Золотой миллиард 2

Прокопьева через стекло кивнулаСуровину.

- Доктор говорит, ваш компаньонвыживет.

- Что нужно? Я все сделаю, - рухнуластена.

- Сейчас мы вернемся в мой кабинет: выописывайте кто с вами был и все, что случилось в России. Мне нужны имена. Техдвоих, что ушли тоже и их описание. Потом отдельно пишите письмо генералуЛоутону, и согласие на процедуру очистки. Дело в том, что в Башкирии, где мы«осматривали» достопримечательности обнаружен очень опасный подвид купира, заражениенаступает после пяти суток контакта с зараженным. Наши технологии позволиливыработать только одну систему очистки крови: вас погрузят в ванну, введут вкому на три дня, ровно столько в вас будут вводить лекарство. К тому времени мыуже получим ответ от генерала и обсудит с ним условия вашего освобождения. Вашиспутники получат всю необходимую медицинскую помощь, питание и крышу надголовой.

- Ик – ик – ик, - заикал Виталя, пробубнил,- да что ж такое!, - и ушел попить водички.

- Я согласен, - ответил блондин.

- Кстати, расскажи мне про хозяинаВинчестера, и приготовился выслушать историю, которая по факту его не сильновпечатлила.

Часа через два, покончив с «туристами»,отправив Жоре рапорт о Джеке Гордоне, может действительно какая-то важная птицаи его жизнь полковник штаба оценит во что-то большее, чем болванка дляиспытаний нового протокола и после подписи, подготовленных на подпись бумаг онис Виталей спустились в подвал пообедать. За последнее время подвалпреобразился. Здесь они больше не опрашивают суррогатов, после появления здесьмаленькой девочки это стало неудобно. Подвал – это и облагороженная гостиная, ипросторная столовая, и детская игровая, и учебная комната, и да – двепросторные спальни с маленькими окошками-прорезями наверху здесь тоже имеются.Подальше от женского, стерильного уюта в свой собственный, исключительномужской. А скоро на стене будет висеть настоящий Винчестер рядом с винтовкойМаузера, «трехлинейкой» и коллекцией холодного оружия под стеклом, чтобы Аня непорезалась.Саня хотел притащить медвежью шкуру, но это же вообще нафталин. Оночень хотел, поэтому они сошлись на компромиссе и мужскую берлогу украсилочучело лисы, ворон и мотоциклетные шлемы времен Второй мировой войны из музея.Виталя где-то выменял за кусок говядины Зингеровскую швейную машинку с ножнымприводом и пару раз учил Аню шить. Она не вдохновилась, а так было бы удобно –сидит, шьет, хоть чем-то полезным занимается. Дать ей волю ходила бы по пятамза Ван Гогом и Менделем или они за ней.

Рабочая зона переместилась в здание бывшегохлебного завод, Львовский тоже много кого перевез по соседству и вот-вотначнется строительство теплого перехода, необходимого зимой. Если все пойдетнормально, то зимы не будет, но знать об этом будут только два человека.

Еще Виталя собирался развести кухню водном из закутков. Они с Щукиным его поймали, когда по приказу Витали в подвалтащили электрическую плиту, электрогриль, йогуртницу, два тостера, микроволновку,холодильник, еще какие-то миксеры-шмиксеры и керамическую плитку. Всё, кромеплитки ему позволили спустить вниз с условием, что готовить он будет толькоесли кухня выйдет из строя. В подвал спускается кухонный лифт, раньше бывшийгрузовым лифтом – это они случайно выяснили. Здание старое, хоть иотреставрированное. Изначально оно использовалось в том числе, и как склад. Нанем кухонные работники цивилизованно доставляют им заслуженный праведнымитрудами завтрак, обед и ужин по расписанию советского человека.

На обед к ним присоединился ДенисБоров. Гости у них бывают частенько, тот же Жора когда штабных захватит – непротолкнуться, поэтому стол они поставили широченный из массива, покрытый лакоми естественными изгибами и рисунком. А на сиденья достали скамейки на тризадницы. Все вместе смотрелось хорошо.

- Обед, - сказал Суровин спустившисьвниз, - Аня, мыть руки, за стол.

- Дада, мы уже заканчиваем. Потомдопишешь две строчки, - скромненько сказал щуплый Савва и, держась ближе кстеночке, направился к выходу.

- А ты что это с нами не отобедаешь?!,- пьяным голосом громко заявил Щукин, читающий в кресле под торшером Достоевского.

- ООооо, - протянул Гофман, - что этотак?

