Великий замысел: Эпоха красного солнца. Книга 1: Зеркало тишины

Ториус Горрин, её отец, сидел напротив, занимая собой добрую половину кареты. Массивный, широкий в плечах, как медведь, он казался не столько сидящим, сколько утвердившимся, вросшим в это сиденье. Его лицо, напоминающее добродушного, но своенравного быка, с широкими скулами, мясистым носом и густыми, чёрными с проседью бровями, сейчас выражало спокойное, даже блаженное удовлетворение. Он смаковал чай из крошечной, невероятно тонкой фарфоровой чашки, которая казалась игрушечной в его большой, покрытой старыми шрамами (следы верёвок, ожогов, возможно, давних драк) и мозолями руке. Он был одет с вызывающей, почти вульгарной роскошью – камзол из тёмно-бордового бархата, расшитый причудливыми золотыми узорами (не геральдическими, а просто орнаментальными, потому что мог себе позволить), на толстых пальцах поблёскивали тяжёлые перстни с крупными, но не огранёнными, а просто отполированными камнями – рубинами и топазами. Это был шик не аристократа, а победителя, который хочет, чтобы все видели его победу.

– Ну что, дочка, повеселилась? – его голос, глухой и низкий, похожий на отдалённый ворчание камней в животе земли, разорвал тягучую тишину, наполненную лишь стуком колёс и шумом дождя. – Видела, как эти перьями обмазанные индюки друг на друга косились? Наш банкир фон Штерн с его щенком, наш сенатор с его ядовитой улыбкой… Смеху то было. Игрушки дорогие, а мысли – мелкие, как бусины.

– Я видела, отец, – тихо, почти шёпотом ответила Рианна, не поворачиваясь, продолжая следить за бегущими по стеклу струйками. – Видела, как на меня смотрели. Не как на человека. Как на новую диковинную безделушку в твоей коллекции. «Посмотрите, что Горрин приобрёл – живую, думающую куклу. Интересно, на что она способна?».

Ториус хмыкнул, потставив чашку в медное гнездо:

– А ты и есть моя самая ценная безделушка. И самая умная, между нами. Ты всё видишь, всё подмечаешь, как я. Это хорошо. Только не надо киснуть, как это прокисшее вино, что они там подавали. Игра у нас одна, дочь моя, и правила пока что диктуют они, – он мотнул головой в сторону, где давно скрылись за поворотом огни особняка Квинтилиев. – Их правила: родословные, титулы, кто кому кем приходится триста лет назад. Но выигрывать-то можем мы. Деньгами. Делом. Смекалкой. Упрямством. Тем, что у них атрофировалось от долгой жизни в позолоте.

– Выиграть что? – Рианна наконец резко повернулась к нему. Её глаза в полумраке кареты блестели, как у загнанного, но не сломленного зверька. – Право выйти замуж за какого-нибудь обнищавшего маркиза с гнилыми зубами и поместьем, заложенным по крышу? Который будет презирать меня за моё происхождение за завтраком и транжирить твои деньги на своих фавориток за ужином? И это называется победой? Это цена за наше «упрямство»?

– Победа – это влияние! – Ториус ударил ладонью по небольшому столику, и самовар звякнул, запрыгав на месте. Его добродушие испарилось, как пар из носика. – Ты войдёшь в их дом. Не как служанка, а как хозяйка. Родишь им наследника с нашей кровью и нашими, прости господи, мозгами. И тогда их земли, их титулы, их ветхие привилегии и наше живое, работающее золото сольются воедино. Мы станем новой силой. Сильнее их, потому что мы знаем цену и деньгам, и власти, и знаем, как одно превращается в другое. А этот мальчишка Валеррий, что на тебя глаз положил… Элиан, кажется? Идеальная партия. Род старый, крепкий, как дуб, хоть и обедневший. Идиот пылкий, честный, управлять им – легче лёгкого. Для начала – идеально.

