Великий замысел: Эпоха красного солнца. Книга 1: Зеркало тишины

За столом сидели лишь двое: Рианна и ее отец. Финн, как это почти всегда бывало, уже сбежал на рассвете в свою мастерскую, прислав улыбчивую служанку за парой круассанов и огромной дымящейся кружкой черного кофе, которую он, по слухам, мог пить, не обжигаясь. Ториус Горрин, массивный и широкоплечий, как дубовая колода, занимал свое место во главе стола с естественностью капитана, вросшего в мостик своего корабля. Он был погружен в изучение груды бумаг – корабельных манифестов, счетов от поставщиков угля, предварительных отчетов о аукционе на поставку парусины для флота. Грубой, испачканной чернилами рукой, на которой поблескивал массивный золотой перстень-печатка, он делал пометки на полях, попутно уверенно управляясь с вилкой и ножом, разрезая колбасу на идеальные кусочки. Он ел с не скрываемым аппетитом человека, который всего в жизни добился сам и ценил простое, но качественное удовольствие от еды, заработанной тяжким трудом.

Рианна сидела напротив, почти не притрагиваясь к пище на своей тарелке. Она лишь медленно пила свежевыжатый апельсиновый сок из высокого хрустального бокала и разглядывала отца поверх его края. Ее собственный наряд был выбран с расчетливой простотой: платье из плотной, добротной шерсти темно-синего цвета, без излишних оборок, с высоким воротником и длинными рукавами – практично, строго и не давало повода для критики. Ториус, бросив на дочь короткий, оценивающий взгляд, кивнул почти незаметно – одобряя ее выбор, – и снова уткнулся в бумаги, пробормотав, не отрывая глаз: – Ешь. Нечего на ветер смотреть и кости считать. День будет долгим, силы нужны.

Он видел лишь внешнее, поверхностное соответствие его прагматичному идеалу дочери-наследницы, не подозревая о тихой, но уже неукротимой буре, что бушевала у нее внутри. Тиканье массивных напольных часов в стиле ампир, стоявших в углу комнаты, отмеряло секунды тягостного, густого молчания, нарушаемого лишь громким хрустом тоста Ториуса, звоном серебряных приборов и сухим шелестом переворачиваемых пергаментов.

Наконец, отодвинув почти полную тарелку, Рианна поднялась. Ее движение было плавным, но решительным.

– Я пойду, отец.

– К портнихе? На очередную примерку? – уточнил он, все еще не глядя, проводя жирной чертой под какой-то суммой в счете.

– К Финну. Посмотреть на его… последние опыты, – она выбрала нейтральное, безопасное слово, за которым могло скрываться что угодно.

– Хорошо. Только чтобы никакого вздора. Делом пусть занимается. Корабли наши новые, «Странник» и «Заря», скоро спускать на воду, оснастка нужна надежная, проверенная, а не эти его летающие тарелки и подводные колокола, – проворчал Ториус, наконец отрываясь от бумаг и смотря на нее. Его взгляд был тяжелым, как гиря. – Деньги вложены огромные. Риск и так на грани. Понимаешь?

– Конечно, отец, – она ответила автоматически, вежливым, безличным тоном, уже мысленно находясь далеко от этой столовой с ее запахом кофе и подавляющим присутствием родительской воли.

Выйдя из прохладной, наполненной запахами пищи и воска полутьмы особняка, она оказалась залитой потоками утреннего солнца. День выдался на редкость ясным и свежим, подарком уходящего лета. Небо было чистым, безоблачным, цвета вымытой бледной лазури, и светило палило еще не по-летнему беспощадно, а мягко, почти приветливо, обещая тепло, но не зной. Рианна, вдыхая полной грудью, решила срезать путь не по выложенной плиткой парадной аллее, а через небольшую семейную рощицу, что узкой полосой отделяла главный дом от хозяйственных построек и мастерских.

Дорожка здесь была хорошо утоптана, но не мощеная, мягкая и упругая под ногами, усыпанная мелкой хвоей и прошлогодними листьями. Воздух, еще не успевший прогреться и наполниться пылью и гарью города, был невероятно свеж и прозрачен. Он пах смолистой хвоей, влажной, прохладной землей после ночной росы и сладковатым, пьянящим ароматом цветущих где-то в глубине сада жасминов. Ветви старых, могучих кленов и дубов, сплетаясь над головой, образовывали зеленый, шелестящий свод, который пропускал сквозь листву причудливые, танцующие солнечные зайчики. Они бежали у нее по платью и дорожке, словно живые пятна света. Где-то высоко над головой, невидимая в густой листве, заливисто щебетала какая-то птица, и этот простой, естественный звук показался ей куда более искренней и чистой музыкой, чем вся вчерашняя искусственная нежность цитр и флейт.

