Слон, который украл Аллу. Моя жизнь – приключение с рассеянным склерозом

– Так, ты позвонила? Опять плачешь? Сейчас «Реланиум» уколю. Марш из кабинета. Брысь!

Я вышла и прямиком через холл ушла в бельевую комнату, закрылась там изнутри на щеколду, села на ванну и открыла воду, чтобы некоторые типа Вовы не застукали меня тут. Я рыдала громко, с соплями и всхлипами, я просто выла! Думаю, что организм так снимал тяжесть этих дней, эту правду из книги, заливал стресс. Через истерику. Я никогда так не рыдала – мне кажется, это был уже просто край отчаяния… Меня всю трясло. Когда я прооралась, то умылась, вытерлась каким-то полотенцем и пошла на пост за вечерними таблетками… Да, истерики истерикой, а таблетки по расписанию.

Проходя мимо процедурки, где стояла каталка, я услышала храп. Такой молодой, свеженький, я даже притормозила. Перегар витал в воздухе. Я наклонилась посмотреть, кто лежит на каталке. Бинго! На каталке, как довольный кот, спал пьяный Вовка. Голая нога свисала, всё остальное было прикрыто простынёй, на полу аккуратно стояли шлёпанцы.

– Лен, а это что? Он жив? Почему на каталке? Почему в коридоре?

– Да потому что пришёл в отделение пьяный в дым, в палату не пошёл, сказал, что там какие-то рыбы и они его бесят, что будет спать тут, у процедурки. На случай, если помрёт. И туалет близко. Цирк, а не отделение. Когда он уже выпишется, этот Вова? Сил нет это терпеть. Не дай бог сейчас придёт дежурный врач… О-ох…

Я забрала таблетки и пошла в палату к своей Ленуське. Башка трещала. Лена уже в ночной рубашке ложилась спать, а увидев меня, спросила:

– Ты где весь вечер была? Кирсанов в отделении спит, а тебя нет. Кефир вон тебе взяла.

– Я бабушке ходила звонить… Спасибо за кефир…

Ночью, когда пошла в туалет, специально посмотрела, где там Вова. Каталка стояла пустая, но шлёпки остались на месте. Вовы не было…

10

Часов в шесть утра меня разбудила очень странная боль в ухе. Звук был – как будто сильный дождь бьёт по парнику или пластику. Я прижала ухо одеялом – звук прекратился. Отпускаю – опять. Дын-дын-дын! Прижимаю – тишина. «Ну это что ещё такое? Что-то новое. Таракан. Где-то в глубине. Точно он». Смотрю на Лену – сладко спит, будить жалко. Лежу, терплю, держу ухо одеялом. А ухо разрывается. Я дождалась семи утра, быстро умылась и побежала в ординаторскую. Знаю, что лечащий мой уже в отделении. Захожу, держась за ухо.

– Александр Геннадьевич, у меня, кажется, таракан в ухо залез, – рыдаю я.

– Мисс Коломенская, у тебя что, крышу вообще у нас снесло? Ну какой таракан? У нас их давно перетравили всех.

– Уху больно, очень больно! Ай… Ой… Ну, может, это что-то другое, позвоните в лор-отделение, а?

– Началось в колхозе утро… Сейчас позвоню.

Врач притягивает телефон, который стоит у него на столе, набирает:

– Борисыч, здоров. Да. Да. У меня тут барышня молодая, руки заламывает, говорит, таракан у неё в ухе. Ага. Таракан, ты прикинь. Я-то откуда знаю? Рассеянный у неё. Да. Хорошо. Посмотришь её?.. Так, Алла Олеговна, – смеётся врач, – бери своего дружка Кирсанова – и дуйте на четвёртый этаж к «лорикам», к Сане… Ой… Александру Борисовичу. Найдёшь, там прямо на двери написано. Пусть глянет, какой у тебя там таракан, ага. Жук-плавунец! Всё, я ушёл, у меня обход…

Я вышла в коридор, высматривая Вову. Каталка стоит, шлёпок нет, Кирсанова нет. Спрашиваю сестру:

– Вовку не видели?

