну кому понравится какая-то новая невзрачная девчонка, которая пришла через неделю после начала учёбы, что-то промямлила про себя на знакомстве и особо ни с кем в контакт не вступала.

Я старалась быть вежливой, правда. Отвечать на вопросы, если они поступали, но, честно говоря, всё, что мне хотелось, — чтобы от меня отстали и не разговаривали. У меня все силы уходили на то, чтобы влиться в учёбу и не «разочаровать» в оценках Тамару с отцом, потому что я уже прекрасно понимала, какие последствия меня ожидают дома, если я принесу хотя бы четвёрку. Пипец какие последствия, если простыми словами. Я даже завидовала однокласснику Борису, который считался неимоверно душным ботаном и ещё от него вечно воняло потом, поэтому с ним просто никто не общался. Мне бы так! Не в смысле про пот, а чтобы меня тоже обходили стороной.

У нас был маленький класс, это была как бы особенность гимназии, чтобы у детей был чуть более индивидуальный подход что-ли. Я была в классе двенадцатая, помимо меня были ещё три девочки и остальные — мальчики.

Парни, конечно, были как на подбор. Нескладные, с кучей прыщей, интересующиеся только играми на приставках и взрыванием петард в коридорах и на улицах. Слушать их разговоры было истинным наслаждением в кавычках: междометия, мат через слово и восхищённые крики «Вау, он нанёс крит!». Высшая поэзия.

Девчонки тоже были своеобразные. Главной среди них была Вика Каргина: задавала тренды (правда только среди семиклассников и восьмиклассников), пыталась быть взрослой, общалась только с парнями постарше и то только на словах, короче, типичная пикми. И припевалы её были такими же. Она в целом-то была даже... эээ. симпатичной девчонкой, правда, если очень сильно не присматриваться, но километровые ногти и лютые мини-юбки (у нас в гимназии не было формы, типа за свободу самовыражения) в сочетании с юношеской, прыщавой физиономией и жиденькими выгоревшими волосами делали её какой-то карикатурной. Как будто пятиклассница нарядилась в мамины вещи и залезла в её косметичку.

На второй мой день в школе Вика со своей свитой встретила меня у раздевалки. Она обстоятельно меня осмотрела с ног до головы, будто покупала на рынке кочан капусты и сомневалась в его свежести.

— Ну что, новенькая, — начала она, щёлкая жвачкой. — Чего кислая, как лимон?

Я промолчала, пытаясь просто пройти мимо.

— Я с тобой разговариваю! — её голос стал резче. — У нас тут своя компания. Свои правила. Вот присмотримся к тебе, хорошо себя покажешь — может, и добавим в общий чат.

В ответ на это я только издала что-то нечленораздельное и попыталась протиснуться дальше. Меня даже немного передёрнуло от этого «хорошо себя покажешь». Я думала, детские сады с такими фразами остались где-то в прошлом. Ан нет.

И быстро поняла, что в общий чат и вообще в эту специфическую викину тусовку мне не попасть. Ну, я и не рвалась, если честно. Но на отказ от включения в их тусовку было три причины.

Первая — моя закрытость и нежелание идти на контакт. А идти на контакт значило восхвалять Викулю, делать вид, что я супервзрослая, грубить учителям и в целом засирать всех, кто Вике не нравился. А это вообще последнее, что меня интересовало в жизни. Я три недели назад маму потеряла, переехала в другой город и жила в квартире с женщиной, которая меня ненавидела. И которая начала меня поколачивать. Вот при таком раскладе я должна была рваться в их разговоры, чтобы обсудить, какой у Вики новый маникюр? Ну нафиг.

Естественно, меня очень быстро прозвали NPC. Типа, я безынициативный и неинтересный фоновый персонаж. Хотя, виделось мне, и так бы не особо были рады в компашке Вики, ведь я не проходила фейс-контроль по количеству прыщей. У меня их не было. Кожа была бледной, чистой. Мама всегда говорила: «Нам с тобой повезло с генетикой, Ярочка». Теперь эта генетика служила мне интересную службу, выделяя среди лоснящихся, воспалённых подростковых лиц в нашем классе.