Рианна смотрела на отца не с гневом, а с горьким, леденящим изумлением, как будто впервые видела его. Он говорил о людях, о чувствах, о её жизни, её теле, её будущем как о сделке, как о слиянии активов, о приобретении контрольного пакета акций в предприятии под названием «Будущее клана Горрин».

– А что я хочу? – её голос дрогнул, но она заставила его звучать твёрдо. – Что чувствую? Тебя это вообще волнует? Или я для тебя просто… удачный актив?

Ториус отодвинулся, пристально посмотрел на дочь. Его взгляд, обычно колючий и оценивающий, стал иным – неожиданно усталым, но непреклонным, каким бывал на переговорах, когда речь заходила о выживании.

– Я волнуюсь о том, – сказал он медленно, растягивая слова, – чтобы ты не просыпалась от холода на голых досках в подворотне. Чтобы у тебя не сводило живот от голода, как у меня сводило в детстве, когда я воровал яблоки с рыночных лотков. Чтобы над твоей головой всегда была крепкая крыша и чтобы у тебя были сила и власть, чтобы эту крышу отстоять, когда придут те, кто захочет её отнять. Всё остальное, Рианна… вся эта шелуха о «хотениях» и «чувствах» – это блажь, роскошь, которую могут позволить себе те, кто уже в безопасности. Романтический вздор. Любовь? – Он фыркнул, и в этом звуке была вся горечь его пути. – Любовь – это когда ты можешь положить на стол хлеб и соль и знать, что завтра будет ещё. Это когда ты можешь обеспечить тому, кого любишь, сытую, тёплую и безопасную жизнь. Все эти вздохи при луне, стишки, прогулки в саду… это десерт. А сначала нужно съесть основное блюдо. Мир жесток, дочь. Он не прощает слабости. Он ломает тех, кто верит в сказки. Я не позволю ему сломать тебя. Даже если для этого придётся сломать твои иллюзии самому.

Они доехали до дома в тяжёлом, гнетущем молчании, нарушаемом лишь завыванием ветра и усиливающимся стуком дождя по крыше кареты.

Особняк Горринов, выстроенный на самой границе престижного района и делового квартала, был новым, сверкающим, построенным по последней моде из импортных материалов. Он поражал не аристократической сдержанностью и намёками на древность, а откровенным, демонстративным богатством: огромные витражи с абстрактными узорами (не религиозными сюжетами!), сложнейшая лепнина на фасаде, местами подкрашенная сусальным золотом, колонны из редкого розового мрамора, двери из тёмного, полированного эбенового дерева. Это был не родовой замок, хранящий тени предков. Это был громкий, уверенный гимн успеху, высеченный в камне, дереве и стекле, вызов, брошенный всему Старому Городу.

Войдя в свой будуар на втором этаже, Рианна с силой, но почти беззвучно захлопнула за собой тяжёлую дверь, не позвав дежурившую в коридоре горничную. Комната была большой, красивой, безвкусно дорогой: шёлковые обои, зеркала в позолоченных рамах, горки подушек, фарфоровые безделушки. Она сорвала с себя душащее ожерелье из идеально подобранного жемчуга – подарок отца на шестнадцатилетие – и с силой швырнула его на мраморную столешницу туалетного столика. Жемчужины, звякнув, рассыпались, покатившись по полированной поверхности. Потом она принялась срывать с себя платье, этот изумрудный кокон, символ её заточения, рванув шёлк на плече, не обращая внимания на дорогую ткань.

Освободившись, в одной тонкой сорочке, она подошла к огромному зеркалу в позолоченной раме и смотрела на своё отражение – на разгорячённое, с двумя яркими пятнами на щеках лицо, на глаза, полные недетского гнева, обиды и решимости. Она видела не просто девушку. Она видела ум, который с детских лет впитывал не сказки, а отчёты о поставках, цифры кредитов, тонкости переговоров. Она слышала разговоры отца о политике, о том, как купить одного сенатора через долг другого, как обойти таможенную пошлину, как создать дефицит, чтобы взвинтить цены. Она понимала в механизмах власти больше, чем иной седовласый советник в Белом Дворце. Она была не безделушкой. Она была стратегом, запертым в золотой клетке.

