Талантливый Дом. Книга 2. Два солнца, сладкое и солёное, освещают путь

– Любопытно, – призадумалась Фрезия, смотрящая не столько на воду, сколько на камни берега.

– В этом театре найдётся место королеве и президенту двух Зетовин? – ухмыльнулась королева, собравшая длинные лохмы в конский хвост.

– Жакаранда! Не так же скоро, – шикнула на кузину жёлтовласка.

– Да, я страстно хотел бы, чтоб вы обе почтили мой театр иллюзий своим присутствием, – беспристрастно сказал Дениэл, сверкнув глазами.

Девушки переглянулись. Жакаранда зажала язык меж зубов, желая сказать: «Да!», а Фрезия, раскрывая медленно рот, поглядывала на рот сестры.

– Да! – хором заявили Фрезия и Жакаранда.

– Прекрасно! – восторженно похлопал светловласый и кареглазый мальчик. – Жду не дождусь первого представления – Дениэл такой фокусник! Вы бы видели, как этот театр… Пау и пау, уиу!

Зелёноглазый колдун помедлил:

– Быть может, спектакль откроет вам глаза на то, стоит ли объединять обе Зетовины, не знаю… в одну?

– Стоит! Мне надоела эта вражда! – всплеснула руками импульсивная Жакаранда.

В момент радостей и восторга Фрезия поправила лимонное платье под собой и отвела взгляд в сторону.

– Так хотелось бы, но наши народы нас не поймут, а важно, чтоб поняли. Один спектакль, пускай и прекрасный, я уверена, ничего не изменит в давным-давно сломанных, неправильно сросшихся отношениях двух государств.

– Можно их подтолкнуть всё понять, дорогие дамы, – помедлил Дениэл. – Я готов вам помочь, ежели не подведёте меня своим приходом-неприходом на премьерное выс-туп-ле-ни-е.

– Как зовётся первое выступление в Театре Мух? – любопытствующе выгнулась вперёд королева.

– «Цирк»! Я специально тренирую сотни пауков плести паутины для одной немаловажной сцены.

– Сцены?

– Её рабочее название – «паук видит свет».

– Как романтично! – воображала себе разные сцены неведомого спектакля королева, она взглянула мимолётом на сдержанную сестру.

– И фантастично! – мягко улыбнулась президент.

– Мы придём, – кивнула Жакаранда Дениэлу.

– И я приду! – ворвался в полилог мальчик в кепке.

– Естественно, Ханофель! Это не обсуждается! – ласково провёл парень по братской голове ладонью и усмехнулся. – Пора бы приучать тебя к прекрасному. Что ж, нам пора, милые дамы!

– Оставьте нас вместе, ладно? – встала на ватные ноги президент в ярком платье. – Не возвращайте меня домой. Глава Совета должен меня прикрыть, всё хорошо.

Зелёноглазый поднимает с берега небольшой лунный камушек, что-то шепчет в него и передаёт Фрезии светящееся сокровище.

– Кинешь в воду, Фрезия – улетишь в свою, метафорически говоря, банку с горчицей, – кивнул чародей президенту и подал руку «брату».

– Это не смешно! – впервые за долгое время рассмеялась Фрезия.

– Да-да, конечно! Ну, Ханофель, домой?

* * * * * *** *** *

Ханофель по прибытии к театру присел на лестницу и прилёг по длине одной ступени. С момента, как он лёг на лестницу, до момента, когда он удосужился открыть рот, в быстрой перемотке сгустились тучи, прогремел гром и ветерок разогнал все чёрные тучи.

– Кошмар… Кто мог устроить покушение на принцессу Жакаранду, Дениэл? – пребывал в парализующем ужасе Ханофель. – Чьих это рук?!

Белый, словно сама смерть, парень достаёт из воздуха сигарету да цепляет её между зубами, ища по карманам коробок спичек. Он отворачивается от юнца, чтобы не дымить.

– Кто бы знал! – хищно улыбнулся Дениэл, обратившись лицом в степь. Ядовитый дым прикрывает его светящиеся глаза.

