Средневековье и Ренессанс. Том 3

Когда государи получали от служителей религии священное помазание, им оставалось лишь вступить в реальное владение своими государствами. Этот окончательный акт часто сопровождался последним разрядом церемоний, которые назывались радостным въездом, первым въездом или торжественным въездом. Этот въезд происходил, естественно, в столичном городе. Историки сохранили нам бесчисленные описания пышностей, развертывавшихся в подобных случаях. Программа этих празднеств, менявшаяся в зависимости от времени и места, представляет такое множество деталей, что мы вынуждены отказаться от попытки представить здесь их методический анализ. Мы ограничимся тем, что приведем в качестве любопытного образца рассказ одного из старых хронистов нашего народа, Жана Жувенеля или Жювеналя дез Юрсена. Речь идет о торжественном въезде, который совершила в Париж в 1389 году знаменитая Изабо Баварская, жена Карла VI.

«В лето тысяча триста восемьдесят девятое, – говорит хронист, – король пожелал, чтобы королева, его супруга, въехала в Париж, и он повелел уведомить и дать знать о сем жителям города Парижа, дабы они приготовились. И на каждом перекрестке были различные изображения историй и фонтаны, извергавшие воду, вино и молоко. Парижане вышли навстречу с прево купечества, с великим множеством народа, крича: "Ноэль!". Мост, по которому она проезжала, был весь завешен голубым тафтом с золотыми лилиями. И был там человек весьма легкий, одетый наподобие ангела, который, с помощью искусно сделанных механизмов, спустился с башен собора Парижской Богоматери на упомянутый мост и проник сквозь отверстие в сей завесе в тот час, когда королева проезжала, и возложил ей на голову прекрасную корону, а затем, посредством механизмов, которые были сделаны, был втянут назад через то же отверстие, словно сам собой возвращался на небо. Перед Гран-Шатле был устроен прекрасный ложе, весь завешенный и убранный коврами лазурного цвета с золотыми лилиями, и говорили, что он сделан для представления ложа правосудия, и был он весьма велик и богато убран; и посредине находился олень очень большой, величиной с того, что во Дворце, весь белый, искусно сделанный, с позолоченными рогами и с золотой короной на шее, и был он так устроен и составлен, что находившийся внутри невидимый человек заставлял его двигать глазами, рогами, пастью и всеми членами, и на шее у него висел герб короля: а именно лазурный щит с тремя золотыми лилиями, весьма богато сделанный. И на ложе, возле оленя, лежал большой обнаженный меч, прекрасный и сверкающий, и когда настал час, и королева проезжала, тот, кто управлял оленем, заставил его передней правой ногой взять меч, и он держал его совсем прямо и заставлял дрожать. Королю донесли, что делаются упомянутые приготовления, и он сказал Савуази, который был одним из самых приближенных к нему: "Савуази, умоляю тебя, насколько могу, чтобы ты сел на доброго коня, а я сяду позади тебя, и мы переоденемся так, что нас не узнают, и пойдем посмотреть на въезд моей жены". И хотя Савуази всячески отговаривал его, однако король того пожелал и повелел ему, чтобы так было сделано. И Савуази сделал то, что король ему приказал, и переоделся как мог лучше, и сел на крепкого коня, а король позади него, и поехали они по городу в разные места, и подъехали, чтобы прибыть к Шатле в час, когда проезжала королева, и там было множество народа и великая давка, и Савуази протиснулся как можно ближе, а там повсюду были сержанты с толстыми березовыми палками; которые, чтобы разогнать толпу и не допустить насилия над ложем, где был олень, били со всех сторон своими палками весьма сильно: и Савуази все пытался приблизиться. А сержанты, не знавшие ни короля, ни Савуази, ударяли своими палками по ним, и король получил от этого несколько ударов и толчков по плечам, весьма основательных. И вечером, в присутствии дам и девиц, дело это стало известно и было рассказано, и начали подшучивать, и сам король-государь подсмеивался над ударами, которые он получил. Королева при въезде находилась в носилках, весьма богато украшенной и убранной, и также были убраны дамы и девицы, что было прекрасно видеть. И кто захотел бы описать все убранства дам и девиц, рыцарей и оруженосцев, и тех, кто сопровождал королеву, это было бы долго рассказывать. И после ужина были песни и танцы до самого дня, и было устроено великое веселье, и на следующий день были турнир и другие забавы».