– Вот, Алл, делать нам совсем нечего – смотреть за Вовой. Он вроде с ночи ещё не являлся. Как ушёл бухой, и всё.

Я пришла в отделение, стучу, слышу ответ:

– Да-да, ну-ссс… Заходи… Алла вроде?

– Да. Уху больно…

– Садись вот сюда, на кресло, под микроскоп.

У окна стоит белое кресло, как у стоматологов, и на кронштейнах всякие приборы. Села. Врач подтягивает аппаратуру, смотрит через маленькое окошко. Меняется в лице. Морщится. Тихо зовёт медсестру.

– Ксюх! Иди глянь. Только не ори – дамочка из неврологии.

Вот хотелось им всем дать по башке, смеются они. Я тут умираю, а им весело!

Ксюха тоже смотрит.

– О-о-ой, блин, ну фу-у-у, ой…

– Ну что, Алла, ваш диагноз верный. Таракан, и в самом конце ушного прохода. Или улитки, как там правильно…

– Давайте дихлофосом его!!!

– Нельзя, оглохнешь.

– А что делать-то, а?!

– Сейчас мы его вазелиновым маслом зальём и пылесосиком специальным вытащим. Не ты первая, не ты последняя.

– Ага. А в барокамеру, значит, не ходить?

– Нет, конечно. Ещё посмотрим, что этот рыжий друг тебе там натворил. До самого конца дошёл, до барабанной перепонки. Вот об неё он и стучал тебе всеми своими лапами, тараканы ж задним ходом ходить не умеют.

– Ой, ну залейте его чем-нибудь уже, больно…

– Конечно больно, доктор твой получит у меня за такие приколы.

– Ну да, не поверил, смеялся…

– Так, готова?

Врач длинной стеклянной трубочкой залил масло мне в ухо. Звуки в ухе прекратились.

– Так, выходим в коридор и ждём. Или сходи позавтракай, сделай уколы и приходи. Зайдёшь сама.

Я ушла, голова набок, чтобы масло не выливалось. Поела, сделала уколы, закинулась таблетками – и ухо перестало болеть. Вовы так и не увидела.

Сделали все манипуляции у врача с ухом, и доктор вытащил большого рыжего прусака. Осмотрел его и говорит:

– Большой, зараза, какой… Вот, кладу тело погибшего на марлевую салфетку, отнеси в отделение и вручи Геннадьичу своему, а то весело ему. Слушай, а как же у тебя ещё вестибулярный не полетел? Это ж жуть какая, он же бился со всей своей яростью, выйти хотел.

– Ага, очень было больно…

– Ну давай я тебе ещё лекарство налью в ухо. Только посиди в коридоре, пусть впитается. И труп забери.

Я сидела в кресле коридора, сжимая рыжего в салфетке, и увидела, как, раскинув руки, шёл Вова.

– Ну господи, ну что ещё с тобой стряслось с утра пораньше? – Вова подошёл ко мне и сел рядом. – Вот, Алл, ну ты не девушка, а обморок ходячий, об-мо-рок! Мне девки на посту рассказали.

– Вот. – Я показала салфетку с тараканом.

– Ой, фу… – Вова протянул мне рыбку, сплетённую из трубки от капельницы. – На вот тебе, не расстраивайся.

– Ой, а где ты её взял? Сам, что ли, сплёл? И куда ты пропал? Как твои кости-то после сна на каталке?

– Никуда я не пропадал, не было никакой каталки. Тебе приснилось, что ли?

– Опять твои секреты?

– Рыбу возьми.

– Откуда она у тебя?

– Да к нам новенького положили, чумоход такой, набирает у Дианки в кабинете этих капельниц и плетёт, сидя на кровати, целыми днями и ночами. А потом на окно вешает. Уже не окно, а аквариум какой-то, бесит прям.

– Так вот какие рыбы тебя вчера бесили.

– Слушай, пошли в отделение, а?

Я зашла в кабинет врача и вручила салфетку с прахом моего рыжего друга. Александр Геннадьевич отстранился.

– Фу, ну Алл, зачем?..

– Ну вы же говорили, что я неврологическая. Вот доказательство – нормальная я.

Идя по отделению с Вовой, встретили мою старую знакомую – последнюю не выписанную бабулю Клавдию Сергеевну. Она с радостью сообщила:

– Аллочка, меня выписывают, я практически здорова. А что с тобой такое? Почему такое лицо?

Вмешался Вова:

– На нашу Алку ночью напали тараканы и обгрызли ей ухо. Вот веду в палату на отдых.

– Алла, дорогая, я тебе сейчас мелок «Машенька» принесу, у меня есть.

Вот почему так полезно дружить с бабушками. Вот у кого бы я взяла мелок «Машенька»? А у бабушки он был – так, на всякий случай лежал в сумочке.

Вечером я заткнула уши ватой и, как в фильме «Вий», обвела вокруг кровати круг. Вовка ещё предлагал на стене написать «суки», но я не стала. Ночь прошла в спокойной тихой обстановке.

11

Отец моей любимой подружки Ольги был прапорщик. Я считаю, что это отдельная категория в армии. Нет того, чего не мог бы приготовить, сделать и украсть прапорщик. В большинстве своём это отличные ребята.

Вернёмся к Ольгиному папке. Он летал на транспортных самолётах в различные города нашей страны по военным нуждам полка и дивизии, облётывал новые лётные полосы. Но в лихие девяностые это было настоящее спасение военным семьям. Потому как привозились рыба, мясо, масло, овощи и фрукты – по низким ценам, а иногда задарма. Даже ткани и другие такие нужные товары, когда зарплат в армии вообще не платили. И вот однажды дядя Володя из очередной командировки привёз живого поросёнка, девочку. Валяалесандровна была в шоке:

– И зачем она нам? Вот мне только свиней не хватало!!!

На что дядя Володя сказал, что жить свинка будет в гараже. Он всё продумал: сделает ей загончик, а к Новому году у них будут мясо и свежее сало. Ну красота же! Чтобы понимать, какие в городке гаражи, надо знать, что гарнизон стоит в лесу и гаражи выходят в лес. То есть если у хозяина хорошие руки, то после машино-места дальше в лес можно строиться сколько угодно. У одного знакомого из гаража выходила дверь в другую комнату – с диваном, столом и прочей мебелью. То есть отдельная квартира.

Понятно, что новой гражданке, которая теперь имеет собственную жилплощадь, надо дать имя. Тогда с оглушительным успехом по телевидению шёл мексиканский сериал «Никто кроме тебя». Главная героиня, которую звали Ракель, была какой-то – ну нам так казалось – невероятной красоты. На семейном совете долго думали, ломали голову, так как свиней ещё никогда в доме не было. Брат у Ольги мелкий есть, собака есть, огород есть… А свиньи не было. Маша или Нюша – банально, рассудила Валяалесандровна. Поэтому за невероятную красоту свинку назвали Ракель. И поселили в гараже.

Кормить Ракель ходили по очереди, иногда доставалось и нам с Ольгой. Как-то раз мы притащились в гараж, принесли нашей девушке суп какой-то в кастрюле. Она начавкивает, а Ольга крошит ей хлеб и говорит:

– Какая ты, на фиг, Ракель? Свинья ты… Ракель хоть бы «грасиас» сказала бы (тогда это слово знали все), а ты только чавкаешь.

За новогодним столом Валяалесандровна, показывая на угощения и салаты, указала на блюдо с салом сказала:

– А это наша Ракель. Угощайтесь, красавица наша, свинка.

– Мам, ну хватит, – сказала Ольга и запихала в рот ломтик.

***

Ко мне в палату зашла сестра и сообщила:

– Алла, идут гости, готовься…

Я вышла в коридор и вижу, как моя Ольга с Галкой идут по отделению, таща вдвоём парашютную зелёную сумку. Видно, что им нелегко. Сзади идёт моя подруга Жаннуля и тащит пакет. Естественно, всё это со смехом и ржанием. Боже, как же я по ним соскучилась… Мы скакали по отделению навстречу друг другу как сумасшедшие, кричали, смеялись. Большая Ленка аж прискакала к нам.