Вторая причина, по которой я стала изгоем, была веселее. Я в два счёта из NPC превратилась в крысу и человека с минус-аурой. Причина проста: у кого-то из нашего класса уехали родаки на отдых, и квартира была свободна. Решили устроить вписку, типа только своим классом. Явка обязательна, даже Борю позвали от греха подальше. Мотивация — мы все один класс. В следующем году перейдём уже в девятый класс, надо показать старшакам, что мы дельная замена, тоже умеем отрываться.

Я отказалась. Сказала: «Не смогу, надо сидеть с сестрой». Что, кстати, была правда. Тамара к тому времени уже вовсю пользовалась моими услугами няньки. «Иди поиграй с сестрой, че сидишь», — бубнила она, уходя по своим вечным «важным делам». Скорее всего, на очередную подкачку губ. Возможно, скоро меня выселят в коридор, потому что для Тамариного рта нужна будет отдельная комната.

На следующий день в школе Вика со свитой налетела на меня на перемене.

— То есть ты против коллектива? — выпалила она, уперев руки в бока. Её лицо было искажено искренним непониманием. Из-за чего она выглядела еще более туповато, чем обычно. — Как можно быть против коллектива?

— Я не против, у меня дела, — пробормотала я.

— Ой, не выдумывай, нет такой причины, которая была бы уважительной, — встряла её подпевала Ариэла. Она жевала жвачку с такой агрессивной энергией, что её челюсть ходила ходуном, а слова вылетали слегка неразборчиво. — Считаешь себя выше нас?

Мне вот прям хотелось их спросить: смерть матери будет для вас достаточно веской причиной, а, девочки? Или, если бы вы оказались на моём месте, вам было бы плевать? Вряд ли.

Хотя они бы, наверное, устроили вписку прямо на поминках, чтобы не расстраивать коллектив. Естественно, я никакие свои мысли не озвучила. Просто пожала плечами и отвернулась.

Но проблема оказалась не в этом. А в том, что на вписке было, видимо, очень весело. Соседи вызвали полицию. А там — орава восьмиклассников. Пьяных. После десяти вечера. Разбирательства с родителями, школой и всеми подряд. Влетело всем знатно, а нашу классную, вечно нервную Марью Ивановну, чуть не уволили. Она потом на уроке литературы, рассказывая про «Горе от ума», вдруг разрыдалась. Это было страшновато и кринжевато. Но мне было ее даже жаль.

И кого не было на тусовке? Правильно, меня и Бори. И тут же родилась знатная история, которая полетела по школе быстрее, чем слух о том, кто с кем успел переспать за лето. Якобы это Я СДАЛА ВПИСКУ. Ведь, оказывается, завуч по воспитательной работе, Светлана Петровна, связана с моей семьёй (спойлер: это правда, потому что она подруга Тамары). Боря не мог, но ему можно доверять, хоть он душнила вонючая. А вот я — крыса. Логика? Логика их вышла в окно и разбилась вдребезги. Тот факт, что полицию вызвали реальные, живые соседи, которых видели все, — это фигня, не доказано. А вот крыса в коллективе, которая любит многоходовочки, — это гораздо интереснее. Тут же про меня понеслись дебильные, выдуманные на ходу сплетни о том, что в прошлой школе я тоже всех сдавала, поэтому класс ополчился, и мне пришлось уйти. Ага, заодно и переехать. В Сибирь, прям как декабриста меня сослали.

Господи, вот придурки. Иногда (читай «всегда») мне кажется, что половина моего класса — это очень плохо написанные герои-подростки в сериале, где сценаристу их было просто лень придумывать. И он это дело бросил, махнул рукой и сказал: «И тааак сойдет». Прямо как Вовка из Тридевятого царства.

И понятно, что эти бредни запустила Вика. И также понятно, что класс устроил мне бойкот. Полный, тотальный. Со мной перестали не то что разговаривать — на меня перестали смотреть, не передавали изменения в расписании, могли все ручки забрать, пенал спрятать. И так по мелочи. С учетом того, что я сейчас переживала из-за мамы, эти мелкие пакости были как-то малозначимы.

— Да тебя вся школа ненавидит, крыса, — прошипела мне Вика однажды, проходя мимо в столовой. — Тебе здесь жизни не будет.

