Золото и сумрак

– Плохо спал, потому выгляжу неважно. Да и дорога еще из тела не вышла.

Род молча положил нож на стол и скрестил руки.

– Ты точно в порядке? – спросил на этот раз Габи, провожая меня тревожным взглядом. Видимо, выглядел я совсем неважно.

– Хватит кудахтать, как наседки, – фыркнул я, с трудом стянув сапоги. Затем растянулся на жесткой койке, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза.

Сон пришел не спокойный, урывками. Я ворочался, скрипя старыми досками, когда луна уже перекатилась через середину неба. Руны так и не замолчали, продолжая монотонно зудеть. От этого в теле застряло отвратительно липкое чувство, словно деготь, оно растекалось под кожей, в венах и жилах. Дышалось тяжело, воздух в комнате был спертым, но подняться, чтобы открыть окно, не хватало сил. Остальные спали, не хотелось их тревожить. К тому же меня сильно знобило. Я покрепче закутался в одеяло и уткнулся лицом в мокрую подушку, чтобы заглушить стук зубов. Когда стало немного легче, я вновь провалился в дрему.

Разум терзали лихорадочные сны. Бессвязные и бредовые.

Я видел королевские стяги Койгнавена и город, очень похожий на Тиринваль. Он тянулся вдоль широкой реки под ночным небом. По его улицам текли тени. Когтистые силуэты на крышах, смазанные чернильные следы в переулках, клубы дыма над площадями. Сеть отголосков опутывала город, как гигантская паутина, и я стоял в ее центре.

Среди десятков теней и сотен нитей выделялась одна, которую я сразу узнал. Эхо эремы переливалось багряным и золотым, словно пламя свечи. Оно звало, манило. Демон внутри завошкался. Я не успел даже подумать удержать его, как он рванул тело вперед. Рука схватила эхо с животной жадностью.

Картинка окружения оборвалась в тот же миг. Я ощутил себя непривычно, будто запертым в чужую плоть. Моргнул и понял, что действительно видел не своими глазами.

Передо мной стояла служанка. Хрупкая простушка с кувшином вина в руках. Она улыбалась. Было в ней что-то слишком доверчивое. Служанка наполнила кубок. И, прежде чем я успел прикоснуться к напитку, склонилась ближе. Теплые губы коснулись моих. Шепот, обволакивающий и сладостный, проникал в самое нутро. Ее руки скользнули по плечам, губы – к шее. Каждое прикосновение жгло, как наяву.

А потом дыхание девушки стало холодным, улыбка шире. Девица таяла, растворялась, превращаясь в демона. Лицо исказилось в коварную маску, глаза наполнились огнем, и из-за спины вырвались огромные черные крылья.

Смех. Резкий, режущий.

Пламя объяло все вокруг. Я тонул в нем, чувствуя, как тело ломается, будто кукла из сухого дерева. А демон внутри ликовал, бился в безумном экстазе. На мгновение показалось, что он вот-вот сорвется. Я кричал во все горло, но не издавал и звука, а слух заполнил женский смех, долгий, торжествующий.

Я вырвался из сна рывком, словно меня вытолкнули на поверхность ледяной воды. Резко сел, хватая ртом воздух. Горло разрывал беззвучный крик, который я не сразу осознал своим. Сиплый, сдавленный, будто вытягивающий душу.

Тело било дрожью. Пальцы едва слушались. Казалось, огонь из сна не угас, а продолжал жечь, растекаясь по коже. Я сбросил прилипшее к мокрому лицу одеяло.

Перед глазами еще вспыхивали отблески. Женские губы. Шепот. И пламя. Всепожирающее пламя, в котором я умирал, слыша смех.

Я стиснул зубы до боли. Это было не просто игрой больного воображения. Эхо. Настоящее, живое. Оно вплелось в сон, как золотая нить в дорогой гобелен.

Я коснулся… Коснулся, мороед подери!

Мысль билась в висках, как молот о наковальню. Потому что я знал, что касаться эхо сильного демона все равно, что преподнести ему свою волю на золотом блюде. Эти существа не люди, им не нужны клинки, топоры и доспехи, чтобы доказать свою силу. Они делали это иначе, на уровне, о котором большинство людей вообще не имеет представления, а значит, управлять или бороться тоже были не в состоянии. И мой демон это знал…

– Скотина! – прошипел я и упал обратно на подушку с неприятным осознанием – я в заднице.

Ну уж нет. Не получится из меня марионетки!