– Что случилось, Алла?..

– Лен, это мои подружки. Знакомься: Оля, Галя и Жанна.

– Не шумите. Да ты у меня уже прыгаешь, Алл, ну лечим ведь.

Мы всей гурьбой завалились ко мне в палату, познакомились с Ленуськой. Ольга победно водрузила на кровать тяжёлую сумку.

– Во, папка в Астрахани был, привёз…

Из сумки показался зелёный полосатый красавец-арбуз с жёлтым бочком.

– Оль, вы как его дотащили на электричке?..

– Да нам до автобуса Димон твой донёс, а в электричке и сюда – мы сами. По очереди.

– Да тут же килограммов семь. Маркова, я как это есть буду?

– Ой, да хватит. Вон сколько у тебя тут мальчиков. Нам Димон-то рассказал, как у тебя тут весело. Сказал, лежишь как в пионерском лагере.

– А, ну да… Димке-то виднее, конечно. Оль, ну очень большой…

– Коломенская, в больнице лежишь?

– Лежу…

– Таблетки жрёшь банками?

– Да, много, и колют много…

– Вот и промывайся, чисть организм.

– Может, хоть поможете съесть?

– Коломенская, нет, у меня целый балкон завален арбузами. Сама съешь, вон с Леной.

Лена улыбнулась. Арбуз положили на пол под стул до лучших времён. Потом Жанка достала из пакета тарелку с тортом «Муравейник».

– Сама вчера тебе пекла. Знаю, ты любишь…

– Блин, как здорово болеть-то – все приезжают, вкусняхи привозят…

– Алик, ставь чайник, ну или что тут у вас…

И я показала девчонкам наш фирменный кипятильник, который смастерил Вова. Поставили литровую банку и накипятили воды. Галка привезла редкую по тем временам банку растворимого кофе. Разложили всё на столе, порезали торт, расставили гранёные стаканы, и… в палату заваливается Вова.

– Нормально я так заглянул! Здрасте… Я Владимир – друг, сокамерник.

Подружки посмотрели на меня, требуя разъяснений.

– Сказал же, сокамерник. В одной неврологии чалимся.

Девчонки щебетали без умолку, ржали, смеялись, было весело.

А вечером, сидя у нас в палате, Вова увидел арбуз.

– Это же какой красавец! Откуда? Алик?..

– Девчонки привезли.

– Так и чего мы сидим? Нож давайте.

Ленуська протянула наш маленький ножик.

– Ну таким я ему только хвостик отрежу.

Вовка выбежал из палаты и принёс откуда-то кухонный тесак. Вонзил арбузу в бок. От спелости зелёный красавец развалился с треском на две части. Аромат был сумасшедший.

– Бли-и-ин, это просто восторг какой-то… Алка, чё ща будет…

Мы ели арбуз как сумасшедшие, как будто никогда сроду не видели этих самых арбузов. Сок тёк по рукам, локтям и щекам, растекался по столу, капал на пол. Косточки от красавчика были даже на стенах палаты. Видя это, Вова скомандовал:

– Алк, ну жри уж ложкой, а то вся уделалась.

Остановиться было невозможно. Аромат летал по всему отделению. На запах прибежала Большая Ленка.

– Ой, какой чудный запах! Аллочка, откуда такое чудо?

– Леночка, присаживайся, попробуй.

– Ну я не могу, у меня ж пост. Тем более сейчас буду таблетки раскладывать…

– Ну возьми куски на тарелку и ешь вместо кефира.

– Ну капать же будет, – расстроилась Лена.

Вмешался Вова:

– Короче, Алёнушка, порежь на маленькие кусочки и вали раскладывай свои таблетки.

– Ой, Кирсанов, а ты прав, молодец.

– Алёнушка, я всегда прав.

Ленка набрала арбуза и ушла.