Её взгляд, скользя по комнате, упал на книгу, лежавшую неприметно среди сборников модной поэзии на прикроватном столике. Это был технический трактат «Основы термодинамики и применение паровых машин», который она тайком выпросила у Финна и читала, прикрыв изящным переплётом «Сонетов о любви». Её брат был увлечён механикой, видя в ней чистую красоту формул и силу прогресса. Она же заразилась этим интересом иначе – она видела в этих новых, грохочущих, шипящих технологиях рычаг. Силу, которая может перевернуть мир, сломать старые, прогнившие устои, включая и те, что так старался укрепить и использовать её отец. Пар мог двигать не только корабли, но и историю. И она намеревалась изучить этот двигатель.

Она потушила газовый рожок у кровати, и комната погрузилась в полумрак, освещённая лишь отсветами дождя за окном. Рианна подошла к этому окну, обняла себя за плечи, чувствуя холод стекла. Где-то там, в другом конце города, в своей башне, сидел, наверное, Кассиан Валеррий со своей холодной, разъедающей меланхолией и пониманием того, что мир идёт ко дну. Где-то мечтал о подвигах Элиан с его пылкими, наивными идеалами, которые так удобно использовать. А здесь, за её спиной, в этом дворце из денег, спал её отец, Ториус, с его железной волей и верой, что всё в этом мире покупается и продаётся.

И была она. Рианна Горрин. Не просто дочь. Не просто товар. Не просто наблюдатель.

И она дала себе тихое, но железное слово, стоя у окна, за которым бушевала настоящая, нецивилизованная стихия: её судьба не будет результатом чьих-то сделок, не будет строкой в контракте или приложением к брачному договору. Её судьба будет её собственным выбором. Её собственным проектом. Её собственной победой. Даже если для этого придётся перевернуть с ног на голову, сжечь дотла весь этот устроенный ими мирок из бархата, позолоты, титулов и красивой, сладкой лжи.

Внизу, в своём кабинете, пропитанном запахом хорошего табака и старого пергамента, Ториус Горрин ещё не спал. Он стоял у огромной карты Империи, висевшей на стене, и диктовал сонному писцу деловое письмо о срочной закупке вдвое большей партии качественной стали не только у своих поставщиков, но и у конкурентов. Он чуял носом, чуял старыми костями – приближается буря. Не метафорическая, а самая что ни на есть реальная: напряжение на границах, пустая казна, голодные бунты в провинциях. И он, Ториус, намеревался на этой буре заработать, стать тем, кто продаёт и спасательные круги, и оружие, и хлеб для терпящих крушение. Он строил свой ковчег из стали, золота и расчёта. Он и представить себе не мог, что самый опасный ураган может зародиться не на границах Империи, а в сердце его собственного дома, в тихом будуаре его дочери, в её умных, холодных глазах, смотревших в дождливую ночь и видевших не страх, а возможность.

Часть 1. Свет перед закатом. Глава 5

Утро в «Соколином Гнезде» было не ласковым, а чётким, выверенным и безжалостным, как и взгляд его хозяйки. Оно не ласкало, а вскрывало. Холодный, белый свет раннего осеннего солнца, ещё не набравшего силу, падал под острым углом через высокие, узкие окна-бойницы, резал глаза и не оставлял камня на камне от иллюзий. Он не скрывал ни паутины тонких трещин на старых фресках, изображавших триумфы первых Валерриев, ни вытертых до дыр мест на дубовых панелях, где поколения рук опирались на один и тот же угол, ни потускневшей позолоты на рамах портретов. Здесь не пытались смягчить действительность восточными коврами или тяжёлыми портьерами. Действительность здесь была столь же неотъемлемой частью дома, как и каменные стены.

