Слон, который украл Аллу. Моя жизнь – приключение с рассеянным склерозом

– Мам, они меня съедят!!!

– Алла, прекрати, никто тебя не съест. Сейчас врач придёт, и всё решим…

Пришла доктор – довольно молодая. Точно помню, что её звали Софья. Она долго смотрела в тёмной комнате мой глаз через щелевые лампы, потом куда-то позвонила – и в отделение пришаркала старенькая крошечная бабушка в смешном медицинском колпаке и огромных очках в роговой оправе. Посмотрела тоже, полистала мои бумажки из госпиталя и дрожащим скрипучим голосом сообщила:

– Ну конечно, ну всё понятно, у девочки в анамнезе рассеянный склероз, а это его проделки. Всё ясно же. Проходите в палату и устраивайтесь.

С одной стороны, радовало, что ничего нового и не оправдался тот страшный диагноз, который мне выставили в поликлинике, а с другой – становилось ясно, что всё же я болею сложной болячкой и самое интересное, возможно, ещё впереди…

Мне назначили очень много уколов, таблеток (одних антибиотиков по шесть штук, тогда лечили так) и по уколу в день в глаз! Лечили прям интенсивно, много разных физиопроцедур. Бабушки в моей палате менялись с завидной регулярностью, на них я постигла теорию глаукомы, катаракты, замены хрусталиков и даже – два раза – удаления глаз. Наркоз в те далёкие времена давали прям лютый, и после операций мои бабулечки, надо сказать, очень тяжело выходили из принудительного сна: кричали, рычали, теряли сознание, иногда их тошнило и приходилось ловить всё это обычным пакетом. Конечно же, никаких санитарок не прилагалось. Товарищей просто привозили в палату, сгружали на кровать и оставляли в покое. «Ну очухаются – сами придут на пост, тем более в палате лежит молодая Алла, она посмотрит». В палате нас было шестеро.

Через какое-то время я поняла, что боль ушла и пятно расходится и исчезает. Медленно, но верно… К середине срока в отделении уже лежало трое молодых: я, парень по имени Ринат и девушка Катя, с которыми мы и тусили всё оставшееся время. У них тоже были пятна в глазах неизвестной этиологии. Я думаю, это было начало рассейки, просто тогда об этом ничего не говорили. Ринат, как и я, был помешан на медицине, собирался поступать в медуниверситет. Мы брали ключи от тёмной комнаты, где, как два идиота, смотрели друг другу глаза на аппаратуре. Восторгу не было предела.

Несколько раз приезжал отец, убитый зелёным змием. Говорил:

– А чего это ты лежишь в такой странной больнице? А что случилось-то?

Приезжали друзья и Андрей, приезжала моя Ируня, к тому времени они уже переехали в Москву с детьми.

Каждый укол в глаз или за глаз сопровождался уговорами самой себя. Это было страшно, ну а куда деваться?.. Ну и, что уж скрывать, это больно. Особенно напрягало, что ты смотришь в глаза врачу, а он тебе лупит в глаз – треш. После укола надо было сильно прижать ватку к глазу, чтобы не было синяка. Пока синяков не было, хотя делали в основном практиканты. И вот последний укол – какая радость! Софья меня пригласила в тёмную комнату, позырила, осталась довольна результатом и сказала:

– А пойдём-ка, Алла, я тебе и укол последний сделаю.

– Да пошли.

«Врач всё-таки», – подумала я. Софья со всей своей офтальмологической точностью влепила укол – и так больно, что у меня прям слёзы выскочили. Сижу в коридоре, с ваткой, больно, рядом Ринат:

– Ну ладно тебе, она ж врач. Терпи, я тоже пошёл за последним…

Вылетел он из процедурки, как будто ему кто-то в глаз зарядил!

– А что так больно-то?

– Так а я тебе о чём?

Мы сидели вдвоём с ватками и нервно хихикали. И тут, глядя друг на друга, мы в один голос:

– Ой, а что это у тебя?!