Рывком поднялся с кровати. Почти на ощупь добрался до двери. Тело лихорадило, жгло светом с новой силой, видимо, от влияния эхо, но ноги настырно плелись по коридору. Во дворе я с трудом набрал немного колодезной воды. Руки тряслись, когда занесли ведро над головой. Лед, пробежавший по коже вместе с потоком, на мгновение вернул ясность ума, однако не избавил от жара.

– Не твое… – сквозь зубы бормотал я, цепляясь за собственный голос. – Я не стану слугой темной твари. Сдохну, но не стану.

Я упал на колени прямо там же, у колодца, сложил ладони и зашептал молитвы. Все, какие только вспомнил. Я спешил, повторял их снова и снова, пока не сбился, и дыхание не стало рваным.

Ответом был смех. Он рассыпался эхом, сладостно и тихо отзываясь в голове. Я ударил кулаком в грудь, будто силой мог выбить его из себя.

– Не смей! – вырвался сорванный хрип. – Не смей, тварь!

Но голос не исчез. Лишь менялся. То звучал, как тягучий шепот, то оборачивался насмешкой.

Я стиснул зубы так, что в ушах зазвенело. Эхо точно проникло в мое сознание, но совсем немного. Мне повезло, есть шанс избавиться без последствий. Но если поддамся хоть на мгновение, не смогу очистится. Тогда ни молитвы, ни холод, ни сталь уже не вернут меня прежнего.

Я снова набрал воды и окатил голову ледяной волной.

***

Рассвет понемногу высвечивал небо. Раннее утро встретило меня влажным холодом каменных стен и дымом от первых очагов. Город снова просыпался.

Я шагал вдоль полупустых улиц, стараясь слиться с редкими прохожими. На углу, возле колодца, я заметил двух стражников. Те говорили быстро, горячо, и лица их были бледнее мрамора.

Я замедлил шаг чисто инстинктивно.

– Слыхал? – один из них, высокий и сутулый, наклонился к другому. – Гравви этой ночью… того. Демоны, говорят.

– Демоны, как же, – пренебрежительно хмыкнул второй, сморщился и зло сплюнул. – Он таким занимался да с такими водился, что не мудрено. Зажрался поди, нажил врагов, вот и результат.

– Да не скажи, брат. Его нашли чуть за полночь. Вроде, живой, но будто и нет. Глаза пустые, рот ни звука не издает, даже не мычит. Незадолго до того слышали, как он орал на кого-то из слуг. Час – и от человека не осталось ничего, кроме оболочки.

Я сорвался с места, едва стражник договорил. Ноги сами понесли, камни били по подошвам, дыхание срывалось, но я не замедлял шаг. Образы ночи, жгучие и вязкие, будто смола, снова всплывали из памяти: служанка, вино, ее губы, превращение в демона и коварный смех, а потом – пламя. Это был не сон. Я был там, смотрел глазами этого мужика.

Горло сдавило от внезапного понимания: демон не просто рвался наружу. Он стал проводником, окном, через которое мне пришлось увидеть смерть. Если бы только раньше понял…

Я влетел в трактир, захлопнув за собой дверь. Комната встретила недоумевающими взглядами всех троих охотников.

– Командир, ты будто призрака увидел, – хмуро заметил Габи. – Что случилось?

Я провел ладонью по лицу, заставляя себя взять дыхание под контроль. Сказать правду? Что видел смерть купца так же явственно, как свою? Нет. Будут вопросы, а на них нет ни времени, ни желания отвечать.

– Местный купец, – сказал я, стараясь звучать ровно. – некий Гравви. Его не стало ночью. По слухам, опять странная болезнь.

– По слухам? – Род резко поднял голову, в его голосе сквозило недоверие.

– Я чувствую эхо в городе. Намного отчетливее, чем прежде, – пальцы сжались так, что ногти впились в ладонь. – Думаю, это тот же демон, что сгубил Овернаса. Эрема.

– Значит, идем к этому Гравви, – коротко бросила Мари. – Нужно взглянуть на него, пока следы свежие. Возможно, удастся помочь или найти хоть какую-то зацепку.

***

Когда мы вышли к особняку купца, туман обвивал улицы так плотно, словно пытался удержать город в плену.

Особняк Гравви стоял мрачным курганом, в окнах еще виднелись горящие свечи. У ворот в кучу сбились несколько слуг, испуганных до смерти. Остальные, как оказалось, разбежались еще ночью, когда стены сотрясались от криков и грохота. Что случилось, никто, разумеется, не знал. Или не говорил.