Кассиан Валеррий сидел один в длинной, узкой семейной столовой, где высокий потолок поглощал звуки, создавая ощущение пустоты даже в заполненном пространстве. Дубовый стол, способный усадить двадцать человек, сейчас оголял свою полированную поверхность, на которой, как на тёмном озере, отражались только его чашка да серебряный подсвечник. На массивном буфете из черного дерева рядами стояли начищенные до ослепительного блеска медные тарелки и кубки – не для использования, а как напоминание. Напоминание о былом блеске, о днях, когда за этим столом собирались не только родственники, но и вассалы, союзники, императорские посланники. Теперь они служили безмолвным укором настоящему, мерилом упадка. Кассиан был одет в простой, почти монашеский тёмно-серый камзол из грубой шерсти, без единого украшения. Его бледное, с резкими тенями под глазами лицо, с утренней тёмной щетиной на скулах, казалось ещё более отрешенным и вырезанным из холодного воска, чем накануне вечером. Перед ним стояла фарфоровая чашка с не тронутым крепким, почти чёрным чаем – ароматным, дорогим, но он не мог заставить себя сделать глоток. Во рту всё ещё стоял привкус вчерашнего вечера – приторная сладость засахаренных фруктов, затхлый запах старых духов и лицемерия, застрявший в горле комом.

Тишину нарушили только размеренные шаги. В столовую вошла Мать Аэлина. Она двигалась неспешно, но каждое движение было экономным и точным. Она была одета с привычной, почти военной строгостью в платье глубокого графитово-серого цвета, без кружев и вышивки, лишь тонкий серебряный шнур на талии. Её седые, когда-то чёрные как смоль волосы были убраны в тугой, сложный узел у затылка, который не позволял ни одной пряди выбиться. Её лицо, этот знаменитый фамильный «пергамент», не выражало ничего, кроме привычной, леденящей собранности, но Кассиан, изучавший её мимику с детства, уловил едва заметную, глубокую тень беспокойства – не в глазах, а в чуть более жёсткой, чем обычно, складке у тонких, бескровных губ. Она села напротив него во главе стола, и немолодая служанка в тёмном платье и белоснежном чепце тут же, словно вынырнув из тени, поставила перед ней такую же чашку. Женщина отпила маленький глоток, не моргнув, и поставила чашку точно в центр медного подносика.

– Ты молчишь уже который час, – констатировала она, не глядя на сына, а следя за тем, как тонкая струйка пара поднимается над чашкой, чтобы тут же раствориться в холодном воздухе залы. – Молчание – оружие. Но только если за ним что-то стоит. В твоём случае оно похоже на капитуляцию.

– Не о чем говорить, матушка, – его голос прозвучал хрипло от неиспользования. Он прочистил горло. – Вчерашний спектакль? Он лишь подтвердил то, что мы и так знаем. Тот же карнавал масок, только маски стали грубее, лица под ними – отчаяннее, а клоуны – бесконечно печальнее. Зачем обсуждать детали кошмара?

– Карнавал, как ты его называешь, кормит полгорода, – холодно, без повышения тона парировала Аэлина. Её пальцы с тонкими, изящными суставами обхватили чашку, согреваясь. – Пока ты предавался созерцанию «кошмара», Ториус Горрин по итогам вчерашних разговоров в том же саду нанял ещё пятьсот грузчиков в порту. Новые контракты на перевозку леса и угля для южных верфей. Его грубая, денежная «клоунада» даёт хлеб и кров людям, которые иначе мерли бы с голоду в «Саже». А наша гордая, благородная молчаливость и отвращение к коммерции – нет. Подумай об этом, когда в следующий раз будешь презирать их за отсутствие тонкости.

Кассиан взглянул на неё, и в его глазах мелькнуло что-то живое – не гнев, а усталое раздражение. Он хотел было сказать что-то резкое о цене этого хлеба, о том, что Горрин, как гриф, готовится к войне, которая вскоре сожрёт этих самых грузчиков, перемолов их в пушечное мясо или бросив умирать от голода, когда схлопнутся рынки. Но он сдержался. Спорить с матерью было всё равно что спорить с самой крепостью – можно сколько угодно биться головой о стены, но они останутся незыблемыми. Она всегда смотрела на шаг вперёд в практической плоскости, тогда как его взгляд застревал в метафизической пропасти.