Мы как-то и не подумали, что ели арбуз на ночь, да ещё и в таком количестве. Когда мы встретились около туалета с Вовой третий раз за ночь, Кирсанов шёл с поднятыми руками.

– О-о-ох, хороший был арбуз. Ольге передай, что Вова, по-моему, уже даже глаза и почки выссал… Ой, Алик, никогда такого не было…

Я и сама еле добега́ла. А сзади то ли шла, то ли бежала Ленуська. Ночь выдалась весёлой.

12

В какой-то момент к Вове в палату положили, вернее перевели, очень колоритную парочку. Ну как парочку – двоих друзей, которые были абсолютными антиподами друг друга.

Один – Рома, высокий пухловатый молодой человек с крупными чертами лица, тёмной кудрявой шевелюрой, пухлыми губами, большим носом и гигантскими оленьими глазами. Ему не смогли подобрать на складе больничную форму по размеру, поэтому получилось что получилось: подстреленные синие брюки и куцая коричневая больничная куртка, надетые на майку-тельняшку. Ромка был безнадёжный поклонник творчества Аллы Борисовны Пугачёвой – до такой степени, что плакат с ней висел в палате у него над кроватью. Когда приехала его мама и увидела это, то не могла сдержать недоумения:

– Вот, Рома, из-за этого тебя и перевели в неврологию. Ты зачем повесил в палате плакат? Сними, не позорься.

Другой парнишка был маленького роста, сильно конопатый, с отросшими рыжими волосами. Такой симпатяжный рыжик. Звали рыжика Сергеем, а Ромка называл друга Сержиком. Серёга всё время шёл впереди, а за ним шёл Рома – огромный, как телохранитель. Я вот думаю, что с таких ребят и берут сюжеты для комедий. Они вместе ходили везде: гулять, на процедуры, на ЛФК, в столовку. Это было очень смешно и органично.

Иногда ходили ещё и с Вовой, и это было уже совсем нечто. Когда Вова шёл проводить меня куда-нибудь, то эти два друга шли с нами тоже. Иногда, когда Вова уходил, меня провожали Ромка с Сержиком.

Однажды Ромка перед столовой спросил:

– Алл, а ты сметану ешь в столовой?

– Нет, если честно. А что?

– Ты только ничего не подумай, ну не могла бы ты стаканчик со сметаной принести в отделение?..

– Т-а-а-ак, это уже становится интересно. А вам зачем, а?

– Понимаешь, мы с Сержиком пирожные будем делать.

– Как это?

– Я взбиваю сметану с сахаром, кладу на белый хлеб и украшаю яблоками – получается улёт.

– Ух ты!

– Да ты не удивляйся, я просто пищевой окончил. Вечером приходи, покажу. Сладкого хочется, ужас…

Я увела из столовки три стакана со сметаной – свой и два соседских. Отдала Ромке, потому как сама бы их ещё не удержала.

Вечерком заглянула в палату к друзьям. Картина разворачивалась красивая: все окна в рыбках (и как их ещё не поснимала Большая Ленка), по палате ходит Ромка, в банке взбивает сметану с сахаром. Сахар они тоже натырили в столовке. За столом Сержик нарезает тонкими ломтиками яблоко и вырезает из хлеба ровные тонкие кусочки. Далее Ромка всё красиво раскладывает по хлебушкам и в форме цветочков укладывает на сметану яблоко. Боже, я такого не видела никогда, тем более из рук пацанов. При этом ржут, прикалываются. Сейчас бы я назвала ребят Дольче и Габбана, но ребята были натуралы.

Я сходила за Ленуськой, сходила за кофе, и мы пили уже кофе с пирожными. Тогда это было ну очень вкусно… Пока не пришёл бухой Вова. Жестами он показал, чтобы мы его не спрашивали ни о чём, молча завалился на кровать, отвернулся к стенке, захрапел…

На следующий день Сержик влетел откуда-то в отделение и сообщил, что ему приказали подстричься, так как ходить с такими патлами бойцу просто нельзя. Он побежал на первый этаж – парикмахерская не работает, а у Сержика завтра комиссия. Что делать? Большой Ромка изрёк:

– Серж, ножницы есть?