Она шла не спеша, и с каждым шагом давящие стены особняка, тяжелое чувство долга, железные планы отца отступали, растворяясь в этой утренней прохладе и простой красоте. Здесь, под открытым небом, вдали от оценивающих взглядов, ее собственные мысли, обычно вынужденные таиться, выпрямлялись, становились яснее и смелее. Она вдруг с поразительной, почти физической ясностью осознала простую и страшную истину: она не хочет быть еще одним винтиком, пусть и позолоченным, в гигантском, бездушном механизме, который с таким упорством строил ее отец. Она не желала быть средством – для заключения союза, для приумножения капитала, для продолжения фамилии. Она хотела быть причиной. Автором. Создателем. Она хотела построить что-то свое, изменить хоть кусочек этого мира по своему усмотрению. Это ощущение свободы и личной решимости было таким же острым, реальным и освежающим, как запах хвои, наполнявший ее легкие.

Поворот тропинки – и рощица внезапно закончилась, упершись в высокий забор из темного кирпича. Калитка в нем вела во внутренний хозяйственный двор. Перед ней выросло длинное, приземистое, похожее на уснувшего мамонта здание из потемневшего от времени и копоти кирпича – бывшие каретные сараи и склады, теперь великодушно отданные Ториусом под бесконечные «эксперименты» его сына. Гул, лязг и шипение оттуда слышались теперь во всей их мощи, заглушая даже пение птиц.

Воздух внутри мастерской был густым, насыщенным и обладал специфическим вкусом. Здесь пахло озоном от электрических искр (Финн баловался с гальваническими элементами), едкой гарью и раскаленным металлом, ворваньим маслом для станков, древесным углем и чем-то еще химическим, сладковато-ядовитым. Финн Горрин, ее младший брат, стоял посреди творческого хаоса, напоминавшего после битвы поле, усеянное странными механическими трупами. Он что-то яростно, с напряжением всей фигуры, паял огромной паяльной лампой, синее пламя которой вырывалось с шипящим ревом. Он был похож на отца телосложением – тот же широкий костяк, сбитая, крепкая фигура, обещавшая в будущем такую же мощь. Но на этом сходство заканчивалось. В его глазах, скрытых за толстыми стеклами защитных очков в медной оправе, горел не расчетливый, холодный огонь наживы, а чистая, неистовая одержимость познания, жажда разгадать тайну, спрятанную в шестеренках и законах физики. Его руки были исцарапаны, покрыты свежими и старыми ожогами и черными пятнами мазута, а одежда – простая полотняная рубаха и кожаный фартук, больше напоминавшие робу кузнеца или литейщика, чем наряд отпрыска одного из самых богатых людей Империи.

– Опять ничего не вышло? – громко спросила Рианна, чтобы перекрыть шум, переступая через разбросанные на полу медные трубки и листы, испещренные чертежами.

Финн вздрогнул, выключил лампу с резким щелчком и поднял голову. Увидев сестру, он широко, по-мальчишески улыбнулся, сдвинув очки на лоб, оставив на лице забавные круги чистой кожи вокруг глаз.

– Ри! Как раз вовремя! Нет, вышло! Смотри! – Он с гордостью, как волшебник, демонстрирующий фокус, указал на небольшой, причудливый агрегат на верстаке. Это был медный котел, от которого шла паровая трубка к крошечному, блестящему поршню, соединенному с маховиком. Механизм шипел, пыхтел, подрагивал, и с явными перебоями, но неотвратимо ДВИГАЛСЯ, заставляя вращаться маленькое латунное колесико. – Видишь? Почти пол-лошадиной силы! Представляешь, если масштабировать? Если построить котел в десять раз больше? Лодку можно двигать! Или насос!

– Отец говорит, твои игрушки – пустая трата хорошей меди и времени, которое можно было бы потратить на полезные расчеты для флота, – заметила Рианна, тем не менее присаживаясь на ящик с деталями и с неподдельным интересом наблюдая за дрожащим, жившим своей жизнью механизмом. В его неуклюжих движениях была странная, первобытная красота.