В этот момент в столовую влетел, словно весенний ураган, нарушив гнетущую тишину, Элиан. Он не вошёл – он ворвался, наполнив пространство энергией, звоном шпор и запахом конюшни и холодного утреннего воздуха. Он сиял, как отполированная медная пуговица на его парадном мундире, который он, видимо, счёл уместным надеть и к завтраку. Его свежее, открытое, румяное от быстрой езды лицо светилось от безудержного восторга, а светло-карие глаза горели чистым, ничем не замутнённым азартом.

– Доброе утро, матушка! Кассиан! – выпалил он, с ходу схватив с серебряного подноса большую пшеничную булку и отламывая от неё кусок. – Какая же ночь была! Матушка, ты просто не представляешь! Этот банкир, что с восточными глазами, фон Штерн, со своей… дамочкой! Прямо как на ярмарке! Ха! И полковник Леонтий, я слышал, он в своё время под Рагнаром один против десятка конных лучников держался! Говорят, шрам тот от его же собственной сабли, когда он выбил её из рук окружившего его кочевника и тут же…

– Элиан.

Голос Аэлины прозвучал негромко, но с такой отточенной, ледяной резкостью, что перебил поток слов как удар хлыста. Элиан замер с куском хлеба у рта.

– Твоё неуёмное, ребяческое восхищение вульгарным зрелищем и солдатскими сплетнями не делает чести ни тебе, ни нашему дому. Ты ведёшь себя как паж на первом выезде, а не как наследник Валерриев. Сядь. И ешь как человек, а не как голодный щенок.

Юноша помрачнел, щёки его залил яркий румянец стыда. Но его натура не позволяла надолго впасть в уныние.

– Прости, матушка, – пробормотал он, всё же опускаясь на стул. – Но ты же не станешь отрицать, что мисс Горрин… Рианна… она совершенно другая! Она не такая, как все эти куклы в кринолинах, которые только и умеют, что хихикать в веер! У неё в глазах есть ум, она слушала, когда я говорил о службе на границе! Она задавала вопросы! У неё есть мысли, я уверен!

Кассиан с внезапным, острым интересом наблюдал за братом. Тот был его живой, дышащей противоположностью, его негативом. Где Кассиан видел фальшь и надлом, Элиан видел блеск и жизнь; где Кассиан чувствовал ледяное дыхание надвигающегося краха, Элиан ощущал лишь упоительное дыхание грядущего приключения. В нём не было ни капли рефлексии, зато с лихвой хватало той самой веры – в честь, в долг, в справедливость, в незыблемость устоев. Он был тем, кем, по всем канонам, должен был быть старший сын и наследник их рода – пылким, бесстрашным, прямым, как клинок. И от этого наблюдать за ним было ещё больнее. Кассиан с мучительной ясностью видел в нём себя самого лет пять назад – до того, как все эти прекрасные иллюзии не разбились о молот реальности, о трупы на поле боя, о циничные улыбки в Сенате. Он видел будущую боль брата, и это зрелище было невыносимым.

– Мысли о чём, брат? – спросил Кассиан, и его собственный голос, тихий и ровный, показался ему удивительно спокойным, почти посторонним. – О колебаниях курса стали на имперской бирже? О тоннаже торговых судов, способных пройти через мели у мыса Герана? О процентных ставках по кредитам её отца? Не обольщайся. Она – плоть от плоти, кровь от крови Ториуса Горрина. И её мысли, будь уверен, вращаются вокруг тех же категорий, что и его: выгода, расчёт, контроль. Романтику оставь для баллад.