– Откуда?

– Пошли на пост, поищем у девчонок.

– Алик, у тебя нет?

– Нет, конечно… Только маленькие маникюрные.

Ромка с Сержиком перерыли весь пост. Ножниц не было. Точнее, были, но не погодные совсем. Пошли в процедурку, там нашли очень большие, но острые. Пошли в санитарную комнату. Ромка поставил табуретку в ванную и за шкирку посадил туда мелкого Сержика. На что Серый, конечно, обиделся:

– Ты как с другом обращаешься? Я что тебе, кот, что ли?

Рома снял тужурку и принялся за стрижку. Волосы летели во все стороны. Ромка хрумзал ножницами, как машинкой, не останавливаясь ни на секунду. Серёга пытался что-то верещать, но из-за лязга огромных ножниц слышно ничего не было. И вот тишина. Перед нами сидел маленький Сержик, подстриженный под бокс, с длинной чёлкой на один глаз. Ромка вытащил аккуратненько Сержика из ванной, чтобы не наступить в волосы, и, не опуская на пол, прямо сидевшего на руке друга поднёс к висевшему огрызку зеркала.

– Фирма веников не вяжет! Смотри, какая красота, мелкий!

– Не-е-е, ну ты нормальный, Ромыч? Ну куда я с этой чёлкой? Отрежь её, пожалуйста!

Ромка одной рукой взял ножницы (на другой руке, как ребёнок, сидел Сержик), просто взял и отрезал чёлку одним движением, и всё. Поставил друга на пол.

– Так, вышли все из санитарки, убираться буду.

Офигевшие от увиденного, мы просто рыдали со смеху. Мелкий Серёга как будто переболел тифом, ну или его моль покусала. Он смотрелся в зеркало и всё восхищался:

– А прикольно получилось, Ромыч, отлично.

Серёга достал маленькую расчёску из кармана и начал причёсывать остатки волос.

***

Ко мне бесконечно приезжала мама, которая всегда улыбалась, говорила, что всё будет хорошо, что мы со всем справимся. Это уже потом я узнаю, что, когда озвучили мой диагноз, мама потеряла сознание. Но, приезжая ко мне, улыбалась, а когда приезжала в городок, ходила на работу, а потом закрывалась дома, плакала и всё вязала мне свитеры невозможной сложности и красоты. В девяностые это было очень модно, особенно среди жён военных. Было какое-то негласное соревнование, у кого получится круче. Один свитер – я знаю точно – слопала моль, а другой, с красивым орнаментом, после бесконечных переездов нашёлся у родственников в деревне во Владимире. Когда хозяйка вышла в нём на улицу, я увидела и говорю:

– Ой! Мой свитер, мама вязала. Когда я заболела…

– Ого, а мы думали, что это покупной, на машинке связанный. Так ровно.

– Оля, энергетикой этого свитера можно убить. Сколько в него мыслей и переживаний ввязано! Сколько маминых слёз…

Приезжала и моя любимая бабушка, которая мой компас по жизни – это самая мудрая и умнейшая женщина, которую я знаю.

Конечно же, приезжали мои девчонки и друзья во главе с Димасом – такие толпы, что их не пускали в отделение. Они просто звонили, и я спускалась на первый этаж, в холл. Смеялись и гоготали…

Пару раз приезжал мой отец. И, конечно же, всё это закончилось слезами, упрёками и обидами. Папаня не понимал или не хотел понимать, на каком таком основании Константин Михайлович устроил меня в больницу как свою дочь и почему его не дождались (как будто у нас было время), уж он бы что-нибудь придумал (сомневаюсь). Короче, всё заканчивалось тем, что он выходил, а возвращался сильно пьяный. Опять слёзы и обиды… Пока об этом не очень хочется писать.