Я спешился последним, чтобы остальные не видели слабости. Каждое движение давалось все тяжелее. Демон молчал, но руны не унималась, как и лихорадка. Меня бросало в жар, потом в холод, а сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из замученного тела.

Мы шагнули в тишину особняка. Не ту, спокойную, что бывает в богатых домах по ночам и утрам, о, нет. Эта пропиталась тьмой.

В нос ударил странный запах. Вино, пряности, к которым примешалось что-то еще. Тяжелое. Сладковатое. Разливающее по жилам гробовой холод.

И в следующем коридоре мы нашли ответ.

Два тела. Вернее, их части. Лоскуты плоти, переплетенные между собой таким узлом, что не разобрать, где заканчивалась одна часть человека и начиналась другая. Среди мяса торчали кости, иногда целые, но чаще обломанные, кожа натянута кусками, а лицо – сплошная маска ужаса.

Я опустился на колено, провел пальцами по застывшей плоти, черным набухшим венам. Она была неестественно сухой, словно выжженной изнутри.

Кто мог одолеть их? Стража?

Взгляд скользнул по рваным ранам одного и раздробленному черепу другого.

Нет, такие увечья не смог бы нанести человек. Твари напали на другого демона или он на них? Но зачем? И почему именно в доме Гравви?

Я зачерпнул немного демонической силы, сморщившись от жжения рун, и перед глазами завихрились нити эхо. Двое. Одно, багряно-золотое, знакомое. Второе, более отчетливое, черное, клубящееся практически в каждом углу. Обладатель этого следа часто бывал в особняке.

Быть может, Гравви заключил какую-то сделку?

– Твою мать… – выругался Род, запнувшись об ошметок монстра. – Чтоб вы еще раз сдохли, уроды.

– Это не демоны, искаженные люди, – сказал я тихо.

Габриэль сглотнул.

– Люди? Кто же мог их… так?

– Кто-то, кто играет с материей и душами, как с глиной.

В груди кольнуло неприятное предчувствие.

На такие фокусы способен далеко не каждый. Неужели разумные из обители Мрадагара? Но это все равно не дает ответа на вопрос, почему именно здесь, в особняке Гравви, у всех на виду? Они что-то не поделили?

Я снова вгляделся в эхо. Нет, оба демона ушли невредимыми.

– Я нашла, – крикнула Мари из дальней комнаты.

Мы вошли в кабинет, который я сразу узнал. Гравви сидел в кресле, обмякший, как тряпичная кукла. В глазах мутная пустота, по раскрытым губам текла слюна, а бледное лицо не выражало ничего, кроме животной тупости. Я тронул его за плечо. Купец безвольно качнулся и чуть не рухнул на пол, если бы я не подхватил.

– Ну и боров, – вырвалось от тяжести.

Мари приложила к его голове ладони, окутанные слабым свечением, закрыла глаза, зашептала молитву, а затем тихо сказала:

– Он выжжен изнутри. Я не смогу помочь.

– Эрема, – прошипел Габриэль.

Мариана положила руку мне на плечо.

– Ты же тоже почувствовал это? Очень сильную тьму.

Я кивнул, откинув неподвижную тушу купца обратно в кресло.

– Мы гонимся за тенью. И пока доберемся, она сожрет полгорода, – ворчал Род. – Идем к отцу Дамиану. Сегодня.

– Нет, – слишком резко ответил я.

– А что не так?

– Не нравится он мне…

– Что-то я не припомню священника, который бы вызвал у тебя восторг, – сказал Габи.

– Нет, тут другое, но я не знаю, как объяснить. Интуиция.

Мари вновь тепло коснулась моей руки.

– Арден, Род прав. Ситуация складывается не в нашу пользу. И нам повезло, что мы встретили человека, готового помочь. Нужно рассказать ему, что в столице орудуют очень сильные демоны. А то и не один, – она осмотрелась, будто кто-то из слуг рискнул бы прийти в особняк, где ночью бились мрадагарские выродки.

Я не ответил. В душе все клокотало от протеста. Тошнота поднималась, стоило только вспомнить спокойные глаза священника, которыми он видел всех насквозь. Однако силы были на исходе, потому я больше не стал спорить.

– Ладно, будь по-вашему.

Глава 5. Исповедь клинка

Лиара

Тронный зал вновь встретил меня холодом. Я опустилась на колени перед высоким троном.

– Семиона Гравви больше нет, повелитель. Его дух заключен в собственном теле. Его богатства, имя, наследие, все будет разрушено на его глазах, и он ничего не сможет изменить. Беспомощное наблюдение краха – вот его ад.

– Ты превосходно справилась, Лиара. Как всегда.

Я почувствовала, как в груди вспыхнула искра гордости, но тут же задавила ее. Это не похвала, а констатация того, что инструмент сработал как должно.

– Но я вижу в тебе сомнение, – голос владыки ударил кнутом.

– Это лишь тень маски смертной. Я слишком долго носила чужое лицо.

Повисла тишина, не позволяющая мне вдохнуть. Молчание Князя пугало больше слов.

– Ложь, – наконец произнес он. – Ты растеряна. И я хочу услышать, почему.

Внутри все сжалось.

– Повелитель, служить вам – высшая честь и лучшая награда для меня. Однако поручение, связанное с седьмым принцем…

– Детей должно воспитывать, Лиара, – перебил Князь.– И именно тобой я преподам урок мальчишке.

– Урок?

– Да. Я давно знаю о его увлеченности тобой. И вижу в этом плохие последствия для Мрадагара. Чтобы узнать опасность пламени, достаточно лишь раз обжечься.

Сердце зашлось бешеным ритмом, а пальцы невольно сжались в кулак от догадки.

– Вы хотите, чтобы я предала доверие Каэлиса?

– Достаточно будет сомнения, – в голосе Владыки мелькнула тень усмешки. – Я хочу, чтобы он узнал, какова цена привязанности к тому, над чем у него нет власти. Сомнение толкает к ошибкам. Ошибки становятся ранами, которые никогда не затянутся, с ними придется жить. Если Каэлис справится с моим испытанием – закалится. Если нет, мир избавится от глупца.

Я склонилась в поклоне, настолько низко, что лоб коснулся пола.

– Я исполню вашу волю, повелитель.

Когда массивные двери зала сомкнулись за моей спиной, мне показалось, что я вывалилась не в коридор, а в пасть чудовища. Мраморные стены тянулись вверх, будто собираясь сомкнуться надо мной.

Я застыла, а хотелось бежать прочь, прихватив с собой все самообладание.

Стать сомнением Каэлиса. Его слабостью.

Сама мысль об этом претила. Никогда еще приказ владыки не встречал во мне такого сопротивления. Но почему? Вопрос, на который я не хотела знать ответ.

– Оружие не имеет права желать, – напомнила я сама себе. Тихо и совершенно неправдоподобно.

Я уже развернулась, чтобы уйти, как вдруг услышала голос:

– Князь любит беседовать с тобой. Будто у пустой оболочки может быть что-то достойное его внимания.

Из тени выступила Серана, одна из тех немногих, кто поддерживал амбиции Каэлиса. Я напряглась, но не позволила себе дрогнуть.

– Завидно?

В ее холодной усмешке мелькнула тень презрения.

– Зависть удел слабых. Я служу Каэлису верой и кровью, а ты… – Серана задумчиво прикусила коготок указательного пальца, – ты всего лишь очередная игрушка. Сегодня интересна, завтра – пыль под ногами.

– Знаешь не понаслышке?

Серана шагнула ближе, заставив меня опустить руку на рукоять кинжала.

– Приятно видеть испуг в наглых глазах мелкой выскочки. Особенно, когда они так близко, – она опустила взгляд ниже, на мое горло. – Если бы я решила тебя убить – хватило бы доли секунды.

– Осторожнее, дорогуша, – прошипела я, – в обители Князя угрозы его лучшему орудию могут не так понять.

– О, я очень осторожна. А вот ты даже не думай помешать Каэлису на пути к триумфу. Рискнешь, и я буду первой, кто разорвет твою глотку.

Она резко отстранилась, полоснув меня ледяным взглядом, и растворилась в тени.

Я ещё долго стояла в тишине, будто притворилась куском мрамора среди колонн. Затем развернулась и двинулась прочь от приказов и угроз.

Портал открылся бесшумно, с тонким треском воздуха. Я шагнула в черный проем, привычная вязкая темнота облепила тело, и следующий вдох я сделала уже в Тиринвале.

Дом встретил знакомым уютом и легкой запущенностью по меркам смертных. Низкие потолки, скрипучие половицы, масляная лампа, которую я всегда оставляла зажженной. Приятная тишина, в которой можно позволить скинуть с себя не только одежду, но и чужие ожидания.