- Есть что-то подозрительное в Савве:он никогда с нами не отобедает. Может, в тайне он нас ненавидит, - едва понятнодополнил свой выпад в сторону Саввы Александр Щукин. Это уже мозг Суровинасобрал из сказанных слов смысл.

-Отставить! Тебе ночью Горнова встречать, - приказал Суровин.

-Жара эта достала! Я немного. Достоевский – тяжелый писатель. Что творилось-то? Чтотворилось. Мы еще в хорошее время живем, - собрался с мыслями и более-менее разобравшисьс заплетающимся языком внятно сказал Щукин, - два часа посплю и буду какстеклышко.

- На прошлой неделе он тоже наквасился,- сдал Боров и поставил на стол .

- Пора провести воспитательную беседу овреде пьянства, тем более при ребенке, - тихонько заметил Виталя и повел Анюмыть руки.

- Да, - задумчиво подумал Суровин, -может у него что-то дома случилось? На него совсем не похоже: втихую, в одногоупотребить до невнятного разговора. Хотя признаться Саня жару вот совсем нелюбит, прошлым летом он мог из-за жары накатить, если что подворачивалось. Ктому же ведет себя под этим делом прилично. Пожалуй, на воспитательную беседуне «накапало». Выходной же у человека. Между делом, деликатно, чтобы неоцарапать мужскую гордость попросить отдыхать в дальнем конце берлоги, не вобщем «зале», где проходят занятия.

- Так я могу идти?, - тихо спросилСавва.

- Конечно, со своими тебе привычней.Если хочешь, стол большой – оставайся, - отпустил его Суровин.

- Да, благодарю. Мне, правда, привычнейнаверху, - скромно улыбнулся Савва и потопал наверх, побаивающийся Суровинапосле того случая, когда он чуть пальцы ему не отрезал.

- У женщин есть один большой плюс, -философски сказал Саня, отложил книгу и пошел за стол, по пути отодвинув заторшер банку с соком, в которой надо полагать по последствиям плюхалось чтопокрепче фруктового напитка.

- Только один?, - усмехнулся Боров,убедился, что Аня не слышит и добавил, - как минимум два больших плюса испорные преимущества.

- Они – оптимисты!, - заявил Саня имедленно, проверяя координацию сел на скамью, - паутина жрет урожай, а они ищуткрасивую посуду, триста двадцать два человека погибли – они шьют новые платья.Они всегда находят повод для радости! Без них мы бы померли от тоски. За это мыи любим, наверное, ну и за грудь тоже. К груди нас тянет, потому что грудь насвыкормила. Так? Это инстинкт. Или всё-таки красота?

- Я за красоту, - сказал Боров.

- Поддерживаю, - согласился Суровин испросил, - Ты что сегодня один? Где твои?

- Отправил в психиатрию. Отзвонились.Док предлагает трех дам на протокол. Львовский же взял двух женщин. Какпрошло?, - спросил Денис. Сверху зашевелился и поехал кухонный лифт.

- Плохо. Женщин не берем. Львовскийговорит – женский цикл мешает. Одна во время протокола истекла кровью, причинусмерти второй установить не удалось. А женщины в возрасте все равно непереживут. По целевой аудитории сколько?

- Тридцать два, - тихо ответил Боров имногозначительно посмотрел на Суровина.

Тридцать два неудачливых самоубийц –это очень много. Не выдерживают люди, кто послабее – косит, у кого психикапоустойчивее тоже не могут спокойно жить по соседству с купировской паутиной.После возвращения Джеки на историческую Родину пять дней шел дождь, били жуткиемолнии и крупный град. Еле удалось успокоить Аню. За это время паутина загадилапашни в два гектара.

В мужскую берлогу вошли две хорошенькиеженские ножки, приходящие сюда в неизменно хорошем настроении и строго порасписанию. Красавица Юля в коротком платьице женственно поправила убранные подколпак волосы и пригладила передничек.

- Жаркое с пюре и подливой, суп скопчёностями, салат из свежих овощей, нарезка,..

- Компот, - кивнул головой Щукин.

- Из сухофруктов.

- Без сахара, - снова кивнул Щукин.

- С медом.

- Какая гадость, - вновь кивнул Саня.

- …, - замешкалась Юля, когда Анязалезала на скамью напротив отца рядом с Гофманом.

- Все в порядке, сервируйте, -подбодрил ее Иван.