Гигантские синяки расплывались под уколотыми глазами и у него, и у меня. И это последний укол. А я-то переживаю, что мне в городок ехать, к Андрею, к друзьям!

Выписывалась я с огромным бланшем под глазом, но без остаточных явлений. За мной приехали мама с Ируней. Сначала я очень переживала, как поеду в метро с таким синяком. (Вот сейчас бы даже и не заморачивалась, а тогда…) Ируня дала мне свои очки от солнца, но, поскольку зрение уже тогда было не очень, идея оказалась так себе. Я плюнула на всё и поехала просто так. Я, конечно, уже представляла, как уеду в Кубинку и увижу Андрея.

25

Конечно же, после глазной больницы я намылилась в городок!

Ерунда, что был ярко-синий бланш под глазом. Это же легко замазывается тональником «Балет» – старушки, помните такой? Он был одного цвета, качественный и прям навсегда. Им можно было замазать, мне кажется, и пулевое ранение, и следы от трактора, и даже расчленёнку. Я, как счастливая идиотка, влюблённая до потери пульса, собрала пакеты, рассчитала дорогу до городка по минутам и секундам с учётом туалета (да, уже началось это самое, вы поняли…) и пути от автобуса до дома и покатила в область. Бабушка только грустно вздохнула мне вслед:

– Ну куда тебя несёт? Алл, ну только из больницы, синяк под глазом. Может, не надо?

– Синяк не виден, я его замазала. А в городок поеду – там Андрей и друзья, и сегодня дискотека! Бабуль, ну очень надо, ты ж всё понимаешь…

– Не знаю, Алл, угомонилась бы ты…

– Всё, давай, бабуль, всё будет хорошо.

– Алл, ну аккуратнее там…

Я не ехала – я летела. Такое может быть только в восемнадцать! Сотовых телефонов ещё не было, соцсетей – тоже, всё на голой догадке. Приехала в гарнизон, долетела до своего дома, побежала к себе в подъезд, взлетела на третий этаж, достала ключ, начала открывать дверь. И понимаю, что он не входит в замок.

Первая мысль: «Я что, этаж перепутала, что ли? Совсем плохая…» Смотрю, нет, дверь моя, этаж мой, на стене все эти записи типа: «Алла, я тебя люблю. Любимый Владик, Дрон и так далее». В чём дело-то?.. Может, ключ другой? Да нет, у меня он только один всегда был, с зелёным шнурком… И тут меня как горячим душем обдали! Замок другой, новый вставили.

Блин, и что делать? И как так? Мне-то отец ничего не сказал! Обида… Гладкая и липкая. Какие-то мерзкие мурашки побежали по спине. «Он же был у меня в больнице, он всё видел – и ничего не сказал. Домой в Москву – не вариант, уже вечер, на улице почти темно, осень… Да я как бы вроде домой и приехала!..»

В голове менялись и кружились разные мысли, и даже хотелось расплакаться, но потом решила, что поплачу потом как-нибудь. Но делать-то что? Я, конечно же, просто сползла на первый этаж, к Наташке, нажала лбом на звонок и так и стояла, про себя думая: а вдруг её тоже нет дома? Ди-линь-ди-ли-и-инь! Дверь открылась, и с бурчанием Наташка отлепила меня от звонка:

– О-о-о… Алка, привет. Ты чего хулиганишь-то? Заходи. Чего случилось?..

– Привет. Пока ничего не понимаю. Замки новые, мне ничего не сказали, хотя мы в больнице виделись… Наташ, можно у тебя переночевать?

– Да не вопрос, заваливай. Я деда твоего видела, он замок менял, кстати. Я ещё и подумала, чего они там делают…

– Короче, поменяли. Ну и хрен с ними. Обидно, ну ладно, ничего…

– Алк, давай садись ужинать и пошли собираться. Время! Дискотека же.

