Разрешаю ненавидеть

Потом — в памяти только отрывки. Ромыч, неуклюже схвативший меня сзади, сжавший мои руки. Помню, как запах его пота ударил в нос.

Лапы Мона. Грубые, мерзкие. Они лезли под футболку, задирали её вверх. Шершавые пальцы впивались в кожу на боках, на рёбрах. Больно. Унизительно больно. Я лягалась изо всех сил, пыталась вырваться, издавала какие-то хриплые, нечленораздельные звуки. Один раз ногой угодила Мону по голени.

— А, сука! — Он аж присвистнул и с размаху пихнул меня плечом в полку. Я ударилась о бетон, из глаз посыпались искры от боли. — Дерзкая, блин, девочка стала, — прохрипел он, вытирая ладонью рот. — Как и говорил Аким. И правда, надо было веревочку принести.

Я помню звук. Чёткий, громкий в давящей тишине подвала. Зззз-зззз-зззз. Молния на моих джинсах. Он пытался её расстегнуть одной рукой. И его попытку... Попытку ладонью проверить, «готова» я или нет. Отвратительно. Холод его пальцев сквозь тонкую ткань.

Это закончится... это закончится... это закончится, — стучало в висках, как мантра, как последняя молитва. Я повторяла это про себя, зажмурив глаза, пытаясь отстраниться, уйти куда-то далеко, где этого нет.

И оно... закончилось. ТОГО, чего я так сильно боялась, не случилось. Не потому что они одумались. А потому что дверь снаружи дёрнули. Резко, сильно. И следом раздался раскатистый басистый голос, знакомый всей школе:

— Так, ну-ка откройте дверь, я вам попью в подвале пива, нашли место, в школе!

Иван Дмитрич, трудовик. Спасение!

Мон аж подпрыгнул.

— Блять!..

Ромыч сразу отпустил мои руки, начал лепетать.

— Нам теперь что... как же...

— Да заткнись ты, — шипел Мон, быстро застёгивая свою куртку и поправляя ширинку. — Ничего же не было. Че она нам сделает?

Потом он резко развернулся ко мне, схватил меня за подбородок, заставил посмотреть на себя.

— Слышь ты, дура, вставай. И не вякай. Только попробуй что-то сказать, и в следующий раз я уже закончу. Поняла?

Я молчала. Кажется, разучилась говорить. Язык прилип к нёбу.

Он встряхнул меня, как тряпичную куклу.

— Поняла ты или нет?!

Я просто кивнула. Механически. Голова болталась на шее.

Дверь распахнулась, впуская полосу яркого света из коридора, от которого заслезились глаза. Иван Дмитрич заполнил собой весь проём, смотря на нас тяжёлым взглядом.

Я выскользнула, прошла мимо него, не поднимая головы. Всё тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Слышала, как Мон за моей спиной включает дурачка:

— Иван Дмитрич, мы просто её напугать хотели, типа тут крысы...

Голос трудовика, раздраженный: — В башке у тебя крысы, Филимон.

Я не стала оставаться. Не пошла ни к классной, ни к директору. Просто вышла из школы на слепящее июньское солнце. Оно било в глаза, но не грело. Сколько это всё длилось? Три минуты? Пять? Десять? Вечность.

Я шла домой, и каждым шагом чувствовала. Чувствовала, как его лапы всё ещё прилипли к коже. Как шершавость его пальцев осталась на рёбрах. Как звук молнии отдавался в ушах. Я шла, и мне казалось, что все видят, все знают. Что на мне стоит клеймо.

Вот я дома. Тишина. Пустота. Меня выворачивает. Бегу к унитазу, и всё, что было внутри, выходит наружу. Несколько раз, пока не начинается сухая, мучительная рвота горечью.

Потом душ. Я выкручиваю ручку на максимум, вода становится почти кипятком. Стою под ледяными (как мне кажется) струями, которые на самом деле обжигают кожу до красноты. Тру тело жёсткой мочалкой, сдирая слой за слоем. Хочу стереть всё. Каждое прикосновение. Каждый след. Но я не чувствую боли от горячей воды или трения. Чувствую только то, что было в подвале. Оно под кожей. Его не смоешь.

Заворачиваюсь в халат, падаю на кровать. Лежу и смотрю в потолок. Мыслей нет. Есть пустота. В ней раздается только эхо: «веревочку... видеоотчёт... Аким...».

Телефон вибрирует на тумбочке. Дёма. Я смотрю на его имя на экране, и мне становится ещё хуже. Я не могу. Не могу сейчас ничей голос слышать. Сбрасываю. Он звонит снова. Сбрасываю.