Она ловко расставляла тарелки и клалаприборы, завернутые в белые салфетки на стол, а проходя мимо Суровина незаметно для других трапезничающих ласково провела ему ладонью по спине. Иванпоймал ее руку и вложил в нее найденную на диване заколку.

- Благодарю. Я ее обыскалась, -смущенно улыбнулась девушка.

- Возле лифта лежала, - пояснил ей иостальным Суровин. Они с Юлей спят.

Что вы так смотрите на экран? Ждетеподробностей? У автора их нет. Суровин заявил, что мужчины про такоепосторонним не рассказывают, а автор совсем немного отвлекся на сбор смородиныи как обычно все интересное пропустил. Вот рассмотрим Юлю. Ей девятнадцать, онатрудится на кухне и после школы ни где не училась. Это ни о чем не говорит,потому что, когда она должна была учиться в техникуме или институте или нахудой конец где-то еще, началась эпидемия. Так что отсутствие образования улюдей ее возраста – рядовая действительность купировского мира. Онапрехорошенькая, сочненькая, с карими глазами и пухлыми щечками на круглом лице.Она читает любовные романы и ждет любовь, само собой всепоглощающую, настоящуюи (улыбается) вечную. Это нормально в девятнадцать. Казалось бы, что кромесекса может связывать двух таких разных людей? Оставим приобретённый, какантивирус, опыт, может история выйдет не прозаичной и из второстепенной героиниона превратится в первостепенную.

- Приятного аппетита, - пожелала Юля и,оставив тележку, уехала на лифте, чтобы через полчаса прийти за посудой. Все застолом успели нагулять аппетит, и какое-то время ели молча. Саня залпом выдулсвой компот, поморщился и принялся за закусь.

- Будем забирать по пять, - наконецсказал Суровин покончив с первым и вторым и помешав салат, - как обычно, нокаждый день. Заберем всех.

Боров кивнул: - Будет сделано. Личные делауже переслал, - кто-нибудь хочет тосты с сыром?, - и открыл контейнер сперекусом. Внутри лежали поджаренные тосты с расплавленным сыром. Виталяиспуганно уставился на них, ложка замерла у него в руке, Суровин медленновыдохнул, понимая последствия неизбежного, проглотил ком в горле и медленноперевел взгляд на дочь. Отстраненный взгляд девочки стал сосредоточенным, губывздрогнули, глаза стали влажными и обиженными.

В «берлогу» не подают сыр ни в какомвиде, все на кухне об этом знают, а Боров как-то пропустил этот момент илиупустил, потому что не видел последствий. Такие бутерброды любила Джеки исейчас, наверное, любит, если еще жива. Саня продолжал закидывать закусь,особое состояние на время лишило его способности различать оттенки человеческихотношений. Боров аккуратно закрыл контейнер и виновато посмотрел на Суровина.

Аня осторожно положила ложку в тарелкуи все вместе отодвинула. В этой маленькой голове низвергалась бездна детскогоотчаяния. Она перекинула ножки через скамью, встала и пошла к лестнице.

- Сядь на место!, - приказал Суровин.

- Я наелась, - хрипнул ее голос.

- Ты почти ничего не съела. Вернись застол, - низким голосом приказал он.

- А то что!, - взорвалась она, - а точто? Что? Убьешь меня! Тебе надо, чтобы все были послушными! Чтобы были такие,как ты хочешь! И говорили, и думали, как тебе нужно!

- Не смей так говорить!, - трахнул онпо столу кулаком. Девочка испуганно вскрикнула и убежала.- Доедайте, - как можно спокойнее, чувствуя, что его тоже заводит на прежниедрожжи, сказал Суровин и поднялся следом.

- Да забыл, - оправдываясь шепнул Боровпод укоризненным взглядом Гофмана, отодвинул тарелку и тоже больше есть нестал.

- А вкусно, - что никто не ест?, -спросил Саня и икнул.

- Во, я тоже целое утро, - покачалголовой Виталя.

В семействе Суровиных назревал скандал.Тот самый выматывающий и моральные и физические силы скандал, который и длявзрослого тяжелое испытание, а дети к такому вообще не приспособлены. Дверь вдетскую резко распахнулась. Аня, которая надеялась, что ее оставят в покое идадут время выплакать слезы по матери, вскрикнула от испуга:

- Уходи! Я тебя боюсь, - в истерикекрикнула она и бросилась к шкафу, как к последнему убежищу, закрыла двери идобавила: - Не хочу тебя видеть! Это ты маму выгнал. Ты! Мама бы никогда неушла, она меня любила. А они все не любят: будет другая девочка, они такжебудут говорить «какая хорошая», а маме нужна только одна девочка – это я!Каждый имеет право на маму! Пойми это. Она бы никогда не улетела в какие-тоштаты без меня! Я никому не верю! Вы врете, врете!, - рыдала она в шкафу. Онажалобно всхлипывала, в перерывах между упреками подвывала и сильно ударилась головойо шкаф, она заламывала руки, больно укусила свою ладонь до крови, ее маленькаядуша вертелась в маленьком теле и не могла найти себе места от горя и тоски.