После въездов королей, королев, принцев, наместников и губернаторов, «Французский церемониал» упоминает еще ложа правосудия, собрания нотаблей, приемы и встречи иностранных государей или их послов, и торжественные процессии.

Ограничимся некоторыми подробностями касательно первых. Ложа правосудия, символическое изображение которой можно было заметить среди мистерий, описанных в предшествующем рассказе, была одним из атрибутов, одной из самых торжественных пышностей королевской власти. Различали три категории собраний, носивших это название. Первая называлась также и более особенно плеадоями; это было, когда король, верховный судья своих государств, хотел лично присутствовать на одном из заседаний судов. В этом случае ход судебных действий никоим образом не изменялся, за исключением того, что в самом зале заседаний для государя отводилось почетное место. Вторая называлась советами; она происходила, когда король хотел председательствовать на судебном совещании. Тогда магистраты заседали, как обычно, в черных мантиях, и никто не сопровождал короля без права высказывать мнение на совете. Наконец, третья, называемая по преимуществу ложами правосудия и часто судом пэров, собиралась, когда дело шло о суде над пэром Франции или какой-либо государственной причиной; или же когда король желал зарегистрировать важный эдикт от имени своей абсолютной суверенности. Известна историческая и роковая роль, которую играли такого рода собрания, главным образом в последние времена монархии. Эти ложи правосудия происходили с внушительным устройством; монарх обычно созывал на них принцев крови и офицеров своего дома. Члены парламента заседали там в красных мантиях, председатели – в своих шапочках и мантиях, а секретари – в эпитогах.

У ног короля сидели великий и первый камерарии, а также прево Парижа. Канцлер Франции, председатели и советники занимали барьер; приставы суда стояли на коленях.

Мы только что последовательно рассмотрели главные церемонии, относящиеся к политической жизни государей. Существует другой класс лиц, чье общественное существование также давало повод ко многим пышностям и история которого непосредственно связана с Церемониалом Средневековья: мы хотим указать на рыцарство. Но об этом институте подробно говорится в специальной главе о Средневековье, и мы должны, по этому пункту, отсылать к ней читателя.

Углубимся теперь более подробно во внутренний церемониал благородных классов, взяв в качестве руководства сочинение, о котором мы упомянули выше, – «Почести двора». Автор этого дневника, Элеонора или Алиенора де Пуатье, была дочерью Изабеллы де Суза, происходившей от королей Португалии. Когда в 1429 году Изабелла, инфанта Португалии, прибыла во Францию как невеста Филиппа Доброго, герцога Бургундского, она привезла с собой в качестве дамы почетного эскорта Изабеллу де Суза, которая впоследствии вышла замуж за Жана де Пуатье, сеньора д'Арси-сюр-Об в Шампани. От этого брака родилась Элеонора; она вступила уже в возрасте семи лет при бургундском дворе, рядом со своей матерью, и вышла замуж за Гийома де Ставеле, виконта де Фюрна. Достигнув преклонного возраста, она занесла в занимающую нас книгу собственные наблюдения о придворном церемониале, сопровождаемые теми, которые ей завещала ее мать, Изабелла де Суза. Однако эта дама Изабелла сама собрала сведения и традиции, переданные ей другой дамой, которая предшествовала ей на этом поприще. Эта последняя была Жанна д'Аркур, родившаяся в 1372 году и вышедшая замуж в 1391 году за Гийома, графа Намюрского, сына Гийома, графа Фландрского. В силу этого союза она очень рано занимала одно из первых мест при бургундском дворе. Графиня Намюрская, по выражению нашей авторши, «была наиболее сведущей во всех статусах – то есть в рангах и положениях – какая была в королевстве Франции, и имела большую книгу, где все было записано. И герцогиня Бургундская Изабо ничего не делала в таких вещах иначе как по совету и с мнения госпожи Намюрской, как я слышала от матушки моей». Алиенора де Пуатье записывала свои наблюдения около 1484 года, и ее деятельность продолжалась примерно до 1504 или 1508 года. Эти мемуары охватывают, следовательно, период по меньшей мере в столетие, и все эти обстоятельства, вместе взятые, способствуют тому, чтобы сделать их одним из самых поучительных и драгоценных документов, которые могут просветить нас в этих вопросах. Поэтому вполне уместно представить здесь сжатый, и чаще всего текстуальный, анализ этого сборника.