Пару раз приезжал Константин Михайлович. Говорил, что проезжал по работе и зашёл. Очень лаконичный и серьёзный человек. Мягко улыбался, говорил, чтобы я держала хвост пистолетом. «Всё уже позади, и мы что-нибудь придумаем». Он всегда поможет и всё решит. Да я и верила…

13

Ну что же… Я уже практически закончила все возможные и невозможные известные на тот момент процедуры. Капельницы и уколы, таблетки горстями. Врачи рекомендовали всё, что было возможно в условиях госпиталя. Организм немного офигел от бескомпромиссной военной медицины, но восстановился без последствий и остаточных явлений. И это без единого гормона.

Как объяснили врачи, с гормонами всегда успеется, «а ты молодая, сама поднимешься». И я поднялась. Но потом упрекала врачей: «Как вы могли со мной так поступить?! Я ходила на одной ноге, с одной рукой, не могла говорить, обливалась слезами так, что за мной, кажется, оставался мокрый след на полу, как за улиткой. Всё плыло перед глазами, шатало как в запое! И вы на это смотрели!!! И заставляли меня ходить по этим грёбаным этажам!!! И в столовую!!! Первые дни я даже суп не могла есть, потому что он, гад, горячий и подтекал с правой стороны щеки. А рука-то одна, надо как-то держать ложку, потом класть её и вытирать рот! Как вы такое допустили?! Мне было так плохо!»

На что врачи с улыбкой отвечали так: «Вот поэтому ты и поднялась. Злилась, плакала, но шла. Отдыхала и опять шла. У тебя не было времени на жалость к себе. И не думай, что мы всего этого не видели. Всё было под контролем, все были предупреждены, все всё знали, где ты и как. Аллочка, это военная медицина, здесь главное – дисциплина и контроль. Ты у нас такая молодая и красивая, всё же хорошо, а тем более ещё и друг у тебя такой нарисовался – Кирсанов, мы всё видели. Ты молодец, ты победила».

Тогда это, безусловно, была победа над собой. Но спустя тридцать лет я понимаю, что это неврологическое путешествие по нынешним временам можно расценивать как реалити-шоу: одна мучается, а все за ней наблюдают, следят.

Поднимаясь из столовки, я увидела, что в холле на диване сидит Вова в чёрных джинсах и чёрной кожаной куртке, волосы зачёсаны гладко назад, рядом – большая чёрная сумка. Ну и, естественно, Сержик и Рома. На моё ошарашенное лицо и вопрос Вова сказал:

– Всё, принцесса, я погнал.

– А ты куда?

– Надеюсь, домой. Всё-всё, долгие проводы – лишние слёзы.

– Тебя выписали? А чё не говорил?

– Так и тебя скоро выпишут, вон как выздоровела, красота ж, да…

– Ну да…

– С тобой вон Сержик останется, и Ромыч, им ещё неделя. Да и ты уже в приключения не впадай, эти придурки с тобой и вдвоём не справятся.

Мы дошли до лифта. Вовка вёл меня за руку, а в другой держал сумку. Он нажал на кнопку вызова, затем поднял меня в объятиях (тапки мои, как груши, попадали вниз), крепко поцеловал и поставил обратно.

– Извини, не удержался. Честно говоря, мечтал это сделать с первого дня…

– Ой, не ври уж… Ну а что ж не делал?

– Да потому что маленькая ты, а я уж дядька! Всё, давай, принцесса! Может, увидимся ещё, только не тут. Хорошо?

– Может… Вов, спасибо тебе за всё, ты мне здорово помог… Ты просто спас меня…

– Перестань, ты мне тоже скрасила изоляцию от внешнего мира. Алка, ты умница. Давай, Димону привет.

И Вовка уехал. Ни адреса, ни телефона он не оставил, да и зачем? Соцсетей тогда не было, да и мобильных тоже. Мы, конечно же, больше не виделись.

Моих дружков Сержика и Ромчика комиссовали и отправили домой. Ленуська моя тоже уехала к себе в Новомосковск. В очередной свой приезд Константин презентовал мне маленькое тоненькое колечко со словами:

– Это тебе на выздоровление и шестнадцатилетие. Я вам с Юлькой (это его дочка) из Уссурийска привёз.