– Отец думает, что будущее за большими мечами, большими кошельками и большими парусами, – проворчал Финн, вытирая руки о забрызганный маслом и кислотой фартук. – Он не понимает, что это, – он ткнул пальцем в шипящий агрегат, и капля пота с его лба упала на раскаленный металл, испарившись с легким шипением, – перевернет абсолютно все. Не будут нужны ни его мечи, ни его кошельки, ни даже его паруса, если подует противный ветер. Сила будет здесь. В паре, в давлении, в металле и в уме, который все это рассчитает. Сила, которую не нужно уговаривать, которая не устает и не предает.

Рианна смотрела на брата, на его озаренное внутренним светом лицо, и в ее душе что-то щелкнуло, словно найденный ключ повернулся в сложном замке. Вот он – ее неожиданный, но идеальный союзник. Единственный человек в этом огромном доме, который мыслил не категориями вчерашнего и сегодняшнего дня, а категориями завтрашнего. Который верил не в власть денег, а во власть идеи. Их цели были разными – он жаждал познания, она – личной свободы и влияния, – но средство видели в одном: в этой грубой, шипящей, новой силе.

– А если представить, – начала она осторожно, обдумывая каждое слово, – что эта штука могла бы двигать не маленькое колесико или насос, а… ну, скажем, повозку? Самоходную. Без лошадей. Совсем.

Финн замер, как будто его ударили током. Он медленно снял очки, уставившись на сестру с совершенно новым, пристальным интересом, в котором читался азарт инженера, перед которым поставили грандиозную задачу.

– Повозку? Самоходную? Это… это же колоссально! – Он умолк, его взгляд стал отсутствующим, мозг уже прочерчивал схемы, просчитывал нагрузки, баланс, коэффициенты трения. – Размеры котла, давление, передача усилия на колеса через цепь или карданный вал… Вес угля и воды… Охлаждение… – Он заговорил быстро, техническим жаргоном, понятным только ему и, как он внезапно понял, ей. – Но папа… папа никогда не даст денег на такое. Он скажет, что лошади дешевле, надежнее и не взрываются. А этот, – он кивнул на котел, – если что-то пойдет не так, разнесет полквартала.

– А если он не будет знать? – тихо, почти шепотом, перекрывая шум извне, произнесла Рианна. В мастерской воцарилась внезапная, звенящая тишина, нарушаемая лишь нервным шипением пара в маленьком котле и отдаленными, приглушенными криками рабочих с верфи.

– Что? – не понял Финн, будто не расслышав.

– У тебя же есть свои деньги, которые дедушка оставил тебе в доверительном управлении до совершеннолетия? – продолжила она, ее голос стал тихим, но невероятно четким, как лезвие. – И у меня есть. Не такие гигантские, как у отца, но… достаточно для первых экспериментов? Для чертежей, для найма пары талантливых инженеров или механиков – из числа тех самых «неудачников» и мечтателей, которых отец гонит со своих верфей за «пустые фантазии». Мы могли бы снять маленькую мастерскую. Где-нибудь в порту, в дальнем конце, где дешево и не смотрят лишний раз. Подальше от его всевидящего глаза.

Финн присвистнул, низко, почти беззвучно. Он отошел к верстаку, оперся на него закопченными руками.

– Ри… Это же… Это настоящий бунт. Тайное предприятие. Если он узнает…

– Нет, – перебила она, вставая. Ее глаза горели холодным, стальным блеском, который он видел только у отца, но направленным в иную сторону. – Это не бунт. Это – стратегическая инвестиция. Но не в прошлое, а в будущее. Твое и мое. Ты говоришь, отец не понимает этой силы. Так давай докажем ему. Не словами. Делом. Создадим нечто такое, что он физически не сможет проигнорировать. Что заставит его увидеть, что настоящая, непреходящая сила – не в золотых слитках и не в титулах, купленных за это золото, а вот в этом, – она повторила его жест, ткнув пальцем в сторону котла. – В идеях, воплощенных в металле.

Она подошла к огромной, закопченной грифельной доске, где Финн мелом записывал формулы и эскизы. Она взяла кусок мела и провела твердую, уверенную, прямую линию через хаотичные записи, как бы подводя черту под старым и открывая новое.