Одна из первых глав трактует о порядке и старшинстве, соблюдаемых в различных случаях. Главное правило, вытекающее из этих различных замечаний, таково, что, «по статусам Франции, женщины следуют согласно своим мужьям, сколь бы великими они ни были, будь она даже дочерью короля». У нас далее будет случай прояснить эту теорему Церемониала наглядными примерами. На свадьбе Карла VII и Марии Анжуйской, которая праздновалась в 1413 году, «никогда не было, по словам госпожи Намюрской, столько принцев и великих дам, сколько было там. Но на банкете все дамы обедали с королевой, и никакие мужчины за столом не сидели». Из этого отрывка видно, что оба пола еще не были беспрепятственно допущены и смешаны в различных актах внутренней жизни дворов. Это введение женщин и их смешение с принцами и придворными произошло лишь позднее, при Франциске I, и это изменение старых обычаев оказало, как известно, самое серьезное и полное влияние не только на нравы, но и на политику и общественные дела.

В следующей главе Алиенора рассказывает «о почести, которую королева, Мария Анжуйская, жена Карла VII, оказала госпоже герцогине Бургундской Изабелле, когда та была в Шалоне в Шампани, у нее, в 1445 году».

«Госпожа герцогиня, – говорит она, – прибыла, она и вся ее свита, на кобылицах и в повозках, прямо во двор дома, где находились король и королева; и там сошла госпожа герцогиня; и ее первая девица взяла ее шлейф. Месье де Бурбон вел ее под руку, и дворяне шли впереди. И в сем порядке она дошла до зала перед комнатой, где находилась королева. Там моя упомянутая госпожа остановилась и велела войти месье де Креки, который был ее рыцарем почета, чтобы спросить у королевы, угодно ли ей, чтобы госпожа герцогиня вошла, и когда упомянутый мой господин де Креки возвратился, моя упомянутая госпожа двинулась до двери комнаты, где находилась королева. Все рыцари и дворяне, сопровождавшие ее, вошли внутрь; затем, когда госпожа герцогиня подошла к двери, она взяла шлейф своего платья в руку и отстранила ту, которая его несла, и когда она ступила перед дверью, она дала ему волочиться и преклонила колени почти до земли, и затем двинулась до середины комнаты. Там она снова сделала такой же почет (реверанс) и затем снова начала идти все к королеве, которая стояла совсем прямо, и нашла там Госпожу (королеву) возле изголовья своей кровати; и когда госпожа герцогиня начала делать третий почет, королева сделала два или три шага вперед, и Госпожа (герцогиня) опустилась на колено: королева положила одну из своих рук ей на плечо, обняла и поцеловала ее и подняла».

Затем герцогиня подошла к дофине, Маргарите Шотландской, жене дофина, впоследствии Людовика XI, которая «находилась в четырех или пяти футах от королевы, и оказала ей те же почести, что и той, с той разницей, что дофина, казалось, хотела помешать ей преклонить колени до земли». Затем, направляясь к королеве Сицилийской – Изабелле Лотарингской, жене Рене Анжуйского, шурина короля по его сестре Марии Анжуйской —, которая «находилась в двух или трех футах от госпожи дофины», она ограничилась тем, что поклонилась ей; она поступила так же с третьей принцессой, госпожой Калабрийской, которая принадлежала к королевскому роду в еще более отдаленной степени. Затем королева, а после нее дофина, поцеловали трех первых дам почета герцогини и жен дворян. Герцогиня сделала то же для дам, сопровождавших королеву и дофину. «Но из дам королевы Сицилийской Госпожа не поцеловала больше, чем та – ее дам. И ни за что не пожелала госпожа герцогиня идти позади королевы Сицилийской; ибо она говорила, что месье герцог Бургундский был ближе к короне Франции, нежели король Сицилийский, а также что она была дочерью короля Португалии, который выше короля Сицилийского». (См. выше, Старшинство государей, № 6 и 8.) Таково приложение принципа, который мы объявили ранее, что «дамы следуют согласно своим мужьям».