Ночь за окном показалась гуще обычного. Я села в темноте дальнего угла, слушая, как старые балки над головой поскрипывают от ветра. Хлипкий домишко дышал вместе со мной. Тихо, словно боялся, что все наши тайны вылетят в окно беспокойными пташками.

Сомнения.

Я всегда знала, что они хуже предательства. Предатель совершает подлость, но его решение ясное и окончательное для него. А сомневающийся… он рушится изнутри. Превращается в труху, как сломанное в шторм дерево, медленно и незаметно.

Я провела рукой по холодной щеке.

Стать сомнением.

Какая тонкая ирония. Мне приказано стать тем, чего страшилась сама.

Я зажмурилась, но образ все равно всплыл в сознании.Каэлис. Слишком прямой взгляд, слишком громкие слова, слишком жгучее желание доказать, что он больше, чем седьмой принц. Да, в нем было тщеславие, гордыня, иногда слепота. Но не подлость. Не та порочность, что течет в жилах многих других. Он хотел подняться сам, хотел завоевать право быть признанным.

Все, что я должна была видеть в Каэлисе – мишень, объект для манипуляции, задание. Но вместо этого видела живое, упрямое пламя. Тот редкий огонь, что не гаснет ни под насмешками, ни под угрозами.

Может, именно поэтому Князь и выбрал меня? Чтобы я принесла этот огонь к его ногам и затушила, как недотлевший уголек.

Разве Каэлис заслуживал, чтобы я стала каплей яда в его чаше?

Он мог ошибаться, мог стремиться к тому, чего не удержит. Но ломать его через предательство, значит вырвать сердце и оставить пустую оболочку. А разве пустая оболочка – достойный преемник?

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нет, я не оправдывала Каэлиса, не идеализировала его. Я прекрасно знала о каждой его слабости и недостатке. Но именно потому не могла заставить себя увидеть в нем жертву.

Я прикрыла глаза, когда в груди неприятно кольнула досада. Оружие не должно жалеть. Не должно сравнивать, сопоставлять, искать оправдания.

Но, проклятье, я слишком долго знала Каэлиса, слишком часто слышала его голос, слишком близко видела глаза. И в этом вся беда. Потому что каждый раз, когда я думаю о приказе, внутри меня возникает трещина. Но, может, именно эта трещина не дает мне окончательно превратиться в безликую тень? Может, в этом и кроется коварная ирония: Каэлис стал для меня не целью, а якорем, удерживающим от пустоты?

Я оттолкнулась ладонями от коленей и поднялась.

Да, для Князя я всего лишь инструмент. Но Каэлис… Каэлис был тем, кто впервые заставил меня задаться вопросом: что, если я не просто орудие?

Я встала, прошлась по комнате, едва не сбивая ногой табурет. Ушла в тесную кухню, где пахло пряными травами, что сушились у окна. На полке лежал хлеб, черствый, как моя жизнь, но я все же отломила кусок и положила на тарелку. Взяла кувшин, налила вино в чашу, наблюдая, как оно тянется по ее дну. Затем зажгла свечу. Пламя вспыхнуло, дрогнуло, и мне показалось, что оно повторяет мои собственные мысли – колеблется, но не гаснет.

Я села за стол. Взяла хлеб в руки, но так и не смогла заставить себя откусить ни крошки. Вино обожгло своей терпкостью горло, не дав наслаждения. Все стало каким-то пустым и безвкусным.

Оружие не должно думать. Оружие не должно чувствовать.

Я повторяла эти слова снова и снова, как молитву. Но чем больше старалась в них поверить, тем яснее понимала –ложь.

Я больше не была пустой. Даже если пыталась убедить себя в обратном. Иначе почему каждое слово Князя сегодня резало так глубоко?

Я подняла глаза на колеблющееся пламя свечи и закрыла их, сжав чашу настолько, что она заскрипела.

– Клинок оказался с дефектом, – прошептала я.

***

Я вздрогнула, когда первый утренний свет коснулся лица. Шея затекла, руки онемели. Я даже не сразу поняла, где нахожусь. Взгляд упал на деревянный стол, пустую чашу, огарок свечи, растекшийся мутной каплей.

Я провела рукой по лицу, смахивая остатки сна. Одернула платье, накинула на плечи плащ. Нужно заглянуть в храм. Нужно увидеть Каэлиса прямо сейчас. Слишком многое рушилось внутри меня, и оставаться в одиночестве значило позволить сомнениям укорениться.