Словно загнанный тигр, ее отец нервноходил по комнате от окна до двери и обратно, не отдавая себе отчета, что онходит по замкнутому кругу и каждое ее слово ржавым, гнутым гвоздем впивалось всердце. Он подошел к шкафу, схватился было за ручку, отпустил ее и снова ходилпо этому чертову кругу. Ему горячо хотелось, чтобы прямо сейчас стало легче ипроще, чтобы кто-нибудь снял с него этот неимоверно тяжелый груз и за это онможет раза три сходить до Перми и даже до Питера и можно без суррогатов. Потомучто там он может что-то сделать: разработать план, просчитать, рискнуть,надеясь на боевую удачу, а здесь он ничего сделать не может.

Как бы ни была огромна горечь,бесконечно оплакивать ее Аня не могла. Разлившись, горечь медленно затихала,всхлипывала и икала, и зареванная, с красными глазами она вылезла из духотышкафа. Суровин сидел на детском диванчике в форме совы, положив локти на колени,сцепив руки и ждал. Они молча посмотрели друг на друга, и она снова зажмуриласьи готова была разрыдаться по второму кругу, когда он быстро подхватил ее наруки и вручил приготовленный стакан воды. Сделав несколько жадных глотков, онагорячо сказала:

- Мне грустно!

- Я знаю. Мне тоже, - ответилзаботливый отец и пригладил разлохмаченные волосы.

- И что теперь делать?, - спросила Аня.

- Что-то делать надо: я служу, ты учишься,играешь, так маленькими шажками заводится новая жизнь.

- Но без мамы это всё скучно…нетсмысла… Почитай мне книжку, - попросила она.

Суровин положил ее на диванчик, взялкнижку про «Пеппи Длинныйчулок» и лег рядом, так что ступни болтались на весу исам он еле входил. Еле уместившись и не взирая на эти неудобства, он, наверное,с полчаса читал про веселую, сильную девочку, у которой мама на небесах смотритза ней, и Пеппи всех-всех побеждает. Скоро Аня уснула, выдохнулась после истерики.Ей можно поспать, а он уже опоздал, разрываясь в режиме отца-одиночки. Иванубрал книгу на место, укрыл дочь покрывалом, зашторил окно и поставил накровать рацию – аналог радионяни. В подвале его ждал чуток протрезвевший Саня иулучивший момент на любимое хобби Гофман, отшивающий на машинке себе коричневыештаны на осень. К слову, хорошие штаны: крой удачный, свободный, материал дышити держит тепло.

Он встретил Суровина сочувствующим,понимающим вздохом и спросил: - Опрос?

- Да. Где Боров?

- Опрос сорвался, он повез суррогатовпо назначениям, - сказал Виталя, вставая с места и аккуратно складывая шитье.

Саня почему подошел близко кполковнику, почти впритык, так что Иван машинально сделал шаг, освобождая себеличное пространство, и сказал: - Ты не прав!

- Воспитательная беседа нужна!, - сраздражением подумал Суровин и приказал, - Отбой.

- Я пойду, но должен сказать кое-чтоважное, - сказал почти трезвым голосом Саня, заинтриговав всех присутствующих.

- Заначку завел?, - предположил Виталяи по-хозяйски цокнул языком.

- Нет.

- И?, - поторопил Иван.

- Ане здесь не место. Ей надо к детям иженщинам. У меня только один ребенок и больше, наверное, уже не будет. Мы сженой поговорили: отдай Аню ей. На время само собой пока всё не утрясется. Тутсуррогаты ходят, пленные, которых мы готовим к опытам. Это не место для неё. Ятебе по-дружески, от всего сердца, Света хорошо относится к Ане, они с моей –ровесницы. Иван? Мы как о своей о ней позаботимся.

На сердце у Суровина прям масломпрошлись: не каждый друг предложит взять на воспитание твоего осиротевшегоребенка.

- Нет, - сказал он, улыбнулся ипохлопал его по плечу.