– Ты ошибаешься! – вспыхнул Элиан, вскакивая. Его наивность в один миг сменилась горячим, юношеским гневом. – Ты всегда, всегда всех судишь по себе! Ты просто не способен увидеть ничего хорошего и чистого, потому что сам… сам…

Он не договорил, поймав взгляд матери. Это был не просто взгляд – это был лёд, внезапно сковавший всё вокруг. В её бледных глазах стояло предупреждение, яснее любых слов.

– Довольно, – сказала она одно слово, но в нём прозвучала такая окончательность, что даже воздух, казалось, застыл. – Элиан, у тебя через полчаса занятие с фехтмейстером Бруно. Не заставляй его ждать. Кассиан, – она перевела взгляд на старшего сына, – ко мне в кабинет через десять минут. Тебе нужно съездить на Мельничные угодья. Управляющий прислал гонца – пишет о каких-то беспорядках среди арендаторов. Нехватка муки, задержка оброка. Разберись. Спокойно и твёрдо.

Элиан, покраснев до корней волос, кивнул, швырнул недоеденный кусок хлеба на тарелку и вышел, нарочито громко хлопнув тяжёлой дубовой дверью. Звук отдался гулким эхом по всему дому.

Кассиан медленно поднялся. Поездка в поместье… Дорога, просторы, холодный ветер в лицо. Подальше от этой каменной гробницы города, от этого удушья салонов и отравленного воздуха собственных мыслей. Возможно, это и впрямь было к лучшему. Среди крестьянских проблем, пусть даже грязных и скучных, могло быть больше честности, чем во всей столичной политике.

– И Кассиан, – остановила его мать, когда он уже был у двери. Он обернулся. Она не смотрела на него, а разглядывала свои руки, сложенные на столе. – Перестань мучить себя. Это непродуктивно. Самобичевание – удел слабых и монахов. Мир не становится лучше или чище от того, что ты взираешь на него с безмолвным отвращением с высоты своей башни. Его меняют действия. Даже маленькие. Даже грязные. Даже те, что кажутся тебе бессмысленными. Всегда помни об этом. Бездействующий философ – просто украшение. И довольно бесполезное.

Он кивнул, не в силах ничего возразить, и вышел. Действия… Но какие действия могут исправить мир, который, как он всё яснее видел, изначально, в самой своей сердцевине, прогнил? Можно латать дыры в плотине, но если весь фундамент подточен… Он шёл по длинному, пустынному коридору, освещённому теми же безжалостными утренними лучами, и его шаги отдавались гулким, одиноким эхом в пустоте родового гнезда. Он чувствовал себя не наследником великого рода, не хранителем традиций, а смотрителем при огромном, пыльном музее. Музее, который вот-вот закроют навсегда, а экспонаты распродадут с молотка. И от этого ощущения было не холодно, а невыразимо, тошнотворно жалко.

А в это время в своей светёлке на верхнем этаже, в комнате, окна которой выходили не на суровый парк, а на более нежный, запущенный садик, Лиана Валеррий стояла перед высоким зеркалом в резной раме. На ней было новое платье, только что доставленное портнихой, – подготовка к предстоящему официальному визиту в дом Квинтилиев. Платье было прекрасным: из тончайшего бледно-голубого шёлка, с кружевными вставками и жемчужными бусинами, вшитыми в лиф. Оно должно было подчеркнуть её невинность и хрупкость, сделать её похожей на фарфоровую статуэтку. Но ей казалось, что от ткани пахнет не свежестью, а нафталином из сундуков и холодным, тонким страхом. Она сделала медленный оборот, наблюдая, как шёлк шелестит и переливается. Потом остановилась и приложила ладонь к груди, чуть левее сердца. Через слои ткани она почувствовала твёрдый, холодный, небольшой контур. Серебряный кинжал. «Калитка из крепости», как сказала мать.

Она сжала пальцы, чувствуя, как дрожь, начинавшаяся где-то глубоко внутри, пытается пробиться наружу. Она повторяла про себя, как мантру, уроки матери, выученные до автоматизма: «Голова – высоко. Плечи – расправлены. Взгляд – прямой, но не вызывающий. Ты не просто Лиана. Ты – Валеррий. Твоя честь – это не абстракция. Это твоя кожа, твоя кровь, твоя последняя крепость. И её не отдадут без боя».