Ха, смешно. Потому что «всей школе» — а для Вики туда входили только девятый, десятый и одиннадцатый классы, остальные были мелочью, — было глубоко плевать на то, что восьмиклашки какой-то кипиш устроили. Ну, малышня резвится, ну, бывает.

Но только вот Вика оказалась права, сама того не осознавая. Немного отложенно по времени, но всё же мое будущее было обозначено ею достаточно точно. Жизни мне здесь не будет.

И вот подкралась третья, самая странная причина, почему меня не взяли бы в викин клуб даже под дулом пистолета.

Я получила внимание Саши Акимова.

Ещё понятия особо не имела, кто это, но была уже активно наслышана. Потому что этот Аким был постоянной темой разговоров курочек-одноклассниц на переменах, на уроках, короче, почти круглосуточно.

— Боже, я подписана на Акима в инсте, он такой сасный стал, — вздыхала Вика, уткнувшись в телефон. — А как ему идёт форма хоккейная. Скорее бы он вернулся.

Какой-то там Аким играл в хоккей в юниорах, был на сборах и должен был вернуться только в конце сентября. И был девятиклассником. По словам Вики, просто невероятным красавчиком, который в кои то веки должен был оценить, как Вика похорошела за лето. Господи, если это она за лето «похорошела» так, то что ж там раньше-то было? Страшно представить.

Только вот Аким, судя по всему, не оценил «знатно похорошевшую Викулю».

Он почему-то прицепился ко мне.

Это было начало октября. Я сидела в столовой и проходила на телефоне очередной урок по итальянскому, доедая яблоко. Что напротив меня кто-то сел, я поняла не сразу — была в наушниках.

Потом прямо перед моим носом пощелкали пальцами. Резко, настойчиво. Я подняла голову, сняла один наушник и увидела парня, который уставился на меня в упор. Он сидел, развалившись на стуле, положив локти на стол, и, прищурившись, улыбался.

А я просто тупо на него смотрела. Чёрные, чуть вьющиеся волосы, сбитые набок, красивые, чёткие черты лица — прямой нос, высокие скулы, и почти чёрные глаза. Глаза, в которых сейчас плескалось какое-то весёлое, заинтересованное любопытство. Он выглядел достаточно взрослым, ну уж точно взрослее меня и всех моих одноклассников. В нём была какая-то спортивная собранность, даже сидя он казался подтянутым. И уверенным.

Потом парень склонил голову набок, вздохнул преувеличенно-мечтательно и сказал голосом, который был чуть ниже, чем я ожидала:

— Пока меня не было, к нам в школу привели Барби. Настоящую.

Он расплылся в улыбке, его губы красиво изогнулись. Парню шло улыбаться, он и так был очень симпатичным, а так — вообще прям красавчик, божок местного разлива. Я уже тогда это понимала, хотя мысль толком и не успела оформиться.

— Аким, ну ты идёшь? — парня окликнули с другого конца столовой.

Он махнул рукой, даже не обернулся, и проорал через всю столовую:

— Минутуууу!

Потом снова перевёл взгляд на меня. Его улыбка стала ещё шире.

— Так что, у Барби есть имя?

То, что это и есть ТОТ САМЫЙ Аким, я поняла сразу. Вика сегодня с утра ходила, как на иголках, и шепталась с подругами: «Он вернулся!». Прям как Волан-де-Морт, блин. Ну и гимназия всё-таки небольшая, народу не так много. Быстро лица запоминаешь. А его я ни разу не видела.

Зато сейчас я видела адовое выражение лица Вики, которая стояла поодаль, у стойки с подносами, и сжимала бутылку с йогуртом с такой силой, что та грозилась лопнуть. Она сверлила взглядом парня, переводила взгляд на меня. Её рот оформился практически в идеальную букву «О». В её взгляде было столько чистой, неподдельной ненависти, будто это я самолично взяла и этого Акима усадила напротив себя. И еще язык Вике показывала.

Он снова пощелкал пальцами перед моим лицом:

— Эй, ты тут? Приём.

Я вздрогнула, от его голоса побежали мурашки. Неприятные. Тревожные.

— Ярослава, — выдавила я почти на автомате.

— О-о-о, — протянул он, и в его голосе запрыгали весёлые искорки. — А я почти был уверен, что Барби тебе подходит идеально. Ярослава… Красиво. Звучит. Ты как Царевна.