– Отец хочет, чтобы я вышла замуж за какого-нибудь Элиана Валеррия, чтобы получить влияние через их древний титул и связи. Слить наше золото с их благородной кровью. – Ее голос стал ледяным. – А что если я приду в их дом, в этот «Соколиное Гнездо», не с одним лишь приданым в сундуках? А с чем-то, что сделает наш клан, меня, по-настоящему, неуязвимо сильным? Не через брак и интриги, а через технологию, которую они, и империя, будут вынуждены у нас покупать. За которую будут зависеть от нас. Патент. Чертеж. Знание, которое есть только у нас.

Финн смотрел то на сестру, стоящую у доски с мелом в руке, как полководец перед картой, то на свой шипящий, примитивный, но живой прототип. В его глазах боролись страх перед гневом всемогущего отца, инстинкт послушания и жгучее, всепоглощающее любопытство изобретателя, перед которым замаячила цель всей жизни. Любопытство, амбиция и вера в идею победили.

– Для повозки без лошадей… – задумчиво, уже погружаясь в технические дебри, проговорил он. – Нужен не просто котел. Нужен легкий, но мощный котел… с высоким КПД. И топка с эффективной подачей воздуха… Сплавы… Медь не подойдет, слишком тяжела и мягка. Нужно экспериментировать со стальными сплавами, может, с добавлением хрома… – Он умолк, уносясь в вычисления.

– Вот видишь! – улыбнулась Рианна, и в этой улыбке была не только радость, но и торжество. – Уже есть над чем работать. Я займусь организационной частью: поиском людей, помещения, безопасных каналов для закупки материалов. Ты – технической частью. Твоя голова, твои руки. Но, Финн, это должна быть абсолютная тайна. Наша тайна. Никто, даже твой самый доверенный помощник, не должен знать всей картины. Дробим задачи. Изолируем этапы.

Она протянула ему руку, ладонь которой была испачкана меловой пылью. Он, после секундного, почти незаметного колебания, крепко, по-мужски, пожал ее своей широкой, в мозолях, масле и ожогах рукой. Рукопожатие было не просто жестом – это был договор, тайная присяга.

– За будущее, – сказала Рианна, глядя ему прямо в глаза.

– За будущее, – кивнул Финн, и его взгляд, вернувшись к доске, уже горел не только исследовательским азартом, но и азартом заговорщика, соучастника великого, опасного предприятия.

Рианна вышла из душной, шумной мастерской, и солнечный свет во внутреннем дворике показался ей не просто ярким, а ослепительным, словно освещающим новую дорогу. Она сделала первый, самый трудный шаг. Не импульсивный побег, не истеричный протест, а продуманный, холодный стратегический ход. Она нашла союзника в самом сердце вражеской, как она теперь понимала, территории. И наметила цель, которая казалась фантастической, но от этого лишь более желанной.

Она обернулась и посмотрела на высокие, нарядные стены особняка Горринов, на его сияющие окна и гордые флагштоки. Ее отец думал, что строил неприступную крепость для своей семьи, цитадель, из которой они будут править миром денег. Он и не подозревал, что внутри этой самой цитадели, в ее подвале, среди хлама и старых карет, родилась и оформилась настоящая пятая колонна. Готовая взорвать его мир, его представления о силе и власти, не порохом и кинжалами, а паром, сталью и тихой, непреклонной волей.

Ее игра, ее настоящая игра, началась. И первой, самой важной фигурой на этой доске стал не чужеземный принц или богатый вельможа, а ее собственный, гениальный и наивный брат. Теперь предстояло найти других – финансистов помельче, инженеров-изгоев, молчаливых мастеров. И она знала, что должна быть предельно осторожна, расчетлива и безжалостна. Один неверный шаг, одна случайная оговорка, одно подозрение – и не только ее хрупкие мечты о свободе и власти, но и будущее, сама жизнь ее брата, будут раздавлены железной, беспощадной волей Ториуса Горрина.

Но этот колоссальный риск лишь закалял ее решимость, придавая ей почти металлическую твердость. Впервые за долгое время она чувствовала не бессильную злобу или тоскливое отчаяние, а холодную, собранную, ясную уверенность хищника, вышедшего на свою тропу. Она больше не была декоративной безделушкой, разменной монетой, живым приложением к приданому. Она сбросила эту личину. Теперь она была игроком. И намеревалась выиграть.