* * * * * *** *** *

На серо-голубом небе Северной Зетовины белое солнце принялось желтеть.

– Чего ты так спешишь, Жакаранда? – разозлилась Фрезия. – Какое ещё «в этом театре не найдутся ли места?!». Тьфу!

– Держи друзей близко, а врагов ещё ближе, – хладно отколола Жакаранда. – Они с братом нечто затевают, и нам надо знать что! – фиолетововласая девушка хихикнула и толкнула шокированную Фрезию в бок. – Посчитать успела, что я с ума сошла, сестрёнка? Дениэл никогда не делает что-либо просто так, это надо иметь в виду. Посмотри, какое в Северной Зетовине небо… Не поразительное, как в Южной, но очень сентиментальное!

Фрезия долго молчала, переваривая информацию, а потом заулыбалась, приподняла голову и обратилась к сестре:

– Зато он подарил нам шанс побыть вместе.

– Спасибо ему за это!

Глава 07. Театр и цирк

Дениэл сидит в желтоватой траве около театра и делает записи в блокноте, он читает их вслух: «Зелёно-голубое небо и розово-сиреневые облака на нём, словно женские ноги, обтянутые капроновыми колготками».

– Звучит достаточно пикантно! – появилась фигура за Дениэловой спиной.

– Хех, какие нелюди! – покосился хозяин Театра Мух через плечо на тёмную фигуру в плаще. – Особенно когда ненавидишь капроновые колготки, правда?

Человек в коричневом плаще и с лимонно-кислотными, ядовито-зелёными глазами держит руки за спиной и улыбается.

– Надеюсь, что тебе не приходилось их носить?

– Ты явно убьёшь меня сегодня своим остроумием, Освальд! – рассмеялся Дениэл.

– Стелла сказала, – присел парень со светящимися глазами рядом с Зелёной молнией, – что утром ты ударил кулаком по пианино, а дерёшься ты, тем более ИГРАЕШЬ МУЗЫКУ, нечасто, так что настроение твоё подвешено в воздухе, полагаю, – показывал Освальд пальцем на облака, – как эти самые блистающие облака! Оттого я и пришёл.

– Спасибо, Освальд, – закрыл блондин чёрный блокнот и прикрыл его рукой.

– Не опоздал, Денни?

– Нет, ты как всегда вовремя, – повернулся зелёноглазый к кислотноглазому. – Сегодня наш день!

– Тогда пьём и гуляем?

– Только после кое-какой пары встреч, – приподнял Дениэл руку.

– Хм, – присел Освальд, мрачная фигура в коричневом плаще, к старому другу, – а налаживания контактов с парой десятков грибносупинцев да с королевскими особами Зетовин тебе недостаточно?

– Связей много не бывает, – одёрнул Освальда старый друг.

Дениэл поднимает руку с обложки чёрного блокнота «Уголь-небо».

* * * * * *** *** *

За круглым и дубовым столом богато убранного кабинета сидят толстые полулысые мужчины в начищенных туфлях, отутюженных костюмах и накрахмаленных шляпах.

Среди них выделяются две худые фигуры: седой около шестидесяти лет мужчина с длинными волосами и бородой, мужчина около пятидесяти лет с чёрными волосами до плеч и без бороды.

Голубоглазый и жёлтоглазый мужчины пересекаются взглядами.

– Зачем ему Грибной Суп? – ударил мужчина в свободном пиджаке кулаком по столу. – Эта забрендийская глубинка!

– Чтобы себя оправдать в глазах общественности, я считаю! – поправил свою большую шляпу второй мужчина.

Мермегас Дрогельбеххер держал подборок тремя пальцами и скучал.

– Много считаете, – сказал желтоглазый.

– Мермегас, дайте главным в Совете право договорить, – нахмурился голубоглазый Льюис Лейнстрейндж.

– Лишь МАЛОЙ ЧАСТИ главных в Совете, прошу заметить, Льюис!

– У прочих много дел и Вы сами это знаете, – сказал седовласый и покашлял в кулак. – Господа, мы вас внимательно слушаем.