Я задержалась у двери всего на миг. Вдохнула утренний воздух, пахнущий сыростью и свежим хлебом. И только тогда шагнула наружу, в город, где уже просыпалась столица.

Ночной туман медленно рассеивался, открывая мостовые, как будто город дышал. На перекрестках стучали копыта, первые подводы с хлебом и овощами тянулись к рынку. Женщины спешили к колодцам, мальчишки босиком бегали наперегонки, звонко перекликаясь.

Шаг за шагом, город менялся. Узкие улочки с кривыми ставнями остались позади. Каменные мостовые становились чище, лавки богаче, запахи резче. И над всем этим поднимался храм Истины.

Его башни сияли в утреннем свете, словно сам рассвет нашел там пристанище. Белый мрамор отражал небо, а витражи переливались багрянцем и золотом. Здесь не слышалось ни криков, ни грубого смеха, только тихий шелест шагов и звон колокольчиков, которыми служители созывали первых прихожан.

Я остановилась у подножия лестницы, ведущей к главным вратам. Посмотрела вверх.

Маска должна быть цела. Голос ровен. Взгляд неподвижен.

Зал был полон. Люди сидели рядами, кто-то шептал молитвы, кто-то просто молчал опуская голову, будто надеялся спрятаться. Я заняла место на дальней скамье. Отсюда можно было видеть весь зал, и в то же время оставаться незаметной.

Каэлис стоял у алтаря. Его голос был назидательный и ровный, наверное, поэтому даже самые уставшие лица замирали в благоговейном внимании. Сегодня Каэлис говорил не о законах и не о наказаниях – он говорил об огне, который нужно пронести через испытания. О том, что истина не только карает, но и дает путь.

В его движениях не было высокомерия, которое я привыкла видеть у большинства служителей. Не было и холодной отрешенности. Он вел проповедь так, будто каждый из тех, кто сидел в зале, действительно имел значение. Будто он и правда верил в этих людей больше, чем они сами.

Грудь снова сдавило.

Стать сомнением.

Приказ напоминал о себе против воли, словно камень, вбитый в череп. Я сжала пальцы до боли. Принц поднял взгляд, обвел зал глазами. Я опустила ресницы, будто боялась, что он сразу увидит то, что творилось в моей голове.

Я должна оставаться оружием. Но, проклятье! Как же тошнит от фальши собственных слов!

Проповедь подошла к концу. Люди еще долго не расходились. Кто-то тянулся к Каэлису, чтобы задать вопрос, кто-то просил благословения, кто-то просто хотел коснуться его руки, словно в этом был залог спасения.

Я оставалась на своем месте, не двигаясь. Хотелось раствориться в тени колонны, уйти незамеченной. Но взгляд Каэлиса все же нашел меня.

Сердце дернулось.

Он быстро завершил разговор с прихожанами и, вопреки ожиданиям, не ушел вглубь храма, а направился прямо в мою сторону. Я подняла глаза только когда увидела носки его обуви в шаге от себя.

– Здравствуй, Лиара, – тихо произнес Каэлис, и в голосе совсем не было удивления, видимо, он знал, что я здесь с самого начала. – Не думал увидеть тебя так рано.

– Я… – слова застряли в горле, пришлось усилием вытолкнуть их наружу. – Хотела услышать твою проповедь.

Каэлис улыбнулся, чуть устало, но по-особенному тепло. Сел рядом, не заботясь о том, что кто-то мог видеть.

– Это редкость. Ты обычно держишься подальше от таких собраний.

– Иногда полезно посмотреть, во что верят другие.

– А ты во что веришь?

Я прикусила губу. Хотелось ответить привычной остротой, холодом или равнодушием. Но слова почему-то не складывались.

– Я сомневаюсь.

Каэлис кивнул, словно услышал нечто само собой разумеющееся.

– Сомнение – не враг. Оно нужно, чтобы вера имела цену.

– Но сомнение разрушает.

– Только если оставишь его без ответа.

Время будто растянулось. Солнце пробивалось сквозь витражи, рассыпая цветные искры по мраморному полу. Люди постепенно расходились, оставляя за собой тихий гул голосов. И мне казалось, что в пустоте зала слышно, как стучит мое сердце.

– А у тебя есть ответ? – спросила я вдруг.

Каэлис слегка нахмурился.

– На сомнение?

– Да. Ты столько говоришь о вере, о том, что она ведет вперед. Но разве у тебя никогда не было мгновений, когда ты… не был уверен? Когда казалось, что все рушится?