Часть 1. Свет перед закатом Глава. 7

Теперь его звали просто Леонтий. Без звания, без титула, без упоминания полка. Просто Леонтий. Это имя значило в столице немногим больше, чем имя любого другого отщепенца или бродяги, с той лишь разницей, что его знали в лицо в определённых кругах и побаивались. Не страха физической расправы – он был уже не тем грозным полковником, – а страха перед той бездонной, ледяной пустотой, что зияла в его глазах. В них читалась встреча со смертью столь близкая, что она стала частью взгляда.

Он жил на самой окраине Города, в районе, который не имел даже собственного названия. Здесь каменные особняки зажиточных ремесленников и отставных чиновников постепенно, в арьергардной борьбе, сдавались натиску деревянных, кривых лачуг, заросших пустырей и чахлых огородов. Его жилище было крошечным, одноэтажным, сложенным из грубого, неотёсанного камня, который когда-то, вероятно, служил для других целей. Оно напоминало не дом, а дот, маленькую, упрямую крепость, притулившуюся к голому склону холма, будто ожидая очередного штурма. Крыша была покрыта старым, почерневшим дерном и жестью, на которой дождь выбивал свою однообразную, тоскливую барабанную дробь.

Внутри пахло дымом очага, дешёвым, крепким табаком, кожей походной амуниции и тем особым, тяжёлым запахом одиночества, который въедается в стены и вещи. Никаких излишеств. Ничего лишнего. Походная железная койка с тонким матрасом, накрытым серым солдатским одеялом. Грубый, сколоченный из досок стол, заваленный обрывками газет, пустыми бутылками из-под дешёвого виски и инструментами для чистки оружия. Пара табуреток. Небольшой открытый очаг для готовки и обогрева. Деревянный сундук с кованными уголками – единственное, что он вывез из прошлой жизни. На стене, лишённой обоев и побелки, висели не картины или ковры, а три священных для него предмета: старый, потертый до блёклости кавалерийский палаш в потускневших, поцарапанных ножнах; офицерский темляк с выцветшими шелковыми кистями цвета запёкшейся крови; и, в центре, в простой деревянной раме, парадный портрет.

На портрете, выполненном акварелью и уже выцветшем от времени, был не он. На портрете была она. Лидия. С тонкими, словно нарисованными тушью художника-миниатюриста, чертами лица, большими серыми глазами, в которых даже на бумаге светилась тихая, глубокая, разумная радость, и с той самой улыбкой, лёгкой и тёплой, которая, как он верил, была способна растопить лёд в душе самого сурового и ожесточённого солдата. А рядом с ней, прижавшись к складкам её простого, но изящного платья, две маленькие девочки-погодки с пухлыми, розовыми щёчками и огромными, нелепыми бантами в тонких волосах – Анна и Мария. Его девочки. Его вселенная, его тыл, его причина дышать, которую он безвозвратно потерял.

Леонтий сидел за столом в поздних сумерках, зажав между пальцами давно потухшую глиняную трубку, и смотрел не на портрет, а в пустоту закопчённой стены перед собой. Его лицо, изборождённое морщинами и шрамом – тем самым, что пересекал левую бровь, рассекал щеку и терялся в седеющей щетине у угла рта, – на лице мертвеца казалось бы просто частью рельефа, как трещина на камне. Но на его живом, хоть и окаменевшем от горя и ярости лице, этот шрам был живой, незаживающей раной, символом того, что его когда-то не добили, оставили доживать, нести этот крест. Второй шрам, невидимый, проходил через всё его существо.

Раньше… раньше его звали Полковник Леонтий Валерус. Не родственник аристократам Валерриям, хоть фамилия и созвучна – простое совпадение, что всегда его слегка забавляло. Он был «псом Империи», «Грозой Диких Земель», «Скалой на границе». Он провёл в седле, в окопах, в походах и на стенах фортов тридцать долгих лет. Его жизнь была чёткой, как строевая подготовка: долг, честь, присяга, товарищи. И они.

Он помнил дело всей своей военной карьеры – не самую крупную, но самую важную битву. Осаду поселения «Каменистое». Это была не военная крепость, а простое, бедное мирное поселение у подножия Серых Гор, где жили рудокопы с семьями. На него, как саранча, шла орда дикарей с севера, конные отряды, втрое превосходящие по численности его собственный, уже потрёпанный в предыдущих стычках полк. Командование, сидевшее в глубоком тылу, прислало лаконичный приказ за печатью: «Отступить на рубеж реки Твердь. Сохранить личный состав и артиллерию для обороны ключевых фортов. Поселение «Каменистое» признать нецелесообразным к удержанию. Население эвакуировать по возможности.»