Он произнёс моё имя так, будто пробовал его на вкус. Мне стало не по себе.

— А я — Саша, Ярослава, — сказал он, наконец откинувшись на спинку стула. — Саша Акимов. Но для тебя — Саша. Запомнила?

Я не знала, что ответить. Кивнула.

— Отлично. Ещё увидимся, Барби. Ещё увидимся.

Он просто еще раз улыбнулся, встал и ушёл к своей шумной компании старшеклассников, которые начали его толкать и что-то выспрашивать, кивая в мою сторону. Он им ответил, и они все там громко заржали.

Я сидела, сжав в руке надкусанное яблоко, и чувствовала, как по моей щеке медленно, противно ползёт румянец. Не от удовольствия. От смущения, от внимания, от тяжёлого взгляда Вики, который сейчас, казалось, мог прожечь меня насквозь.

Уже в этот день я узнала, что Сашей парень никому не представляется. Для всех он — Аким. А вот для меня он походу сделал исключение.

Чем, сама того не желая, я вывела Вику из себя окончательно.

Крыса, на которую положил глаз сам Аким, превратилась в шляру. С подачи Вики, конечно. Шляра = шлюха + Яра.

И это уже закрепилось за мной надолго.

*Название главы — строчка из песни Miyagi, kavabanga Depo kolibri «Колибри»

Глава 3. Этому — не верь, этому — никогда не верь

POV Яра

Дома всё было тоже далеко не гладко. Я жила в Бердске уже больше месяца, и каждый день был ну если не дерьмовым, то близким к этому. Хотелось одного — свалить. Уже даже мысленно прикидывала, куда можно поступить после девятого класса, чтобы получить место в общежитии. В четырнадцать лет мечтала о комнате с общим душем и плинтусными тараканами, потому что это было бы лучше, чем вот это всё. Такие вот светлые перспективы отрочества. Эээ... или юношества.

Отец позвонил за это время ровно один раз.

— Пап? — голос сразу задрожал, я была уверена, что он будет в шоке и хоть что-то сделает.

На том конце — тяжёлое молчание, потом звук затяжки сигаретой.

— Ярослава. Как ты там?

— Пап, — я вцепилась в телефон. — Тамара меня... она меня обижает. — И дальше уже шёпотом, — И..и... бьёт.

Ещё более тяжёлая пауза. Я слышала его дыхание в трубку.

— Ты это, Яра, прекращай. — Голос без эмоций. — Не бьёт, а воспитывает. Значит, за дело. Твои выкрутасы там никому не нужны. Будь благодарна, что она с тобой вообще возится, пока я в рейсе. Ясно?

Предатель!

Слёзы на автомате текли по лицу горячими струйками, я старалась не всхлипывать в трубку.

— Угу.

— Она уже говорила, что ты характер показываешь и не слушаешься. Чтобы я больше такого не слышал. Неблагодарная. Не так я тебя воспитывал.

Воспитывал. Да ладно?! Примерно десять встреч за четырнадцать лет — это воспитание? Я сдержалась, кусая губу до крови, чувствуя солёный привкус.

— Договорились, Ярослава?

Я молчала, глядя на серое постельное белье. Прямо под цвет моей жизни. Идеально подобрано.

— ЯРОСЛАВА?! — рявкнул он в трубку, и я вздрогнула.

— Договорились...

— То-то же. Смотри у меня, и учись только на отлично, как договаривались.

Щелчок. Всё. Ни «как дела в школе?», ни «скучаю». Телефон в руке как будто стал весить тонну. Это была точка. Больше помощи ждать было неоткуда.

А характер мой, видимо, проявлялся в таких «ужаснейших» вещах. Например, в том, что я повесила слегка намокшие джинсы на горячую батарею в своей комнате, чтобы просушить, а не потащила в стиральную машину. Тамара вошла, увидела, и её лицо исказилось. Молча сняла джинсы и отхлестала меня ими по бёдрам. Тяжёлая, мокрая ткань больно била по коже.

— Чтобы знала, как в нормальном доме вещи по батареям развешивать. Деревня! В Мухосранске что-ли своем насмотрелась на такое? — прошипела она.