Элеонора де Пуатье рассказывает еще об одном весьма любопытном обстоятельстве, в котором видно, что кодекс этикета еще не был изменен, как это произошло позднее, идеалом галантности, то есть добровольным почтением мужского пола по отношению к другому, вне зависимости от политического ранга сторон. В 1456 году, когда Людовик XI, тогда еще дофин, прибыл искать убежища у герцога Бургундского в Брюсселе, он был принят герцогиней Бургундской в сопровождении герцогини Шароле и герцогини Клевской, ее близких родственниц. Итак, эти дамы не замедлили оказать молодому принцу все знаки покорности и подчинения, которые он мог бы получить от вассала. Например, выйдя ему навстречу и встретив его, герцогиня Бургундская стала намереваться идти позади него. Дофин, правда, отказался принять эти почести…: «Они пребывали в этих переговорах, – говорит Алиенора, – более четверти часа, и в конце концов, когда он увидел, что Госпожа ни за что не желает идти впереди, он взял ее под руку (под левую руку) и повел, о чем моя упомянутая госпожа наговорила немало; ибо ни за что не желала идти под руку (с ним, знак равенства), и говорила, что она не должна так делать. Но ему (дофину) было угодно, чтобы она так сделала, и поэтому она так и сделала. И в сем порядке Госпожа привела его в свою комнату, и, прощаясь с ним, она преклонила колени до земли, и подобным же образом мои другие госпожи Шароле и Равестен (герцогиня Клевская), а затем и все остальные».

Выше было видно, что герцогиня Бургундская, после того как ей несли шлейф ее платья дама или дворянин, однажды оказавшись перед королевой, взяла этот шлейф из чужих рук, чтобы держать его сама. Это практиковалось и в отношении многих других почестей. Так, герцог и герцогиня, в лоне своего двора, велели покрывать все предметы, служившие для стола, от кувшина для омовения рук, который покрывали салфеткой, до шкафчика, где хранились кубок или чаша, нож и другая посуда; до ларца, закрытого и, кроме того, завернутого, в котором подавали пряности. (Отсюда слово куверт; накрывать на стол.) Равным образом, оруженосец пробовал (дегустировал) кушанья перед ними. Но в присутствии короля, то есть верховного сюзерена, все эти знаки верховенства отнимались у них этикетом и переходили к королю как исключительная привилегия государя.