- Иван, подумай: будет нужно стрелять,а она рядом бегает с игрушками. Не хорошо.

- Я знаю. Тогда я умру с ней. У менябольше никого не осталось. А теперь, Саня, отбой.

- Да?

- Да.

- Хорошо. Слушаюсь, - сказал лейтенантЩукин, шмыгнул от переизбытка чувств носом и направился в сторону спальни, находу добавив: - это предложение без срока давности. Надо будет – обращайся, - иугомонился в соседней комнате, рухнув на кровать.

- На наших глазахот зеленого змия гибнет наш товарищ. Охотник, трезвенник, ты посмотри: ужекаждую неделю заливает, - вздохнул Гофман и мудро добавил, - житие мое.

- Я понялкто ты. Ты – кот Матроскин, тот тоже по хозяйству командовал и что-то намашинке шил.

- Матроскин– хороший кот. А Саня кто? Шарик?

- Сани втом мультике не было. Он был ежиком в Смешариках.

- Сразувидно, кто с ребенком мультики смотрит. Зато наш Александр, если не сопьется,скоро начнет Достоевского цитировать, не то, что вы, товарищ полковник. А тытогда кто?

- Я -познавший мудрость Карыч или Совунья – тоже приходится о всех заботиться, -сказал Суровин и поднял указательный перст к небу.

Когда они с Гофманом вышли кхлебзаводу, где их на опросник уже заждались суррогаты, Суровин набрал доктора:- Ирина, Суровин на связи. Мой офицер немного перебрал, к ночи он мне нужен наногах. Поколдуй над ним с шаманской капельницей.

-Он нужен просто на ногах или вменяемый?, - уточнила блондинка.

- Второй вариант.

- Сделаем, - пообещала Прокопьева иИван сбросил вызов. На поле, где утром Аня играла с суррогата въехал грузовойГАЗ с серым тентом. Привезли стройматериалы для строительства перехода, вернееначали подвозить. Большегруз убьет дорогу, поэтому решено было возить на газу ималенькими партиями. Солнце заливало поляну между административным зданием изаводом, на ней встретившие груз постовые колышками очертели место выгрузки исопровождали газельку. Они по-военному поприветствовали офицеров.

Из жары приятно заходить на построенныйеще в прошлом столетии из красного кирпича завод, он медленно прогревается иего высокие потолки и толстые стены в жару долго держат прохладу, но в концеавгуста аномального теплого лета они сдают позиции. В процессе подготовкизавода к новой роли под управлением бывшего Питерского дизайнера, ныне связистаВяземского отпадывающей штукатурке помогли отпасть еще больше, еще быстрей.Денет нет – это болезненная формулировка: гораздо приятней глазу и слуху что-топравдоподобное с уклоном в обнадеживающее – в виду ограниченного бюджета присложной экономической и внешнеполитической ситуации обойтись минимальнымисредствами. Эстетично сняв штукатурку, поменяв проводку на стильную черную, онкое-где добавил маски белой краски, руководствуясь организацией и структуройпространства. Вышло атмосферно. Мусор безжалостно выбросили, что нашли годное ине смогли переваривать законсервировали на общем складе, вычистили, вымыли, «можножить» заменили на «приятно находиться». Все-таки тут живут питерцы и на меньшееони не согласятся, скорее интеллектуально обглодают. Изголодавшийся по любимому ремеслу Вяземскийжаждал зонировать, добавлять свет, ставить прозрачные перегородки, менять окна,наполнять пространство хорошей мебелью и уникальными креслами, развернутьбесподобные, минималистические ковры, а в некоторых зонах – яркие, пестрые,восточные, поставить канделябры на камины и само собой добавить сами камины.Глаза его горели творчеством и получая от Гофмана «сделай что-нибудь, полменять не будем» искренно невзлюбил его за мещанство и плохой вкус. В помощьВяземскому дали суррогатов: работающие без устали и послушные на человеческойкрови они сдали завод за семь дней, еще три дня ушло на доработки в открытомздании.

После сдачи объекта Вяземский пришел кСуровину просить еще заказ и обещал работать за те же талоны, можно даже именьше и с сожалением был отправлен в его каморку связистов, но с обещанием,если что подвернется, то заказ прилетит только к нему. На здании Вяземскийповесил скромную табличку о минимальной реконструкции завода в две тысячи сорокпервом году. После сдачи объекта Вяземский не смог переключиться и нарисовалдля своего творения три картины на полотнах метр на метр: природные пейзажи,других полотен достать не смог и успокоиться тоже не смог и половину летатворил тем, что было под имелось рукой. Под рукой у него имелась белая краска иуголь. Внутренние помещения разрисованы абстрактными изображениями и кое-гдеиероглифами. Эта идея так понравилась Ван Гогу, что он добавил к общемусуровому изяществу своим мазки.

Как несложно было догадаться Ван Гогрисует космос, вселенную с ее звездами, туманностями, кольцами, путями,созвездиями и сплетениями. Рисует с размахом, с объемом, страстно и увлеченно.Первое, что видят люди, входя в святую святых «Раса» летящие, будто на нихпланеты, словно они окунулись в вселенский океан и плавно качнулись от размахана его волнах.

Суровин поделил завод скромно забравсебе три пространства в сорок-сто двадцать квадратов и еще под камерывременного содержания в два раза больше, плюс хозяйственные помещения дляперсонала, всё остальное отошло умникам. Львовский остался доволен такойдележкой и все больше походил не на Льва Львовича, а на Филиппа Филиппыча, еслине считать появившейся в его глазах грусти и черной трости с резнымнабалдашником.

Суровинмельком глянул на Вяземского, стоящего на стремянке и рисующего углем потреснувшей побелке сосновый, укрытый туманами лес. Он хотел было сказать, чтотакими темпами жена устанет ждать художника, но не стал отвлекать творящего внаушниках и погруженного в вдохновение Вяземского. В первом помещении работалДима Королев. Поднатаскался, опрос и подготовка суррогатов стало деломпривычным. Скучным работа с суррогатами никогда не будет. Несмотря на опыт,почти равный опыту самого Суровина, он больше ориентируется на возраст, а Димамладше, поэтому полковник Суровин периодически выбирает одного из провереннойгруппы и сам тестирует. И проверяет всех отбракованных. Пока выявлено нольошибок, и доверие медленно ползет вверх. Доверие всегда медленно ползет ибыстро рушится.

Во второмпомещении с зашторенными от духоты и солнца окнами ждал суррогат. Он стоял уокна и пристально смотрел сквозь тонкую щелку между гардинами и видел тамчто-то своё. На шее охранное кольцо, мгновенно сносящее голову при активации.Среднего, роста, с широкими плечами. Иван на ходу взял папку с личным делом усопровождающего. Ждавший его Ван Гог протянул кружку чая. Кто бы могсомневаться, что защитник суррогатов пропустить этот опросник.

Первым на повесткеболгарин, он же «Чех». Тодор Димитров, двадцать два года, наемник. Нашиподбили. В последнее время Львовский открыто предлагает использовать наемниковуже не в качестве опробников для новых протоколов, а поставить их на службу.Сам звонил, ездил к Серову, описывал перспективы и далее в таком же духе.Основной аргумент понятен – вырастить человека долго и затратно. Давай ужеиспользовать выращенное на наше благо. Основной контраргумент: насколько онинадежды. Человеческое сознание переживает мощную трансформацию после протокола.Они уже не люди, но память не стерлась. Они уже не наемники, но были ими. При использованииможет полезть очень много тараканов. Ну и языковой барьер, само собой!

Суровиннастроен скептически по поводу данного эксперимента. Даже если Чех в «Расе»покажет хорошие результаты, на боевое слаживание надо будет предусмотреть ещедвух суррогатов в одной боевой группе, а это как ни крути многовато. И эти двое,из наших, получат в нагрузку присмотр за бывшим военным наёмником. Тодор понациональности болгарин. Саня в шутку прописал ему имя «Чех», как сокращенноеот Чехов, так оно сразу и прикипело. Болгарский и русский языки похожи, уТодора бабка русская была и общалась с ним на русском: до протокола болтал онвполне сносно. Опять же некоторые слова он путает, речь мягкая, акцентприсутствует.

- Здоровьеотличное!, - с показным энтузиазмом заявил Ван Гог и если б мог покраснеть, топокраснел. Малейшая ложь, даже во благо, даже чуть преувеличенная правда ихновым сознанием хранится в разделе табу, - язык подучит за пару месяцев будетне отличить. Мы еще о нем услышим слова благодарности.

-Чех! Сур!, - приказал Суровин.

Чехразвернулся, встал напротив Суровина и завел руки за спину.

- Каксамочувствие?, - спросил полковник, пролистнув его фото на деле.

- Всехорошо.

- Тебеобъяснили, кто ты теперь?

- Такточно, - с непривычными для уха мягкими нотками в голосе ответил он.

- Кто ты?