Но её руки, опущенные вдоль тела, чуть заметно дрожали. Она боялась не столько будущего, незнакомого Марцелла Квинтилия или его хитрой матери. Она боялась самой себя. Своей собственной слабости, своей готовности расплакаться от грубого слова, своей неспособности сохранить ледяное спокойствие матери. Она боялась, что эта слабость подведёт не только её, но и весь её род в самый неподходящий, роковой момент. Кинжал у груди был утешением и проклятием одновременно – напоминанием, что выход есть всегда, даже самый страшный.

Где-то за толстыми стенами дома Кассиан уже отдавал тихие, чёткие распоряжения конюху оседлать его верного вороного жеребца по имени Ночник, чтобы ехать навстречу деревенским «беспорядкам». В оружейном зале раздавался звонкий, ритмичный скрежет клинков – Элиан, вымещая обиду и восторг, уже азартно скрещивал шпаги с терпеливым фехтмейстером Бруно. А Мать Аэлина в своём кабинете, убедившись, что дверь заперта, снова достала из потайного отделения тот самый потёртый листок с неровным, угловатым почерком. Она не бросила его в камин, как сказала Кассиану, а, прочитав ещё раз, бережно спрятала обратно, прижав ладонью к груди, где под строгим серым платьем билось усталое, но ещё сильное сердце. День в доме Валерриев, этом оплоте традиций на краю пропасти, начался. Каждый его обитатель, от матриарха до робкой дочери, готовился к надвигающейся буре по-своему: кто действием, кто мечтой, кто молчаливым упрямством, а кто – холодной сталью, спрятанной у сердца.

Часть 1. Свет перед закатом. Глава 6

Утро в особняке Горринов начиналось не с изящного птичьего щебета или тихого перезвона колокольчиков, а с уверенной, далекой какофонии прогресса – густой, ритмичный гул молотов с литейного цеха, пронзительный визг циркулярных пил, распиливающих корабельный лес, и глухое, периодическое шипение пара, выпускаемого из клапанов. Этот промышленный хор, доносившийся из-за высокой стены, окружавшей усадьбу, был для Рианны привычнее и милее любой струнной музыки. Он был звуком жизни, действия, созидания – тем, что отличало их мир от застывшего, тихого великолепия аристократических особняков.

Сам завтрак проходил в небольшой, но безупречно отделанной овальной столовой на первом этаже. Комната была образцом нового богатства: стены, обшитые панелями из полированного ореха с инкрустацией из светлого клена, создавали ощущение тепла и солидности. Окна в пол, обрамленные тяжелыми шелковыми портьерами цвета бургундского вина, выходили в ухоженный приватный внутренний садик с фонтаном в виде тритона. Стол, монолитная плита темно-вишневого красного дерева с далеких Южных островов, подпираемая массивными резными ножками, буквально ломился от яств. Здесь не было утонченных, экзотических деликатесов, которыми кичилась аристократия – улиток в чесночном масле, паштетов из трюфелей или заливных соловьиных язычков. Но все, что стояло на столе, было высшего качества, свежайшим и подавалось в честном, крестьянском изобилии: дымящиеся ароматные свиные колбаски с тмином, стопки румяных, золотистых блинчиков, груды яиц всмятку в серебряных подставках, свежайший, еще теплый хлеб с хрустящей, подрумяненной корочкой, сливочное масло, взбитое до белизны, в хрустальной масленке, и несколько видов сыра – от острого чеддера до нежного камамбера. Воздух был густ от запаха свежесваренного кофе, дорогого, крепкого, по-южному пряного, который Ториус, презирая аристократическую моду на чай, предпочитал всем другим напиткам. Сервиз был из тончайшего, почти прозрачного фарфора с едва заметным синим узором по краю – без вычурных вензелей и гербов, простой, дорогой и практичный, как и почти все в этом доме.