Пишу ему сообщение, пальцы еле слушаются:

Я: Голова раскалывается, встретимся завтра, ок?

Он отвечает почти сразу:

Дёма: Океюшки. Держись, Ярик. Зайду к тебе вечером?

Я: Неееее. Просто посплю.

Вру. Я, наверное, не усну.

Ближе к десяти вечера приходит сообщение. С неизвестного номера.

Только попробуй проболтаться, Барби, и тогда дело будет закончено. Не проболтаешься — никто тебя больше не тронет, будешь жить спокойно.

Читаю. Потом еще раз. Какая-то странная отстранённость накрывает. Это он. Акимов. В этот раз боится писать со своего аккаунта. Умный мальчик. Ведь это больше не школьные проделки, это уже... опасно. Это пахнет уголовкой.

Барби. Его прозвище мне.

Встаю с кровати. Подхожу к стулу, на который сбросила всю одежда — футболка, джинсы, бельё. Смотрю на неё. На эту ткань, которая была на мне, когда... Мне становится дурно. Я хватаю большой чёрный пакет для мусора, сгребаю в него всё, даже носки. Завязываю намертво.

Одеваюсь во что-то, беру пакет и выхожу из квартиры. Спускаюсь, выкидываю его в контейнер. Чёрный пакет исчезает среди других таких же. Просто мусор.

Стою, смотрю на контейнер. Жаль, себя я выбросить не могу.

Потом разворачиваюсь и иду обратно в подъезд. Но не на пятый этаж. Поднимаюсь чуть выше, до последнего пролёта, где узкая, покрашенная зелёной краской дверь ведёт на чердак. А оттуда — на крышу. Я знаю, где спрятан запасной ключ от люка — в щели под обшивкой вентиляции. Дёма как-то проследил за старшей по дому, когда та отдавала ключи ремонтникам. Кажется, это было в прошлой жизни.

Открываю. Лестница скрипит. Выползаю на плоскую, залитую лунным светом крышу. Ночной воздух прохладный, свежий. Бердск внизу — тёплое море жёлтых и белых огоньков.

Красиво, блин.

Подхожу к самому краю. Заглядываю вниз. Высоко. Достаточно. Асфальт внизу кажется таким твёрдым.

Почему так? Ну вот что, что я сделала? Родилась? В этом моя вина? Почему одни, даже за самые страшные вещи, не несут никакой расплаты, остаются чистыми, уезжают на соревнования, поступают в университеты? А другие... вот так. Как будто с самого начала где-то стоит галочка «страдать». У меня просто по умолчанию не может быть всё нормально. Не знаю, я проклята или просто родилась на свет неудачницей.

Глубоко вздыхаю. Закрываю глаза. Чувствую, как легкий ветер шевелит волосы.

А потом... Потом я просто медленно, очень медленно сажусь по-турецки, подальше от края.

Я никогда не смогу так поступить. Никогда. У меня есть Мира. Она проснётся завтра, будет мне звонить и называть Яя. Есть Дёма, отец... Ну, ладно, с отцом не самый сильный аргумент. Но он есть. И даже эта корявая жизнь — она моя. Я её не отдам. Это было бы окончательным поражением. А я, чёрт возьми, не проиграла.

Слышу резкий звук — хлопок крышки люка. Она откидывается с треском. И оттуда выскакивает Дёма. Он весь взъерошенный, в растёгнутой футболке, волосы стоят дыбом. Дышит так, будто бежал стометровку. Его лицо бледное, глаза выпучены от ужаса.

— Т-ты... чего тут? — выдыхает он.

Я смотрю на него спокойно. Наверное, слишком спокойно.

— Сижу.

— Сидишь, — повторяет он глупо, его взгляд лихорадочно скользит по мне, по краю крыши за мной.

— Ну, ты ж видишь.

— Ты же не... в смысле... ну нет же? — Он делает шаг ко мне, осторожный.

Я слабо улыбаюсь. Хотя получается криво. — С ума сошёл? Нет, конечно.

— Не знаю, — говорит он честно, и в его голосе такая боль и страх, что мне становится стыдно. Стыдно за то, что я его так напугала.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Увидел с улицы, э-э-э, — он отводит взгляд, мнётся. — Домой шёл.

— А я думала, ты дома.

— Ну, я это... в магазин выходил, — врёт он не особо хорошо, но приставать с распросами, где он был, мне не хочется.