После смерти мамы Наталья просто стала хозяйкой дома. В квартире всё переставила, всё переделала. Следила за папой. Дядя Лёша был очень строг и немногословен, в части его называли Лютый. Но, как часто это бывает, все строгие люди в один момент рушатся и впадают в адский и дикий запой. И это, как правило, бывало раз в год. Дядя Лёша уже давно не служил, занимался пасекой, разводил в гараже индоуток и кур. Ничто не предвещало беды. Он не пил ни грамма, не курил, но в какой-то непредвиденный момент просто распадался на атомы и запивал по-чёрному, до чертей и комы… Привести в чувства его могла только старшая сестра, которая приезжала на неделю из Калуги, возвращала запойного брата на землю, наводила шорох в хозяйстве пернатых, приводила убитую квартиру в изначальное состояние и уезжала. Теперь всё это могла делать и Наташа. Дом сиял чистотой, всё приготовлено, накрыто. Короче, молодая хозяйка.

Мы кружились у зеркала старенького, ещё маминого трюмо. Я ещё раз тщательно замазала свой синяк. Он у меня был красивенный, серо-синий, с жёлтыми переходами, одним словом – фонарь! Конечно, ухахатывались, как обычно… Потом ещё и наряжались час, шёлковые брюки и ботинки на каблуках, ну супер же! Помните такие? Они ещё типа с каким-то там рыбьим мехом.

Прибежали в ГДО, встретили всех девчонок. После больницы радости не было предела. А Андрея я не вижу, думаю: «Ну попозже придёт, обязательно придёт». Оттанцевали, отскакали… Наташа ушла с Русей, кто куда… Стоим с моей Светой у входа, идёт Ирка Володина:

– Ир, привет. А Андрей не придёт?

– О, привет! Не-е-е, у него в части объект горел ночью, они его тушили, он только утром приходил, в ночь тоже там будет.

– Вот засада, как же так… И чё делать…

– Ой, да ладно, что, соскучилась, а?

Ну всегда же эти мелкие сёстры – такие звездульки, типа это их брат такой, а ты кто такая? С гордостью смеялась Ирка:

– Так и сходите к нему, он сегодня на ближнем при́воде. (Справка: ближний привод – радиотехническое обеспечение аэродрома, даёт взлёт и посадку самолётам.) Там у них звоночек, позвоните, они откроют.

Мы со Светкой молчали и тупо смотрели друг на друга. В животе залетали бабочки, в одном месте зашевелилось шило, ну а про жопу, которая ищет приключений, я вежливо умолчу.

– Коломенская, нет… Ты же не хочешь туда сходить? Алл, ну не-е-ет… Уверена?

Я, честно, не ожидала, что Светка ввяжется со мной в эту авантюру. Совсем не ожидала. Но, когда подруга намекнула, что возможно и такое…

– А давай сходим, Светик. Ну мы быстро. Туда и обратно. И я у тебя останусь ночевать, а?

– Эх, – вздохнула Светка. – Почапали.

И мы попёрлись на первый КПП, молча, нога в ногу. На дворе половина двенадцатого, осенняя темень, лужи, грязь. Мы чешем через городок. Народу много, так как после дискотеки все тусят на улице. Встретили Наташу с Русей. Я предупредила, что останусь ночевать у Светы, так как мы на точку, объяснять нет времени, так надо. Мы, дуры молодые, возомнили себя прям штирлицами, ну или декабристками – в трудную минуту идём поддержать любимого человека! Когда нас окрикивали знакомые с вопросом: «А вы это куда идёте?» – Светка прижимала палец к губам и говорила таинственным голосом: «На точку, в часть! Тсс!»

Мы прошли городок, прошли через КПП, прошли через железнодорожные пути, по проезжей части, вдоль аэродрома – к приводу, который стоял в километре от городка в чистом перепаханном поле на, так сказать, островке за колючей проволокой. Ну, конечно же, все гарнизонные знали, что́ это там вдали. Ну вроде оно и не так далеко, вот же, рукой подать.