– Я считаю, – продолжил беседу мужчина в огромных туфлях, – что надо Дениэла как можно сильнее очернить! Репутация ему важна!

– И нам тоже, – тяжело вздохнул альмасветлый Льюис.

– Я считаю, что эта совокупность действий нам не поможет, – высказался альматёмный Мермегас.

– Вас, как бывшего учителя Дениэла, мы спросим последним, – промычал и проблеял каждое слово мужчина в широких штанах.

Король Гаргараада не растерялся, выпрямил спину, приподнял голову и довольно улыбнулся:

– Отчего же? Не я ведь научил его жестокости, что и есть корень проблемы.

– Что Вы хотите сказать, Мермегас?! – повысил Льюис, Верховный Ангел Ангелии, голос.

– Вероятно, что деление альмов на альматёмнов и альмасветлов действительно было напрасным действом, раз вы не слышите друг друга, – сделал пару жадных глотков воды из кожаной фляжки мужчина в свободном пиджаке и ему возразил мужчина в огромных туфлях.

– Вздор!

– Может, послушаем древнемагическое общество? – прищурил один глаз мужчина в широких штанах.

– Они обожают Дениэла! – расцвёл от всеобщей безысходности жёлтоглазый альматёмный.

– Но не все, – благородно осадил последнего голубоглазый альмасветлый.

– Пока вы его мало-помалу очернять будете, – обратился Мермегас Дрогельбеххер ко всем, кроме Лейнстрейнджа, – он обелит своё имя на три жизни вперёд! И вообще, где ваша хвалёная Команда Света, Льюис? – наконец обратился альматёмный к альмасветлому.

– В разработке всевышних, скажем так.

– Неужто альмы не могут обойтись без дочерей Брумбельстраха? – ахнул мужчина в большой шляпе.

– Это не вашего ума дела, синьор! – обратил жёлтопламенный взгляд Мермегаса спрашивающего мужчину из Совета в «щенка». Мужчина снял большущую шляпу и с трясущимися зубами вытер пот со лба платочком.

– Прошу Вас, Мермегас, не стоит. То, что мы понимаем, понятно далеко не всем, – хмыкнул Льюис, стараясь не укатываться к осуждению людей из Совета Восьми Планет.

– Прошу меня простить, «многоуважаемый» Совет, – постарался успокоиться король Гаргараада посредством дыхания «вздох-выдох» и задышал умиротворённо. – Что думаете делать, Льюис?

Верховный Ангел ежесекундно стучал ногтём указательного пальца по дереву, будто тикала секундная стрелка на часах:

– Мы стараемся оттягивать час, когда этот зелёноглазый демон нападёт на Ангелию, устав от Лимбоубоу, а Вы?

– В таком же безвыходном положении, увы, Льюис.

– Цели, которые я преследовал много лет, оказались голубыми мечтами без конечного пункта или окончательного результата, – сжал светловласый пальцы обеих ладоней в замок. – Я не справился со своей задачей, я это признаю.

– Не стоит себя винить, Льюис… – посмотрел Мермегас на свои сухие пальцы. – История циклична и, как бы Вы ни пытались, – сцепил он пальцы, – всё так или иначе вышло бы в подобную ситуацию, какую мы имеем сейчас. Считаю, что многих ошибок мы не смогли бы избежать. Я тешу себя этим!

– И всё-таки я сполна признаю свою вину в происходящем, – виновато опустил Льюис взор.

– Как и я, Льюис. Признание ошибок – это хорошо, но оно мало что решает на деле: нам остаётся лишь действовать по ситуации и делать это осторожно.

Совещание заканчивается в гробовой тишине, и по выходу Лейнстрейндж ударяет кулаком по первым нотам первой октавы пианино, которое взялось словно из ниоткуда.

– Пианино-то тут при чём? – завис жёлтоглазый альматёмный в дверном проёме. – Шарики за ролики закатились? Неужели альмасветлые чувства были задеты, о Бес?!

– Дайте пройти.

Дрогельбеххер пропускает седовласого и с довольной, таки самодовольной улыбкой закрывает дверь кабинета.

– Не расстраивайтесь, Льюис. В вашем возрасте это вредно, а долго не проживёте – не увидите, как расцветёт Ангелия в свете Дениэловых прожекторов!

– Издеваешься, Мегас? – прошипел голубоглазый.

– Никак нет, зачем мне?

Глава 08. День четверга. Комната, спрятанная от лишних глаз. Часть первая

Потолочная лампа укрывает затылки синеглазой доминиканки-студиессы Лилии и кареглазого ботсванца-студийца Николаса тёплым светом – они склоняются над столом, вокруг которого беспробудная темнотень из-за низко повешенной лампы, направленной на стол.

На этом столе нечто вмиг засветилось ярким-ярким светом и осветило в ужасе и удивлении открытые рты Лили и Ника. Свет в их тёмных глазах сверкает.

Лилия закрыла рот и нахмурилась:

– Алис, выключи, пожалуйста, свет.

– Ой! – подпрыгнула у мерцающего нечто серо-зелёноглазая студийесса с разноцветными волосами.

Обзор поднимается и показывается стол, показывается Лилия Нейт с Николасом Джонсом и Алисия Таллейн с телефоном в руке. Алисия выключает на телефоне фонарик, а остальные ученики двенадцатого Бэ-класса скрывают от обзора своими спинами нечто, лежащее на столе.

– Так, значит, потайная комната есть! – заявила Кларисса Старр, русовласая студиесса со светлыми локонами и светлыми серьгами-звёздами.

Обзор из-за спин подростков, ложась на их плечи, показывает копии карт минус первого и минус второго этажа в сравнении.

– Сегодня в путь? – подал голос Леонардо Дейр, рыжевласый и зелёноглазый студиец.

– Нет, завтра, – помотал головой Ник. – Зачем спешить, Лео?

– И то верно, Ник.

Джонс дёргает за верёвку опущенной потолочной лампы – она подлетает к потолку, визжа! После ухода всех ребят за чёрные двери Николас выключает свет.

Глава 09. Вечер четверга. Тыквенная дорога

Карлос Браун – чёрновласый, голубоглазый и крепкий телом двоюродный брат Артура Брауна – шагает по дырявому асфальту пустой автомобильной дороги, будто слон. С каждым шагом угрюмого марша он барабанит по бокам, бёдрам, рёбрам и пояснице, кивает в такт мелодии, звучавшей в наушниках (мелодии дождя). Мёртвые подмороженные листья падают ему под ноги и хрустят яичной скорлупой, бордюры тротуара рыжеют, ржавеют на глазах, как обычно созревают серо-зелёные тыковки.

Парень устало поднимается по серым степеням многоэтажного здания, вставляет в замочную скважину ключ, поворачивает его два раза направо, и, не открывая двери, вспоминает о ссоре с братом, произошедшей с неделю назад!

– Арти сам виноват, глупый он чёрт, – с громким вздохом отворяет Карлос дверь.

На кухне, что находится справа от входа – за коридорчиком с отдельными туалетом и ванной – кашеварит нечто весьма странное по запаху Арена, его малая двоюродная сестра.

♫ Pete and the Pirates – Blood Gets Thin

Карл убавляет громкость кричащего радио, кое стоит на полке.

– А ну прибавь, чучело! – слышится Карлу девичий крик с кухни.

Парень озлобленно рычит и покорно прибавляет громкость:

– Даже нет сил на тебя злиться, мелочь!!!

– Сам такой! – крикнула Арена со своей арены и вышла в коридорчик. – Лучше-ка я… – зашла она в холл и забрала радиоприёмник, – … радио утащу к себе! – довольно ухмыльнулась четырнадцати-пятнадцатилетняя сестра и ушла обратно. – И на кухню ближайшие минут двадцать не ногой, Карлос!

– Больно надо, придурошная! – заметил Карл на стене между входами в первую и вторую спальню нечто, завешанное чёрной тканью. – Эй, Арена? АРЕНА!

– Чего?! – крикнула кузина с кухни, не отходя от горячей плиты, не видя холла, зато изрядно напрягая голосовые связки. – ЧЕГО?

– Что висит между спальнями, Арена?! Кто-то сдох?

– Зеркало, мама купила новое зеркало! Какое-то суперское-суперское! Ну, знаешь, у богатых свои причуды или типа того.

– Хах! У богатых… Ага… Тридцать три раза богатые. Так все живы, да?

– Ты совсем больной, Карл?! Конечно же все живы! Насчёт здоровья спорно, но половина всех наших родственников точно жива и здорова одновременно, я думаю.

Карлос сдёргивает одним движением руки чёрную ткань с настенного овального зеркала в тёмных выбоинах по краям и долго смотрит в новое блестящее произведение искусства.

Отражение холла вокруг Карла за един миг потемнело и исчезло, отступило пред зазеркальной темнотой: в мрачных выбоинах вмиг засветились маленькие лампочки, отражаясь в большом и величественно гладком зеркале путями из огней, путями, ведущими в неизведанное, в мутное и неоднозначное зрелище.

На месте Брауна воссиял тучный силуэт мужчины с кромешными глазами – он положил ладонь на поверхность своего зеркала и убрал руку. Размытый след от пальцев обрисовался играми света и тени до мелочей, да казалось, что видны все детали ладони – вплоть до отпечатка каждого пальца.

Карлос неуверенно делает два шага вперёд, разглядывает чернющие глаза странного мужчины. «Незнакомый, конечно же незнакомый человек, если он, конечно, человек» – проносится в голове Брауна, но интерес выигрывает в борьбе со страхом. Юноша отворачивает голову к коридору и прикладывает всю ладонь к поверхности предмета интерьера неуверенно, ругает себя за доверчивость, но делает это. Ладонь Карлоса от мякишей пальцев до косточек запястья ложится на отпечаток ладони зазеркального незнакомца – кровь в венах и артериях Брауна сгущается, иголки с ядом вонзаются в каждый его нерв, проникают молекулами к каждому нерву каждой его мышцы, электрический ток окатывает его, откидывая от зеркала, а магнитное поле притягивает к нему, голова разрывается от шума, белеет в глазах, дрожат зубы, встают дыбом волосы, звенит в ушах и тишина. Тишина. Перед его глазами проносится вся жизнь, он морщится от боли, но не Брауна или чья-то ещё эта жизнь, а иная, это не жизнь вовсе! Боли нет, страха нет!

– Что это было? – произносит Карлос вслух слова чётко-чётко, не раскрывая губ.

Раскрытие голубых глаз – уменьшение расширенных зрачков до нормы. Испарина в виде Инь-Яна на зеркале вонзается в память Карлоса глухой и даже приятной головной болью. Его ударило по голове желание знать больше про историю загадочного мира… про жизнь, которая не является жизнью.

– Что это было? – сам себе сказал Карл, касаясь уже раскрываемых с каждым словом губ. – Арена! Я пойду-ка, прогуляюсь-ка я к берегу! – растерянно крикнул парень сестре и нервно ухмыльнулся, завороженно рассматривая засветившуюся испарину на зеркале, он поспешил стереть её. – От запаха твоей харчи подышать свежим воздухом охота!

– Ну и иди, придурок! – фыркнула малая ему вслед.

* * * * * *** *** *

В вертфлестском ресторанчике «Тыквенная дорога», убранство которого напоминает празднование Дня Урожая, сидит за столом с красивой умной девушкой Саймон Браун, брат-близнец Карла.

Чёрновласая и кареглазая, белощёкая и узкогубая Марта Веснецкая облокачивается на столешницу прямо напротив Саймона, предательски улыбаясь и время от времени поправляя коктейльное белое платье в чёрный крупный горошек. Браун в солидарность спутнице поправляет выглаженный чёрный костюм и манжеты белой рубашки.

– С ума сойти! – огляделся Саймон. – Никогда бы и не подумал, что снова пойду на свидание, особенно после того случая в восьмом классе…

– Ха-ха-ха! О, Саймон… – положила Марта подбородок на ладонь. – У меня, к сожалению, тоже не всё гладко.

– В чём дело? – отпил парень воду из стакана.

– Представляешь, меня исключили из университета, я приехала сюда, в Вертфлест, к родителям: приехала позориться, какая же я прекрасная дочь!

– Сочувствую, Марта. Живёшь на Шолотле с родичами?

– На Ицпапалотле! Лучше-ка расскажи о своей семье, Саймон, мне любопытно.

– Ну-с… У меня есть брат-близнец, и мы встретились с ним… Мм… – смирно сложил Браун руки. – …лет пять назад, может? Где-то так. Он жил в сиротском приюте Вертфлеста, а я в неполноценной семье. Когда мы нашли друг друга, мать моя была против нашего с ним общения, общения с Карлом – так его зовут. Была против моего проживания в Вертфлесте, к слову, и отвернулась от меня, как от бродячей собаки, но я как чувствовал, что кровный брат от меня не отвернётся, хотя сейчас сие звучит как безумие: и я остался здесь, и я оказался прав! В городе-государстве, покрытом тайнами, да рядом с братом, которому я могу доверять, мне лучше, чем одному во всеми понятном большом городе.

* * * * * *** *** *

Волна солёной воды жадно облизывает сладкую песчаную гладь с обломками досок, с которыми днём ранее игрались дети. Карлос ожидающе смотрит на море, с которым играется буйный ветер.

* * * * * *** *** *

– Нас с ним приютила бездетная чета Браун, усыновила, – вздохнул Саймон немного неловко. – Они постоянно в разъездах, потому я да Карл живём у тёти с дядей, а у них тройня – все приёмные, тоже приёмные.

– Уоу… Их поздно взяли в семью так же, как вас? Или раньше?

– Самому позднему было шесть лет – и то с амнезией или чем-то подобным, не разбираюсь, – игрался Браун в ресторане с зубочисткой. – А так, не поздно взяли.

Юноша сделал ещё глоток воды.

– Уж прости за любопытство, но… амнезией?

– Его история не пестрит радугой, вообще не пестрит. Вообще, мы с братом должны были жить в Аргентине, так как именно там квартира наших родителей, Марта, однако, ибо мы с ним учимся и работаем здесь, мы здесь! Фактически! Всё сложно… – опустил парень голову.

– У дяди с тётей, верно?

– Верно.

– Занимательная история! – взяла Марта его холодную руку, играющую с зубочисткой, и зашептала. – Знаешь, у меня тоже есть сестра.

– Правда? – успокоился он.

– Кровная, по отцу, знаешь, эмм… Она, бедняжка, живёт без матери, и отец на неё вечно наседает! Она у меня странноватая, понимаешь? – отвела она тёмные глаза к нарисованным на стене ресторана тыквам. – Недавно, к примеру, её заклинило на сорте яблок Мартовское. Ей, якобы, постоянно снится, что я вместе с тремя селекционерами скрестила американский сорт Макинтош и советский сорт Антоновка, – пожала девушка плечами. – Якобы яблоки ей укажут на кого-то путь.

– Звучит безумно, однако, если этот её сон повторяется, то это что-то да значит.

– Возможно… Ты думаешь, Саймон?

– Вообще, мой братец и мои два кузена с кузиной тоже те ещё перчики, хе-хе! Думаю, что случайное на то и случайное, что даже случайно не может повторится, так?

– Я запуталась! – легко и по-весеннему свежо рассмеялась Марта. – Перчики?! А что вытворял из самого безумного твой брат Карл?

– Он у меня болен идеей дотронуться до грозовой тучи уже как лет шесть, представляешь? С тринадцатилетнего возраста и всерьёз, или с четырнадцатилетнего – не помню.

– Уау, он безумец! Дорога из яблок и дотронуться грозы?! Да им суждено встретиться, хе-хе! – прыснула девушка со смеху.

– Хех! Боюсь, моего брата излишне сильно тянет к небу, а твою сестру – к земле, дорогая Марта. Его к воде, её – к суше. Они просто никогда не встретятся взглядами, ибо смотрят по разные стороны. Кстати, как зовут твою сестру?

– Белла! Чокнемся? – взялась она за стакан воды.

– Вместе, мисс Веснецкая?

– Ха-ха-ха! Засчитано, мистер Браун! Один из мистеров Браунов! – подняла она стакан. – Так чокнемся вместе иль нет? – сказала она негромко, а далее зашептала. – А то пока сок дождёмся, мы иссохнем.

– За встречу и приятный вечер! – толкнул он своим стаканом её стакан.

– Аминь! – поднесла Марта воду к губам и задорно подмигнула.

* * * * * *** *** *

От волн, настигающих берег, отделяются тонкие струи – они переплетаются в силуэт девушки с сине-фиолетовыми космами да в силуэт зелёноглазого парня.

Зелёноглазый парень в море говорит громко:

– Здравствуй, Карлос!

А косматая девушка в море хрипит:

– Мы рады, что ты пришёл.

– Здравствуйте, кем бы вы ни были, – с опаской сделал голубоглазый пару шагов назад и споткнулся, сухие пески, поддерживая его за спину, подняли его на ноги. – Я-йа хотел бы знать, с кем имею честь говорить!

– И отчего в зеркале ты видел не нас и не нашу историю? – прошипела косматая девушка, виляя из стороны в сторону.

– Не переживай, мы всё объясним, Карл, – уверенно заявил зелёноглазый парень. – Для начала же: меня зовут Дениэл, а это – Медуза!

– Приветствую, – доброжелательно помахала Медуза рукой.

Дениэл подплыл вперёд:

– Тёмная фигура, которую ты увидел в зеркале – это кровный твой родственник и наш с Медузой союзник; тот голубоглазый блондин, чью историю ты узрел, коснувшись зеркала – это сын Льюиса Лейнстрейнджа, Христиан при рождении или просто Кристофер при становлении. Крис когда-то был изгнан из своего дома родным отцом, Льюисом. Тем Льюисом, чьи внучка и внук терроризировали тебя, твою девушку Клариссу и твоего брата Артура. Елизабет и Алое когда-то терроризировали тебя и твоих близких, а все закрывали глаза. «Было давно» – скажет кто-то, «но было же» – отвечу этим паршивым обезьянам я. Для меня история изгнания Криса, о которой ты, конечно, уже узнал из зеркала, это личная история. Меня также, мягко говоря, изгнали из семьи. И это сделал родственник Льюиса, не забавно ли? О чём я, Карлос… О том, сколь Лейнстрейнджи жестоки. Я был безоружным и безобидным, больным мальчишкой, прикованным к коляске, Господи, когда мой дорогой отец спустил эту коляску по длинной-длинной лестнице. В той больнице, куда меня чудом перетащили, словно набитую опилками игрушку, я не мог даже мычать – мне оставалось лишь мучительно ожидать смерти, когда меня спас тот, кто спас. Я видел свет, яркий свет, и понял, что людей, управляющих жизнями сотен людей не из разумных побуждений, а из желаний низких, я уберу. Всех уберу, и покамест я сдерживаю собственное обещание.

Медуза подплыла поближе к Карлу и Дениэлу:

– Карлос, твой родич помогает нам, как и многие другие существа из волшебного мира. Теперь ты знаешь, знаешь, что этот мир – не сказка.

– Помогает в чём? – внимательно слушал их Браун.

– Проявить правду об этой много где правящей семье, что представляет собою мораль и закон, а сама этой морали и закону этому не следует. Это больно, – помедлил Дениэл. – Мы показываем правду миру, всем на свете белом и смертном, проявляем их облик чудовищный на фотобумаге-материи. Лейнстрейнджи фактически уничтожили древнюю магию, древнюю религию, на которой основывается весь волшебный мир! Они забыли свои корни, забыли, что тьма и свет, добро и зло, холод и жар, живое и мёртвое, человеческое и волшебное, разум и чувства – это дети одних родителей, что всё взялось и появилось из одного источника!