«Почести двора» затем подробно, в серии отдельных статей, распространяются о гезене, то есть о родах принцесс и других дам, и о знаках отличия, которые должны сопровождать крещение их детей. «Слышала я от матушки моей, – замечает по этому поводу дама Алиенора, – что госпожа Намюрская говорила герцогине Изабелле, что королевы Франции имели обыкновение лежать (рожать) совсем в белом; но что мать короля Карла (VII, Изабо Баварская) стала лежать в зеленом; и с тех пор все так делали». Королева Франции и великие принцессы занимали для своих родов три главные комнаты. Первая служила матери: это была родильная комната. Помимо ложа, которое находилось, в зависимости от сезона, ближе всего к огню, там были еще две другие большие парадные кровати, увенчанные богатыми занавесями из золотой парчи или шелка, устланные золотыми покрывалами, обшитыми горностаем и подбитыми фиолетовой шерстяной тканью, все это покрытое своего рода прозрачным чехлом из легкого газа. Собственно простыни, или полотняные покрывала, были видны лишь у изголовья. Впрочем, по крайней мере две из этих трех постелей всегда оставались незанятыми. Пол, стены и потолок были затянуты коврами. Между двумя большими кроватями проходил проход, который был закрыт или перегорожен для королевы четырьмя занавесями, а для герцогини Бургундской – тремя, занавесями, называвшимися траверсами. У одного из концов прохода ставили большое кресло, или массивный стул из резного дерева, увенчанный балдахином и устланный подушками. Возле кровати роженицы ставили маленькую скамью, также покрытую ковром – предмет мебели, который ныне назвали бы каузеузой или шезлонгом, – для использования лицами, допущенными к ней. Комната должна была, кроме того, быть снабжена дрессуаром или этажеркой в пять ступеней для королевы и в четыре для герцогини. На этой мебели выставляли самые великолепные изделия из посуды, такие как блюда, тарелки, чаши, кувшины, чашки, чаши из чистого золота и другие сосуды, «которые кладут туда лишь в таких случаях». «При рождении мадемуазель Марии Бургундской, которое произошло в городе Брюсселе в лето от Рождества Христова 1456-е, среди прочей посуды на упомянутом дрессуаре было три золотых ларца, украшенных драгоценными камнями, из которых один оценивался в сорок тысяч экю, а другой – в тридцать тысяч». Эти ларцы служили для того, чтобы предлагать пряности посетителям. На той же мебели можно было видеть еще два больших подсвечника с зажженными свечами, «пока роженица лежала добрых пятнадцать дней, прежде чем начинали открывать оконные стекла ее комнаты». Рядом с этой комнатой устраивали другую, главной мебелью в которой была колыбель, увенчанная балдахином, где покоилось дитя. Третья комната, называемая парадной, предназначалась для приема либо посетителей, приходивших навестить роженицу, либо лиц, которые должны были, после определенного промежутка ожидания, проникнуть в родильную комнату. Что касается крещения, то когда речь шла о ребенке государя или принца, колокола звонили во всю мощь, зажигались костры; иногда сооружали галерею из дерева, которая вела под укрытием новорожденного от материнской комнаты к купели ближайшей церкви. Сама эта церковь снаружи была завешана коврами, а внутри украшена всеми возможными убранствами.

Все эти украшения, все эти знаки достоинства варьировались, иерархически убывая, для женщин различного положения. Так, «несколько графинь могут рожать у двух больших кроватей, но они должны быть покрыты лишь мелким горностаем (а не крупным); и может быть ложе перед огнем; но они не должны иметь зеленой комнаты, какую имеют королева и великие принцессы». Равным образом и для них дрессуар был лишь в три ступени. «Жены рыцаря имеют только одну большую кровать и ложе в углу комнаты»; и так далее для женщин, принадлежащих к низшим чинам дворянства. «Однако в последние десять лет некоторые дамы из страны Фландрии стали устраивать ложе перед огнем, над чем очень смеялись; ибо во времена госпожи Изабеллы Португальской никто в стране Фландрии так не делал. Но, – добавляет дама Элеонора, – каждый ныне делает по своему желанию: отчего и надобно опасаться, что все пойдет плохо; ибо статусы слишком велики, как каждый знает и говорит».

Историограф Этикета переходит затем к трауру. Король никогда не носит траур в черном, будь то по собственному отцу, а в красном или фиолетовом. Королева носит траур в белом в случае вдовства и должна в течение года оставаться во внутренних покоях своих апартаментов: отсюда название замка или башни Белой Королевы, которое до сих пор обычно носят многие средневековые сооружения, не говоря уже о немногих памятниках, которые могли получить свое происхождение и наименование от королев по имени Бланка. Различные залы должны быть затянуты черным. В великом трауре, как по мужу или отцу, не носят ни перчаток, ни украшений, ни шелка. Голова должна быть покрыта черными головными уборами, низкими и с длинными концами, называемыми капюшонами, барбетами, покрывалами и тюрбанами. Герцогини и баннерессы (жены рыцарей со знаменем) соблюдают уединение в комнате шесть недель; но первые в течение всего этого времени, когда речь идет о великом трауре, остаются днем лежащими на кровати, покрытой белыми простынями; тогда как вторые по истечении девяти дней встают и до общего срока должны сидеть перед кроватью на черной простыне. Дамы не ходят на заупокойные службы по своим мужьям, но они должны присутствовать на службах по отцу и матери. По старшему брату носят тот же траур, что и по отцу; но не ложатся в постель.