Идём… Болтаем… Дорога перешла в чёрное мокрое перепаханное поле. Из окна автобуса или машины оно кажется не таким уж большим, а тут нет ему ни конца, ни края. Огромные куски мокрого чернозёма в темноте просто отливали блеском, даже каким-то жирком. Мои ботиночки на каблуках – я же не просто про них написала в начале – разъезжались в разные стороны, куски земли налипали к пластиковой подошве комками, отчего ботиночки становились тяжеленными, неподъёмными…

– Блин, Алк, вот куда мы прёмся? Ну ладно ты к своему Андрею, а я-то чё там забыла?

– Не ругайся, я его два месяца не видела, в больнице только чуть-чуть, и всё. Будет твой так сидеть – и я с тобой попрусь, Светк, не ругайся…

– Некому пока так сидеть, – сморщилась Светка. (Её история любви достойна отдельной главы, об этом как-нибудь потом.)

И мы шли, плыли, как два бульдозера, по грязи. Начался ещё и мелкий осенний дождик – такой мерзенький, которого и не видно, но ты идёшь вся мокрая и сырая.

– Вообще красота, Коломенская. Ещё вот дождя нам и не хватало. С тебя бутылка шампанского!

– Свет, две бутылки, обещаю, только давай дойдём. Назад уже нет смысла, а?

Доплыли мы до точки. И тут понимаем, что по всему периметру объекта бегает огромная отвязанная чёрная собака и гавкает на всю округу, бросается на колючку, отбегает и нападает опять.

– Бли-и-ин, ужас какой!!! Я тебя щас прикончу, Коломенская, дорогая моя, – бурчала Светка.

– Надо в звонок позвонить… – мямлила я.

– Каким образом, интересно? К калитке-то не подойти, там собака сожрёт нас сейчас.

Псина и правда была знатная: чёрная, мокрая, лохматая… А может, у страха глаза велики. Становилось уже и холодно, осень как-никак, мои шёлковые брюки были заляпаны грязью по самую, извините, жопу. Ботинки тонули в глине. Спина мокрая от усилий и страха. Большая жёлтая луна плыла в чёрном небе, иногда закрывалась тёмными облаками, которые в лунном свете выглядели как рваные тряпки. И синяк! Картина маслом.

– Давай орать. Может, услышат и выйдут, – сообразила подруга.

– А давай, точно…

– Давай хором! Вот чтобы уже наверняка!

– Давай…

Собака явно решила, что это мы ей так рады, и начала гавкать ещё сильнее и отчаяннее, с раскатами и подвываниями. Мы пытались перекричать её и орали до хрипоты. В тёмном ночном поле разносилось страшное:

– Андре-е-ей-гав-гав-гав!!!

Стало ясно, что дело-то пустое: чем сильнее орём мы, тем сильнее радуется псина – и гавкает ещё громче.

– Давай орать тихо. Когда эта дворняга стихает, тогда орём громко.

Все попытки горланить на разные тона провалились. К звонку не подойти, через проволоку мы перейти боимся, там собака… Ох… Было уже просто отчаяние: столько переться, столько этого ждать, столько мечтать увидеть его – а ничего не получается.

Мы поорали ещё пару раз. Собака уже устала, просто громко, но хрипло сказала «гав» и ушла куда-то вглубь. В кусты.

– Ура, пошли ближе… – сказала осипшим голосом я.

Мы, как две партизанки, посеменили ближе к калитке, держась за какие-то горбыли, которые торчали в поле. И – о, чудо! – распахивается дверь, так сказать, бункера, и выходят три мужских силуэта с ржанием и смехом. Я уже не знала, то ли плакать, то ли смеяться, охрипла, устала и замёрзла – и слышу голос Андрея:

– Кто здесь? Вам чего надо? Шарик, иди в будку, задрал гавкать…

– Андрей, это мы, Андрей… – жалобно заблеяли мы со Светкой.

– Кто мы?! А вы тут что делаете-то? Алка, ты как сюда пришла? Блин, ну вы даёте. Бабы, вы тут как?

– Сеструля твоя сказала позвонить в звоночек – и вы выйдете. А тут собака нас чуть не съела…

– Какая собака? Шарик, что ли? Да он же добрейшей души человек, он же дурачина, добряк. А вы тут давно вообще?

Шарик ластился и облизывался, скакал выше головы.

– Ну час точно орём уже.

– Зачем орёте-то? Мы там всё равно ничего не слышим, бункер же.

– Короче, мы пришли пешком, а ты…

Я уже просто плакала, размазывала потёкшую косметику по лицу. Было обидно, как в детстве.

– Да ну хватит, не плачь, я завтра хотел в Москву к тебе ехать, соскучился, с этим пожаром вторые сутки не спим, блин. Заходите внутрь, погрейтесь хоть… Блин, так соскучился…

Андрюха обнял меня, и мы зашли в тепло и на свет. Кучи какой-то непонятной аппаратуры возвышались посреди помещения. И тут я рассмотрела любимого на свету. Огромный синяк горел у Андрюхи под глазом, а ободранный нос завершал картину… Светка закатилась смехом, держась за живот:

– Вот вы действительно два сапога пара, черти Володины.

– В смысле, Кореневская, ты о чём?

– А ты посмотри повнимательнее на свою любимую, особенно под левый глаз! На́ вот платок носовой, подотри ей под глазом и посмотри…

Да, мы сидели, обнявшись, счастливые, влюблённые и с одинаковыми синяками под левыми глазами. Да и плевать, я же дошла, смогла. Господи – «дошла»! Вот у здорового человека не возникло бы такого счастья.

В два часа ночи мы припёрлись к Светке домой. Мама её тихонько вышла в коридор и, кутаясь в серую шаль с длинными кистями, заспанным голосом спросила:

– Девочки, а вы где были?

– На точке! У Володина!

– В части, что ли?

– Ага…

Светка повернулась спиной и начала снимать ботинки. Через всю её кожаную куртку шли отпечатки лап Шарика, грязные и беспощадные.

Мама Светы улыбнулась.

– С ума сойти, дурочки… Ужин на столе, если будете. А вообще, идите спать, я всё постелила.

26

Я так и моталась в городок. Иногда приезжал Андрей ко мне в Москву. Бабушка только говорила:

– Сколько же этих женихов буду принимать? То к Наталье (моей маме), то к Иринке (моей Ируне), а теперь и Алка наша доросла, женихи ходят.

На что я с гордостью говорила:

– Не женихи, а жених, он один. Не надо тут…

С отцом я практически не общалась, не виделась тем более. После выставления меня из квартиры и установки новых замков, пока я была в больнице, общаться с ним не хотелось совсем. Это было безумно тяжело, это давило – обида на предательство, что ли. Думаю, что виной был ещё и молодой и максималистский возраст.

Папашка бесконечно звонил на городской телефон, почти всегда пьяный, говорил какие-то небылицы типа «еду сейчас по Китаю» или что-нибудь подобное. Караулил маму с работы, угрожал. Мы с ним как-то встретились, он выследил меня в универе. Разговор не получился совсем. Когда речь зашла про ключ от квартиры, я услышала:

– Нет, у тебя своя жизнь, у меня теперь своя.

А когда я сказала, что надо как бы на что-то учиться (я на платном отделении), то получила ответ:

– У тебя теперь другой папа, вот у него и проси.

Вечером я сидела и всхлипывала, что денег на учёбу отец не даёт, на что Константин сказал своё коронное:

– Ну-ка, хвост пистолетом! Заплатим, не реви. А то, что вещи не отдал – плевать, пусть подавится.

Ну и ладно, рассудила я.

В пятницу после обеда я неслась с сумками в городок, останавливалась у подруг: когда – у Светки, когда – у Наташки, когда – у Жанки. Все уже, конечно, знали мою историю. В конце концов Галина мама строго сказала:

– Хватит мотаться по всем, приезжай и ночуй у нас, и всё!

Таисия Иннокентьевна была значительно старше моей мамы. У Галки был ещё старший брат, старше Галки на тринадцать лет, он давно жил в Москве со своей семьёй. На благодарственные слова моей мамы тётя Тася отвечала:

– Наташа, перестань уже, я что, девчонок наших не знаю? Пусть приезжает, и всё. Может, когда-нибудь и вы мою Галку поддержите, всякое может быть в жизни.

В этот год Галка, Ольга и типа я сообщили, что мы летом выходим замуж. Галюня банально познакомилась в электричке с молодым человеком из другого городка на тринадцать лет старше, который был очень основательным и очень хорошим. К Галке относился как к нежному цветочку, холил и лелеял, покупал ей только красивые вещи и подарки. Короче, как к Дюймовочке.

Перед зимней сессией я загремела в госпиталь с обострением – опять нога. Уже и пришло чёткое осознание того, что да, я болею и надо срочно что-то с этим делать, потому как перестали исчезать остаточные явления, маленькие и мерзкие.

В один из дней к нам в палату положили наикрасивейшую женщину. Она поступила с болями в бедре, ну или седалищном нерве. Звали её Надежда Ивановна, работала она в этом же госпитале цитологом в лаборатории, в основном через неё проходили раковые стёкла. Она ещё говорила:

– Онкология, конечно, страшна, но вы не представляете, какие это красивые клетки!

Я думаю, это сугубо цитологический взгляд. Очень умная и грамотная дама, не употребляла мяса (тогда это было чем-то запредельным) и очень верила в Бога. И между делом подарила нам с соседкой по иконке.

Тогда я не поняла этого жеста, просто молча поблагодарила, я же помнила матушку Людмилу. А смотрела на Надежду и думала: «Господи, ты такая красивая, молодая…» Каждое утро, пока мы ещё спали, она уже сидела с плойкой, накручивала волосы, подкрашивала глаза, красиво одевалась и шла на уколы и процедуры. «Какой, на фиг, Бог? Почему же Он тебя не лечит? Почему мы все болеем? Ну какой Бог?»

Я тогда, конечно, не знала всех этих духовных догм, да и вообще ничего не знала и не понимала в религии. Мужчины в нашей семье все военные и политработники, я была законченной и идейной пионеркой, которую приняли в пионеры в первую очередь! Это всё будет потом, а пока Надежда выдала мне книжку и рекомендовала её прочитать, так как всё равно в больнице… Книга была какой-то философско-религиозной, я уже и не помню.

Я выписалась. Девяносто пятый год, расцвет шарлатанов, магов, колдунов, экстрасенсов. Божечки мои, к кому я только не обращалась: к каким-то знахаркам, бабушкам и колдунам, волновым психотерапевтам… Конечно же, все обещали меня вылечить и поставить на ноги навсегда.

В какой-то из дней домой пришёл Константин и сообщил, что в Москве есть какой-то необычный человек, который лечит иголками, что он делает чудеса и даже, по слухам друзей, выводит тяжёлые металлы из организма. Да-да, первые маркетинговые слова в так называемой медицине, которые вообще непонятны и проверить их нельзя, поскольку нет ни интернета, ни отзывов на сайте, есть только советы друзей.

И, конечно же, я поехала в центр Москвы к этому Валерию Дмитриевичу. Маленькая однушка, оборудованная под кабинет, кучи дипломов, всяких китайских атрибутов, драконов и извечный запах травы. Ну его же перепутать невозможно. И Валерий, конечно же, взялся за моё исцеление. Лечил он по системе «Су-Джок», имел какую-то китайскую степень мастерства. По сорок пять маленьких иголок он загонял в мои пальцы!

Безусловно, было очень интересно, очень больно и, честно скажу, дорого. И, как вы понимаете, конечно же, мне не могло не помочь, ведь я так в это верила, верили все мои домашние и родные. Я же не могла их подвести… Три раза в неделю после универа, как на работу, я ехала к Валерию Дмитриевичу. Сидела в живой очереди таких же страдальцев, которые верили в чудо, отдавали свои доллары и верили, верили…

Мне реально становилось лучше (хотя мы же с вами понимаем, что я просто входила в стойкую ремиссию, болезнь у нас такая, я много ходила пешком, много моталась по Москве и области, натренировалась). В один из дней, когда я спускалась по лестнице, меня обогнала дама в чёрно-бурой шубе, шляпе и чёрных очках. Я отстранилась к стене и поняла, что сверху спускается Лариса Долина. От неожиданности я отчеканила:

– Ой, здрасте!

– Ну здрасте… – вяло ответила Долина.

Она, конечно, куда-то бежала по очень важным делам, уселась в огромную чёрную машину, которая ждала её возле подъезда. Когда я взахлёб рассказала это Валерию, он ответил:

– О, Лариска на месте. Потом зайду к ней, передать что-то надо. Хорошо, что сказала…

«Нормально так… „Зайду к ней“», – думала я.

Мы весело отпраздновали Новый год, запускали салюты (они тогда только появились), орали «ура» на весь городок. Отмечать начали по времени Улан-Удэ, так как оттуда родом была тётя Тася, потом пошли к родителям Андрея, пили «тон с джиником», а потом уже компанией друзей гуляли дальше.

Ну и, конечно, после такого я сильно заболела гриппом – и действие чудо-иголок прошло, как с яблонь цвет. Стала уставать и подтягивать ногу…

К весне я чётко поняла, что замуж идти не готова и боюсь, хотя безумно люблю своего Козерога и не представляю своей жизни без него. Мы поговорили с Андреем и отложили свадьбу ещё на год.

Девчонки мои усиленно готовились к своим свадьбам. Галка и Ольга пытались переплюнуть друг друга, это было так волнительно.

А к концу весны мы узнали страшную новость: у Таисии, Галкиной мамы, обнаружили рак четвёртой степени… Она сгорала на глазах…

Таисия умерла прямо в канун Галиной свадьбы. Естественно, торжество отложили на год. Это был удар для всех… В голове звучали слова Таисии: «Может, когда-нибудь и вы мою Галку поддержите, всякое может быть в жизни». Галку поддержал Саша, её несостоявшийся муж. Он переехал к Галке и её престарелому папе.

К Ольге мы на свадьбу не попали. Так как Козерог мне предельно ясно сообщил, что свадьбу, конечно, мы почему-то отложили, но путёвки в пансионат в Адлер уже куплены (заботливая мама Нина позаботилась) и он едет точно, а я могу со своей путёвкой делать всё что захочется. А-а-а… Как… Без меня? А я?..

Я пошла на поклон к маме (ну такие времена и воспитание тогда, сами понимаете).

– Ма-а-ам, а можно я с Андреем поеду в Адлер?

– Да, конечно, поезжайте…

Я совсем не ожидала такой маминой реакции. Ну она же мама, она всё знает, всё понимает. Под цоканье языком Вали:

– Они же не муж и жена, а на юг улетели вместе!!!

Городок, одним словом.

Летом я выдала маму замуж. В загсе плакала как маленькая девочка, мне всё ещё не верилось, что так бывает, что люди могут встретиться вот так…

– Мам, а где дети должны в загсе стоять?

– Аллочка, когда родители женятся, детей ещё нет…

На юге родители отдыхали рядом с нами. Чем заложили традицию нашей новой семьи – на юг ездить вместе. На машинах. Константин плохого не посоветует!

27

Ну приехали мы, конечно, в Адлер, красота…

Но я-то теперь в официальных отношениях с товарищем склерозом. Там-то он и показал свою дрянную сущность. Он как бы и раньше это делал, но после лечения я о нём забывала. А тут он дал понять, что отныне я не самостоятельна в своих желаниях и делах: если он позволит – всё будет, если же нет – тогда терпи.