«По возможности» означало «никого». Эвакуировать было нечем и некогда. Леонтий прочитал приказ, стоя на деревянной вышке частокола, и медленно, с невероятным чувством, разорвал пергамент пополам, а потом ещё и ещё, пока от него не остались клочки, унесённые ледяным горным ветром. Он видел в подзорную трубу тонкие дымки из труб землянок, представлял себе детей, бегающих по улицам, женщин, носящих воду, стариков, греющих кости на завалинках. Он видел лица своих уставших, но ещё готовых драться солдат, которые смотрели на него, ожидая решения, в котором будет хоть капля чести.

Он собрал офицеров в своей походной палатке и сказал всего одну фразу, глядя каждому в глаза: «Мы не отдадим их на растерзание. Ни одного. Ни за что.»

Он не стал отсиживаться за частоколом в ожидании штурма. Он совершил немыслимое с точки зрения учебников тактики. Он оставил для обороны поселения треть своего войска – самых стойких пехотинцев и арбалетчиков, а с остальными, всей оставшейся кавалерией и самым подвижным пехотным отрядом, совершил дерзкий, изматывающий ночной марш-бросок по козьим тропам в горах. Они шли почти без отдыха, теряя людей в обрывах, но не теряя темпа. Он вывел свой отряд в тыл наступающей орде как раз в тот момент, когда те, уверенные в лёгкой победе, начали массированный штурм частокола, подогнав даже примитивные осадные лестницы.

Атака его эскадрона с высот в спину противника была сокрушительной, как удар молота. Дикари, не ожидавшие удара с тыла, пришли в смятение и панику. В это же время защитники поселения во главе с оставшимся капитаном ударили с фронта, открыв ворота и бросившись в яростную контратаку. Враг был не просто разгромлен – он был обращён в паническое, беспорядочное бегство, бросив трофеи и раненых. И надолго, очень надолго утратил вкус к набегам на эти земли.

Леонтий стоял на том самом холме, откуда повёл свою атаку, залитый чужой и своей кровью, пропахший потом и порохом, и смотрел вниз. Внизу, у стен поселка, люди – его израненные солдаты и спасенные, плачущие от счастья поселенцы – обнимали друг друга, смеялись, вытирали слёзы сажей и грязью. К нему, хромая, подбежала маленькая, лет шести, девочка с разбитой коленкой, молча протянула ему сорванный полевой цветок – синий, хрупкий колокольчик – и убежала. В тот момент, сжимая в своей большой, окровавленной руке этот жалкий цветок, он понял, ради чего всё это: не ради Империи, не ради орденов или повышений, а ради этого. Ради жизни. Ради права этих простых, никому не нужных людей спокойно растить своих детей и смотреть на закат.

За этот подвиг его чуть не отдали под трибунал за прямое неповиновение приказу и неоправданный риск. Но спасенные жители, ветераны его полка, написали коллективное прошение, и несколько совестливых, ещё не разложившихся генералов в столице вступились за него. Дело замяли, представив всё как «блестящую импровизацию в критической ситуации». А слава о «Защитнике Каменистого» пошла по всей границе. Люди в тех местах до сих пор, как он слышал, произносили его имя с благоговением, а в тавернах пели песни о его отряде.

Он помнил и другие битвы. Битву у Чёрного Брода, когда его эскадрон, изрубленный и измотанный, семь раз поднимался в сабельную атаку под шквальным огнем лучников, просто чтобы дать время пехоте перегруппироваться. Он помнил, как держал оборону форта «Стойкий» всю долгую, голодную зиму, когда крысы становились деликатесом, а за стеной выли не только волки, но и враги. Он выстоял. Он всегда выстоял. Ради них. Ради Лидии, Анны и Марии, которые ждали его в уютном, пропахшем хлебом и книгами домике командира где-нибудь в тыловом гарнизоне.

Его грудь могла бы быть усыпана наградами: «За Отвагу», «За Оборону», «За Верность Короне», «За Спасение Жизней». Он не носил их. Они лежали на дне того же сундука, что и его поношенный, но вычищенный мундир, завёрнутые в промасленную холщовую тряпицу, как ненужный, проклятый хлам. Эти ордена, эти куски металла и эмали, стоили ему слишком дорого. Они стоили ему их.