Что касается обычного течения жизни, то короли, принцы, герцоги и герцогини, только те, которые являются сеньорами и владетельными дамами страны, должны называть друг друга месье и мадам, присоединяя к этому их крестильные или земельные имена. Когда старший говорит со своими младшими или пишет им, он может добавлять к их титулам родства слова прекрасный, прекрасная: «мой прекрасный дядя, моя прекрасная кузина»; но люди меньшего состояния не должны называть друг друга «месье Жан, моя прекрасная тетушка», а просто «Жан и моя тетушка». Короли, королевы и т. д. прислуживаются дамами и девицами почета; гувернантка называется матерью девиц. Дворяне-служители носят наименование виночерпия, хлебодара, разрезывающего оруженосца. Глава дома сидит под балдахином или спинкой кресла. Во время трапезы центр королевского стола должен занимать солонка под крышкой; вокруг располагают четыре серебряных тарелки для пробы яств. Но все эти привилегии запрещены лицам низшего ранга, таким как графы, бароны, виконты и т. д. «Это, – говорит Алиенора в заключение, – почести, установленные, соблюдаемые и хранимые в Германии, в Империи, также в королевстве Франции, в Неаполе, в Италии и во всех других странах и королевствах, где надлежит руководствоваться разумом». Здесь уместно заметить, что Этикет, зародившись во Франции, распространился оттуда среди других народов христианского мира. Однажды укоренившись на этой последней почве, он приобрел, правда, строгость и неизменность, которые сохранял более постоянно, чем во Франции. У нас лишь с XVII века, и особенно при Людовике XIV, королевский Этикет, или придворный Церемониал, стал действительно наукой и даже своего рода культом, подчиненным мелочному и сакраментальному ритуалу, где пышность и точность часто приводили к невероятной стесненности и ребячеству. Но среди вечных изменений времен и обычаев то, что всегда отличало французскую нацию среди всех прочих в отношениях светского общества, была благородство и достоинство, смягчаемые умом и изяществом.

III. ЦЕРЕМОНИАЛ НАРОДНЫХ КЛАССОВ.

Третье сословие, как указывает его название, было в Средние века третьим и последним классом общества. Этот класс, которому, если вспомнить знаменитое выражение, суждено было стать всем в нашем современном политическом устройстве, тогда в счет не шел.

И однако его истинная важность раскрывается особенно наблюдениям историка, когда он проникает, как мы делаем в настоящий момент, несколько более глубоко в нравы предшествовавших нам поколений. Третье сословие тоже имело свою долю пышностей, церемоний, своих проявлений нравственной жизни. На аристократических и религиозных празднествах его присутствие придавало характер величия, которого они не получили бы без него. Более того, оно одно питало целый мир разнообразных торжеств. Само это разнообразие столь обширно, что едва хватило бы обширного альбома и объемистой монографии, чтобы его изобразить. Третье сословие составляет, в конце концов, в нашей истории не самый блестящий и передовой, но самый общий и самый существенный аспект человеческой семьи. Вынужденные ограничиться узкими рамками, начнем с того, чтобы дать в целом представление о нашем предмете с помощью нескольких разделов, которые могли бы, так сказать, умножаться до бесконечности.

Церемониал народных классов мог бы быть распределен сначала по следующим категориям.

1° ПРАЗДНИКИ РЕЛИГИОЗНЫЕ.

Помимо торжеств, установленных церковным ритуалом, сюда следует отнести множество обрядов и церемоний, которые, взяв свое начало либо в религиях античности, либо в христианстве, продолжали существовать рядом и иногда наперекор ортодоксии, под всемогущим покровительством обычая и традиции. Таковы были, между прочим: