Слон, который украл Аллу. Моя жизнь – приключение с рассеянным склерозом

Слон, который украл Аллу

Моя жизнь – приключение с рассеянным склерозом

Алла Володина-Коломенская

Посвящаю свою книгу любимой маме, самому лучшему в мире мужу, папе Косте и всей моей огромной семье и близким людям!

© Алла Володина-Коломенская, 2026

ISBN 978-5-0068-9481-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Как Он выбрал меня

Шёл девяносто второй год – лихие девяностые.

Я учусь в десятом классе, на четвёрки и пятёрки. Довольно красивая, стройная. Как говорили тогда, на физре стояла третьей. В голове учёба, поступление в медицинский вуз, мальчики и дискотеки в гарнизонном доме офицеров… Мой биологический отец тогда служил в военном городке в Кубинке. Моя мама – безумной красоты женщина (вот откуда у меня любовь ко всему красивому), уважаемая и любимая женщина всего городка. Мама работает в новогородковской средней школе учителем рисования, черчения и труда. За все годы у мамы была одна-единственная кликуха среди учеников – «наша Наташа». Я учусь там же. Как вы понимаете, в городке школа одна.

Всё, в общем-то, хорошо, ровно… Ну, если не считать бесконечных скандалов с отцом на почве зелёного змия и моего взрывного переходного возраста, юношеского максимализма… Тогда, конечно, на этом вообще никто не заострял внимания – ну просто молодая противная Алка. Я, конечно, считала себя молодцом и вообще способной что-то изменить в жизни. Я сейчас про змия папкиного… Дурочка…

И вот как-то поздней осенью я осталась дома, в школу не пошла, причину не помню. Когда утром все собрались и ушли, я на автопилоте перешла на родительскую кровать, рухнула в мамину подушку и заснула (мамина подушка – это отдельная тема, я не могу объяснить этого даже в свои сорок четыре года – почему на маминой подушке спится так сладко и спокойно и пахнет мамой).

Открыв глаза, я посмотрела на будильник – узнать, сколько времени. Подруга Ольга должна была зайти после третьего урока… И вот смотрю, смотрю я на будильник, а там всё сливается и ломается, кое-где проскакивают цифры, но общей картины нет. Да что такое… Я потёрла глаза, огляделась, посмотрела боком – вроде так лучше. Смотрю прямо – опять какой-то ужас, всё в двойном экземпляре: карниз, шторы, телик… Я решила, что, наверное, надо ещё поспать – и всё пройдёт… Нет, ну пройдёт же? А как иначе? Я соня ещё та, теперь-то я понимаю, что или кто во мне так любил спать… И почему я спала, как застреленная, днями…

Короче, я уснула ещё на какое-то время. Открываю глаза – две люстры, опять всего по два! Боком вроде лучше, но если смотреть прямо – всё уплывает. Современные дети, конечно, залезли бы в инет и узнали, что с ними, но у нас этого не было, спросить было не у кого…

Олька моя не пришла. Потом я узнаю, что Ольгина мама, Валяалесандровна, строгая до жути учительница начальных классов в нашей же школе, зашла в учительскую, увидела в журнале нашего класса у Оли какой-то несчастный трояк по алгебре и объявила ей строгий выговор, домашний арест на неделю (прогулки только с эрдельтерьером-переростком, дурындой-собакой Ветькой) и лишение одной дискотеки! Господи, ну что могло быть страшнее в те годы, когда тебе пятнадцать?.. А страшнее могло быть, если бы я была в школе. Мы бы с Олькой огребли вдвоём. Потому как Валяалесандровна считала своим долгом ругать нас обеих, отчего мы гоготали как ненормальные, но делали очень серьёзный вид, еле сдерживаясь от смеха… Прыскали слезами, на что Валя с серьёзным поучительным видом вещала:

– Вот пустосмешки! Сколько можно, Маркова, Коломенская, когда вы будете серьёзными!

– Ну мам! Мы всё исправим… Давай без ареста, ну мам!

– Так, идём на урок, хватит ржать…

Вот вам минус, когда мамы работают в школе. Валя уходила к своим шестилеткам, а Ольга вещала, что фигня все эти аресты, что она и с Ветькой погуляет, и вечером зайдёт ко мне.

В обед пришла мама. Я встретила её слезами:

– Мам, чё-то всё двоится, не вижу ничего, всё расплывается… Только боком!

Вот куда бежать в военном городке? На дворе девяносто второй год!

Было решено идти в амбулаторию – может, там что подскажут. Понятно, что в гарнизоне все знают мою маму – она учила практически каждого ребёнка школьного возраста. И, конечно, знают, чья она жена – папаша мой был третьим человеком в гарнизоне, плюс он и вырос, и жил со своими родителями в городке. Директор школы была его одноклассница, жутко красивая старая дева с отвратительным характером. Короче, большая деревня, все всё знают, а если не знают, додумают.

Мы припёрлись в амбулаторию. В регистратуре сидела мама Лариски, моей одноклассницы, очень хорошая женщина, которая всегда хочет помочь, даже если не знает, о чём речь и как… С очень серьёзным видом она кудахтала и бегала вокруг меня:

– Вот напасть-то, а что же это, Аллочка? Ща всё решим, мы что-нибудь придумаем, давайте-ка идите к педиатру, она посмотрит. Ой, да как же так?..

Я ревела как сумасшедшая, слёзы лились ручьём, я ничего не могла с собой сделать. Хотя честно пыталась быть серьёзной, а не плакать, как капризный ребёнок. Из-за стойки регистратуры выбежали ещё какие-то тётки со скорбными лицами, гладили меня, причитая, что всё пройдёт, обязательно пройдёт, «не реви»! Я-то понимала, что моя история – это новая мулька городка: «Видели, в амбулаторию Коломенская привела свою дочь – ослепла! Полностью! Плотникова видела её!»

Это был какой-то кошмар, который вот так, из ниоткуда, случился именно со мной. Педиатр долго смотрела в глаза, прищуривалась, просила смотреть прямо, вправо и влево, смотрела опять… Выдала диагноз: переутомилась в школе!

Конечно, а что же ещё! Ноябрь месяц. Это же как надо учиться, чтобы зрение сломать!

Далее было принято решение идти в санчасть, к полковому окулисту, так как детских нет. Там тоже врач с умным и серьёзным видом осмотрел глазное дно, много думал, вздыхал и, ничего не найдя, выдал диагноз:

– Переутомилась. Но это не точно…

Мы пошли домой. Утром я проснулась, осторожно открыла глаза – зрение вернулось, как будто ничего и не было… А что это было, никто так и не сказал, да мы и не спрашивали. Забыли как страшный сон – может, ничего и не было? Жизнь пошла своим чередом: учёба, школа, друзья, подготовка к поступлению, дискотеки (это единственное, куда можно пойти в городке), перебранки с отцом, крики, вопли. Папка стал пить просто безостановочно. Вроде неплохой человек и муж, но скандалы были страшные. Я принимала это очень близко к сердцу, защищала маму. Связь с мамой – это священно. И, конечно, я думала, что всё это разрулю сама. Молодость качала свои права.

Через какое-то время отец уехал преподавать в монинскую академию ВВС, уехал из городка и приезжал только на выходные.

2

Прошёл почти год. Всё было вроде хорошо. Всё лето мы проводили на Москва-реке с друзьями: купались, плескались, загорали.

Тем летом я начала встречаться с мальчиком, Димкой, который был старше меня аж на четыре года! Позже я узна́ю, что он был одноклассником моего будущего мужа. Дима был местный хулиган – одним словом, раздолбай. Ну это же очень круто – встречаться с хулиганом, ещё и старше тебя. В пятнадцать лет думаешь именно так.

Съездили с мамой в Беларусь к тёте Ируне. В тот год Ира осталась вдовой с двумя маленькими детьми, моими братьями… Ира с мужем служили в Беларуси, её муж был отменным лётчиком, летал на советском дальнем сверхзвуковом ракетоносце-бомбардировщике «Ту-22». Но судьба решила по-своему: он разбился на автомобиле. Горе захлестнуло нашу семью. Ируня на тот момент осталась в другом государстве с детьми одна. Ну, слава богу, деда мой сделал всё возможное и невозможное, чтобы Ира вернулась в Москву, откуда когда-то давно и призывался Юра.

Короче, куча событий и перемен за лето. Осенью пошла в одиннадцатый класс. Планы грандиозные, наполеоновские! В сентябре стали проскакивать какие-то непонятные вещи: то голова кружится, то болит, то утром просто не разлепить глаза от слова совсем. Ну бред же! Нет, такого не может быть! Я же как конь здорова!

На календаре тринадцатое октября. Помню этот дурацкий день по минутам. Утром какое-то состояние невесомости, как будто всё вокруг мягкое, шатает. В школу опять не пошла, осталась дома. В обед положила на тарелку яичницу и пошла в комнату смотреть телик. Он тогда был такой, что надо было вставать и вручную переключать каналы (нет, динозавров я не застала).

Сижу в мягком кресле с ногами, ем… Всё нормально… Встаю переключить канал – и просто падаю на пол. Правая нога сложилась пополам и вся побежала «боржомкой», ну вы поняли. И понимаю, что правая рука, скотина, висит вдоль туловища – и не алё, и тоже вся в «боржомках». Да что это такое, думаю. Может, в кресле сидела неудобно и отсидела?! Да что вообще происходит-то?! Пытаюсь встать на ноги – не получается. В шоковом состоянии пытаюсь ещё и ещё – всё тщетно…

Уже в слезах отчаяния кое-как доползаю до дивана. По подлокотнику, как маленький ребёнок, встаю, шатаясь во все стороны, на трясущихся ногах, падаю на диван. Хотелось орать, но только опять слёзы градом из глаз… Я вот теперь думаю, что это, наверное, тоже признак рассеянного склероза – когда ты вроде и не хочешь плакать, а слёзы просто заливают тебя, будто кто-то открыл шлюзы и спускает воду.

Посидев какое-то время, я вспомнила, что этажом выше живёт семья врачей: он полковой хирург, а жена – гинеколог. Поднялась к ним – дома никого. Вернулась… Вроде стало отпускать. Осталось лёгкое онемение, как будто и впрямь отсидела. Собрала с ковра остатки яичницы, которая улетела, когда я падала, потому как вставать к телевизору надо же было обязательно с тарелкой. Помыла всё и пошла в свою комнату готовиться к контрольной по химии. Вот даже помню – по аминам.

Села зубрить наизусть определение: «Аминами называются производные аммиака…» Вслух всё это рассказываю – и понимаю, что буквы-то проваливаются, особенно шипящие. Да нет, ну не может такого быть! Это какой-то бред. Думаю, а схожу-ка я к Гальке, подружке. Глядишь, поболтаем – и всё пройдёт. Сходила, пришла. Состояние не пойму – вроде бы легче…

Пришла мама с работы, выслушала мой рассказ и говорит:

– В амбулаторию идти смысла нет, схожу в особый отдел, позвоню в Москву бабуле и отцу, что-нибудь придумаем.

Доступных московских телефонов было два: один – на КПП, но он сломался, ну и в особом отделе (военные поймут, что это такое – конечно, там был телефон).

Мама ушла, а меня опять накрывает волнами слабости. Ну и, конечно, я попёрлась гулять, у меня же теперь Дима. Идём с ним по дороге, а он говорит:

– Алл, ты чё, пьяная, что ли? Чё-то языком еле ворочаешь. И заплетается он у тебя…

Я и сама понимала, что говорить как-то тяжело, прям очень.

Пришла домой, опять слёзы рекой, тошно, слабость нарастает…

– Ну чего, мам, ты дозвонилась куда-нибудь?

– Нет. Вышел Константин Михайлович, спросил, в чём дело. Я чё-то разрыдалась, а он и говорит: «В чём дело-то?» – «Да вот у Аллы случилось, я и не знаю, что делать, куда звонить, кому, Олега (мужа) нет…»

Я Константина Михайловича знала хорошо, он был Юлькин папа, моей подружки с параллельного класса. Жена его тоже работала в школе учителем начальных классов. Отношений в семье уже давно никаких не было, жили как квартиранты. Очень симпатичный мужчина и по возрасту ровесник моих родителей. В городке его называли «скорая помощь», потому что только он приходил всем на помощь – во времена, когда и больниц-то не было нормальных. У него всегда были какие-то знакомые, входы и выходы. Он сразу предложил завтра заехать за мной на машине (у него была бежевая «шестёрка»), показать меня и определить в военный госпиталь в Голицыне, так как начальник госпиталя – его друг.

К вечеру меня расплющило совсем, говорить стало совсем тяжело. Плакала как сумасшедшая…

3

Вечер, конечно, прошёл с рыданиями и бесконечным проверянием, а не прошло ли у меня всё, не вернулась ли ко мне речь. Я бесконечно проговаривала это адское определение из химии, которое учила накануне. Вот помирать буду, а вспомню обязательно: «Аминами называются производные аммиака, в молекулах которых…»

Речь предательски ухудшалась, звуки были чудовищные, каша из звуков и даже присвистывания. Ну и постоянные всхлипывания, сморкания, крики… Потом я посмотрела на маму. Только родив, я поняла, как же это тяжело – когда болеет твой ребёнок, даже если это всего лишь сопли. Хочется из кожи вон вылезти и чем-то помочь. И я заткнулась… Замолчала, тихо плакала и украдкой что-нибудь говорила себе под нос.

Ночи той не помню совсем… Рано утром мы встали – я вот прям с трудом, нога волоклась за мной, рука висела пустым рукавом, речи нет, только звуки как у бизона… В дверь позвонили – это пришёл Константин Михайлович. С улыбкой спросил:

– Ну, готовы? Собрались, Наташа. Документы возьмите все какие есть. Алка, а ну-ка, хвост пистолетом! Соберись! Сейчас всё решим, а то нюни распустила…

«Конечно решим», – думала я.

Я растерялась совсем. Как будто выключили из розетки. Никогда в жизни я даже близко не испытывала такого ужаса.

Взяв меня под руку, Константин Михайлович помог мне спуститься с третьего этажа и сесть в машину. Мама шла рядом с сумками. Вот что значит педагог и тонкий психолог: мама молчала как партизан, ни слёз, ни причитаний, хотя боюсь даже представить, что творилось у неё в душе.

Мы приехали в Голицыно, в госпиталь погранвойск, девять этажей. Я шла, можно сказать, на одной ноге – вторую подтягивала за собой, иногда таща её за джинсы. Спасибо спортивному прошлому – мышцы были крепкие: пять лет батута и гимнастики и два года классического балета не прошли даром. Я держалась то за маму, то за Константина Михайловича. Зашли в большой кабинет начальника госпиталя. Седой дядя посмотрел на меня и строго спросил:

– Сколько лет?

– Ы-ы-ыцнась!

Седой посмотрел на Константина с вопросом – типа «переведи».

– Шестнадцать ей. Речь что-то тоже ушла, и нога, и рука…

– Идите на пятый этаж, в тридцать пятое отделение, в неврологию, вас там ждут.

Зашли в ординаторскую. Группа врачей в зелёных костюмах смотрели во все глаза, задавали непонятные мне тогда вопросы, и отвечать приходилось фигово, с переводом мамы и последующим рёвом. Я никогда так не плакала…

Молоточки, все дела. Поза Ромберга провалилась, не начавшись. Проба Бабинского тоже не удалась. Короче, треш и ужас. Начальник отделения сел на стул и сказал:

– Ну тут всё ясно… Мы знаем, что это такое. Но девочке шестнадцать, положить её к нам мы не имеем права, мы военные. Поезжайте-ка вы на Волоколамское шоссе, консультируйтесь. Если дадут добро, положим прям сегодня!

И мы поехали. На дворе девяносто третий год, навигаторов нет, телефонов нет. Недавно мы с мужем проезжали в тех местах. Божечки мои! Как можно было найти это место без гаджетов – загадка по сей день.

Приехали каким-то неведомым образом. Посмотрев моё заключение из госпиталя, тётенька в регистратуре сказала:

– Ну это вам к Завалишину надо. Он светило ого-го! Он это рассеянное знает, но его поймать нереально, вы же понимаете…

«Да какое рассеянное!!! Какой склероз! Вы что, вообще с ума посходили?» Ну это в голове моей что-то орало, кричало, материлось. Я же молча сидела на стуле рядом. Было так плохо и жалко себя, улучшением как-то и не пахло… Единственное, что я могла – плакать.

Тут подошёл Константин и тихо сказал:

– Алла, вставай-вставай. Пошли-пошли. Наташа, за мной…

Мы подорвались и пошли куда-то. Костя распахнул дверь кабинета. За столом сидел странный дядя в годах, с какой-то неврологической мимикой на лице. Я встала перед ним как на допросе. Костя сказал:

– Алла, знакомься, это профессор Завалишин!

Как это так? Как он это сделал?! Константин! Завалишин же светило отечественной неврологии!

И началось всё заново: позы Ромберга, проба Бабинского, молоточки, вопросы… Ну и, конечно, диагноз – рассеянный склероз! Я тогда этого не услышала почему-то. А картина была классическая, как из учебника по неврологии. Потом врач сказал:

– Тут сомнений нет, что это. Мы, конечно, можем её положить к нам, но, если есть возможность положить к военным, кладите туда. Ей только шестнадцать, а к нам в институт везут со всего Союза. Она тут такого насмотрится – выйдет моральным уродом. А там – курсанты, молодёжь. Всё не так страшно, пожалейте девочку. Все документы и рекомендации я напишу.

Мы вернулись обратно в госпиталь, и меня положили в неврологию как члена семьи военнослужащего. То есть как дочку Константина Михайловича.

Оформили документы и поднялись в отделение опять. За окном уже было темно. Передо мной распахнулась палата на шесть человек. Белая, чистая, с операционными кроватями, женщины-соседки были явно чьими-то мамами и бабушками. В цветастых халатах они ринулись знакомиться и общаться, это я помню как-то смутно, даже имён этих мариванн не вспомню.

Как подкошенная, свалилась на кровать. Ко мне сразу прибежала медсестра с капельницей, представилась Дианой. Я попрощались с мамой и Константином. Легла. Капельница капает, я лежу. А у моих соседок – сейшен: обсуждение политики, рассказы про сволочь-зятя, про таблетки, про врачей, про «Унесённых ветром». Под занавес закинутся салом с чесночком. Аромат на всю палату. Реагировать даже на это не хотелось и не моглось. Как же раздражали все, как же было плохо, как хотелось просто умереть или исчезнуть! Дальше – провал и темнота.

Пришла в себя я от жжения в руке, где капельница. Гляжу – а внешняя сторона ладони раздулась, как резиновая перчатка, иголка вышла из вены и фигачит под кожу, а клюшки эти всё щебечут! В голове громко раздалось: «А-а-а!» Я начала громко мычать – говорить-то не могу. Показываю: мол, помогите! Дамочки нажали на кнопку вызова сестры, мгновенно влетела Дианка, всё сняли, заклеили. Провал в сон…

4

Рано утром – на улице ещё темно – меня кто-то потряс за плечо и шёпотом сказал:

– Алла, доброе утро. Встаём-встаём. Ты пи́сать хочешь?

Я открыла глаза, не сразу поняла, где я и почему меня спрашивают про писать…

– Ысда-ассы-ы-ы, – промычала я.

Вокруг меня дают храпака мои соседки. Бинт с моей руки валяется на полу. «Я что, махала во сне руками?» – пронеслось в голове. Так, я, кажется, в больнице. Клюшки мои спят, это хорошо. Писать, писать… Ах да, я ещё со вчерашнего вечера не была в туалете, и где он – хрен его знает. Я попыталась сказать, что говорю плохо, и жестом показала на рот – типа всё, кирдык. На что большая фигура передо мной шёпотом сказала:

– Я всё знаю, я медсестра, зовут меня Лена. Пойдём, я всё тебе покажу. Надевай тапочки.

Мы вышли из палаты. Ну как вышли – я вытащилась, таща ногу за бедро работающей рукой, а сама думаю: «Говорить-то я так и не могу…» Слёзы опять предательски подкатили к горлу, в носу защекотало. Лена держала меня за руку и вела по длиннющему коридору. Завернув за угол, зашли в туалет:

– Смотри, Алла, видишь белый шкафчик на стене? Это для анализов.

Лена распахнула дверцы. На полках рядами стояли майонезные баночки.

– Вот, пописяй и оставь в шкафчике, баночку поставь на бланк, чтобы я видела чья.

«Мама, какие, на хрен, баночки!.. Что происходит…» Слёзы опять полились рекой…

– Аллочка, я жду-у, давай побыстрее, а то сейчас все встанут и набежит народ!

Это Лена вещала мне из-за двери. Выйдя на свет, я наконец смогла её рассмотреть. Девушка лет тридцати плюс, ростом метр восемьдесят точно. С красивым лицом, ярким совсем не по-больничному макияжем и огромными серыми глазами. Сестринский колпак заглажен под пилотку и надет чуть на бок, как у стюардесс. Длинная, ниже жопы, русая косища. Длинные увесистые серебряные серьги, часики, браслетики. Сто двадцать килограммов оттенков серого!

– Значит, смотри сюда, – сказала Лена, показывая мне на белый лист бумаги, где по пунктам от руки было что-то написано. – В 7:00 идёшь сдаёшь кровь у Дианы, первый кабинет от палаты…

«„Идёшь“, – подумала я. – Ты, блин, видела, как я хожу?» Но, естественно, промолчала и только кивнула.

– Так, в 7:40 на посту мерим давление, измеряемся, идём собираться на завтрак. Столовая – на первом этаже, там все покажут.

«На первом этаже!!! А-а-а!!!»

– Так, Алла, в 9:20 идём на четвёртый этаж, кабинет 411, делаем УЗИ. Приходим в отделение, пьём таблетки, делаем уколы. Дальше – капельница, Диана сама придёт… Та-ак… В 10:30 идём на шестой этаж, кабинет 625, делаем УЗДГ сосудов мозга, там всё знают, направление уже отнесли… Так, дальше…

И так пунктов десять!

– Я вот тебе «склеротичку» написала.

«Какое жуткое слово! Зачем они опять мне о каком-то склерозе долбят?» Ничего говорить уже не хотелось. Слёзы рекой. Я попёрлась в столовую, подошла, вызвала лифт – приехал, захожу. Курсантов и бойцов хренова туча. Лифт поехал вниз, и я понимаю, что меня сейчас просто вывернет наизнанку. Плохо, просто жуть… Все смотрят на меня, я реву, сказать ничего не могу… Лифт остановился на первом этаже, я закрыла рот шевелящейся рукой, чтобы не вырвало… Захожу в столовую… И замерло всё: звон тарелок и ложек, разговоры, всё стихло… Я медленно иду и понимаю, что всё мужское бойцово-курсантское население смотрит на меня. Я тут единственная девушка, шестнадцать лет, на девять этажей! Подбегает дама с какой-то картой в руках:

– Так… Из тридцать пятой? Коломенская?

– Угу…

– Присаживаемся вон около окна за стол. Смотри, где четверо курсантов и мужчина сидит, видишь?

– Угу…

– Проходим-проходим. Запоминай, будешь там кушать. Распорядок на входе посмотришь!

Я дошла до места, головой показала, что, мол, здрасте, приятного аппетита, говорить не могу, всё потом. Мужики подорвались с мест, стали отодвигать стулья, пропускать меня к окну. А я мычала, как бурёнка – мол, спасибо, очень приятно и так далее.

Потом все начали представляться по именам. Я, конечно, никого не запомнила. И всё это в полной тишине. Потом народ перевёл внимание с меня и начал бойко уплетать армейский завтрак. Столовая наполнилась бряцанием ложек и вилок, прихлёбом утреннего чая, гоготом молодых людей. Я проглотила что дали – кашу и чай – и попёрлась дальше по этапу.

Понимая, что лифт – не вариант, я ходила по лестнице пешком, злая, зарёванная, немая. Когда было совсем невмоготу, останавливалась на ступеньках, всхлипывала, отдыхала, переводила дыхание и тащилась дальше. Улыбка моя – дрянь, скосилась набок. Короче, апокалипсис продолжался.

Я заходила в кабинеты, мычала, что я из тридцать пятой, Коломенская. Думала, что со стороны это был тот ещё аттракцион. Это потом я пойму, что врачей, а тем более военных врачей, удивить вообще очень сложно… Потом пришёл лечащий врач, долго говорил по существу, чётко и ясно:

– Ты молодая, мы постараемся тебя вытащить без преднизолона (тогда был только чистый преднизолон). Ну а если нет – фигня, поправишься на пять-семь килограммов, это же ерунда, никто и не заметит.

Я рыдала, шла дальше… Злая, очень злая – на себя, на врачей и на всех этих парней, которые, видя такое плачущее чмо, хромающее на одну ногу, идущее с остановками, пытались завести знакомство.

После обеда пришла другая медсестра, постарше даже моей мамы. Села на стул, наклонилась ко мне и заговорщическим тоном сказала:

– Ты ведь с Нового Городка? Ты та самая Коломенская? Папа – Олег, мама – Наталья Николаевна?

– Угу…

– Я тоже с Нового, живу там, я мама Макарова… Ну знаешь же, Денис!

Я вспомнила его сразу: парнишка на два года старше, мы как-то и в одной компании были.

– Ага… Угу… Помню… Угу…

– Аллочка, милая, ну ты же знаешь наш гарнизон. Деревня. Аллочка, очень прошу тебя, от души…

– Штэ-э-э?

– Ты только ничего не подумай, я же как мать тебя прошу…

– Да штэ-эо-о-о?..

– Не озвучивай в городке свой диагноз. Ну ты же знаешь, заболела и заболела, ну выздоровела… Не надо… А, девочка моя? Очень тебя прошу…

Вот тут-то у меня и зашевелились волосы, даже на ногах… Какой диагноз? Я вот его ещё не поняла и не запомнила даже, никто ничего не говорит, историю болезни не дают – нельзя. Армия, блин. Что происходит?..

Вечером приехала мама. С улыбкой деловито зашла в палату и с порога рассказала, что мои друзья просто вынесли дверь в квартиру, в школе не дают ей прохода, требуют встреч и объяснений, куда это я свалила, никого не предупредив (телефонов не было, мы тупо ходили друг к другу в гости). Поздоровалась с моими тётками. Они, конечно, затрепетали и с топотом, как ученики, облепили маму, перебивая друг друга.

– А что с вашей девочкой? А почему она не разговаривает, всё время плачет и уходит?..

Мама вежливо ответила: