Слон, который украл Аллу. Моя жизнь – приключение с рассеянным склерозом

– Пока Алла говорить не может. И вы, гражданочки, оказывайте, пожалуйста, ей всяческое содействие и посильную помощь. Всё это временно, и у Аллы всё скоро будет хорошо. Вы, в конце концов, жёны и матери военнослужащих…

Бабусяндры были так счастливы, что получили доступ к телу и можно уже помогать и советовать… У-у-у! Вечером мне был предложен и остужен тёпленький сладенький чай с пирожками и конфетами. «Если хочешь, вот ещё колбаска, и сыр, и баранки». Сами расстелили мне кровать, уложили подушечки. Я легла, меня накрыли, подоткнули одеялко, выключили свет во всей палате и дружно захрапели… Я стала придрёмывать, конечно, после такого-то дня, но дебильный язык повторял и проверял уже привычный тренажёр… «Аминами называются производные аммиака…» Речь пока не вернулась… Хрр…

5

Ну что, потянулись длинные больничные дни.

С бабушками мы отлично уживались. Некоторые из них даже уже успели дембельнуться. Мы провожали каждую и обмывали это вечерним чаем с баранками. На их места положили новых женщин средних лет.

Утром пришла медсестра и сообщила:

– Переезжаем в другую палату, улучшенной приживаемости.

Это означало палату на двух человек. Меня привели в самую дальнюю келью, где я познакомилась с новой соседкой – конечно же, Леной, довольно молодой и красивой дамочкой из Новомосковска. Мне очень нравилось её тульское мягкое «г»… Да и вообще она была клёвая.

Я, конечно же, уже так не рыдала днями. Во-первых, не было времени, а во-вторых, при очередном проговаривании моего дурацкого тренажёра «аминами называются производные аммиака…» где-нибудь в ду́ше или туалете я поймала себя на том, что слова уже как-то становятся узнаваемы и понятны. Ну, только если говорить медленно и выделять каждую букву. Стоило убыстрить темп – изо рта лезла каша.

Я научилась заправлять кровать одной рукой, завязывать хоть и уродский, но хвост на голове, и обеденный суп уже не подтекал с правой стороны рта… Короче, стали проскакивать какие-то радости, вроде можно и так справляться… Правда, только в условиях госпиталя.

«Хорошо, что я левша, а повисла у меня правая», – думала я. Вообще, я переученная левша. В моём детстве считалось, что леворукость – это как бы не то чтобы болезнь, но неприлично, чтобы ваш ребёнок рисовал или, не дай бог, писал левой. Бабуля, помню, мне даже крестик рисовала на руке, чтобы я не забывала, в какую руку брать карандаш. В школе не было особых репрессий, но я и не особо-то расстраивалась: сказали писать правой – я и писала правой. Коряво, но писала… Отвернутся – пишу левой… Самый смех был, когда на геометрии или физике меня вызывали к доске. Я просила два мелка. Когда учитель спрашивал зачем, я отвечала, что одной рукой буду записывать «дано», а другой – чертить рисунок.

Я уже познакомилась с отделением до мелочей, знала, где, что и как. Естественно, мои хромые выходы не оставались незамеченными молодыми бойцами из отделения: все при встрече улыбались и здоровались. Я же в ответ особо не лыбилась, так как улыбка ещё была кривая… Просто кивала и чесала себе дальше…

В девяностые в больницах, а уж тем более в госпиталях, не было изобилия фруктов и вкусностей. Давали одно зелёное яблоко. А что мог подарить понравившейся девушке курсант или боец в армии в девяностые? Правильно – ничего. Поэтому все яблоки из столовой приносились ко мне в палату со словами примерно такими: «Я там узнал на посту, что тебя вроде Алла зовут, тебе сейчас нелегко… Сёстры просили, чтобы я не приставал. Короче, будет нужна помощь – зови…» И протягивал яблоко. Я, конечно, благодарила, но пока получалось только «угу» или «ага». И, закрыв здоровой рукой кривые губы, пыталась улыбнуться… И по такому сценарию приходила бо́льшая часть пацанов. Некоторые караулили меня у палаты или прямо на выходе из столовой. Молча угощали яблоками, я принимала угощение и складывала их на подоконнике. Видя всё это, Лена как-то сказала:

– Алл, может, продавать начнём? Уже до половины окно заложили. Завязывай парней обжирать, им самим витамины нужны.

– Угу… Агэ-э-э…

С мамой мы ещё с первых дней договорились сказать всем моим друзьям, что ко мне пока не пускают, ко мне нельзя. Этими словами мама и отбивалась и дома, и в школе. Тогда мои девчонки решили мне писать письма и всякую ерунду и с мамой передавать в больницу. Каждый день начинался со стопки писем от Жанки, Ольги, Галюни… Это было так приятно… Это теперь телефоны и интернет, а тогда – тупо написанное на тетрадном листе письмо. А ещё девчонки на уроках передавали по рядам листочек и всё что хотели там писали и рисовали (теперь это назвали бы чатом или стеной).

Раз мама приехала и сообщила, что сегодня мои девчонки какую-то посылку принесли, типа пакет. Передача была заклеена канцелярским клеем, внутри что-то каталось. Я разорвала пакет. Выпала конфетка «Барбарис», на которой было ручкой написано: «Болеющему Алику от Руси, ешь и поправляйся». Ещё в пакете лежал выдранный из учебника портрет Марии Склодовской-Кюри – изо рта у неё выплывало нарисованное облачко, внутри которого были три фундучка и надпись: «Три орешка для Алика». И ещё ниже: «На алгебре жрали орехи, решили поделиться с тобой, ждём. Олька и Галка». Тут я плакала уже от умиления…

Как-то, идя по первому этажу, я наблюдала такую картину: двое молодых людей, от силы лет по двадцать, оба на костылях, дико смеются, обгоняя друг друга, бегом несутся к лифту, и тут один поднимается на костылях и ногой вызывает лифт. Всё бы ничего, ну понятно – молодые, ну поспорили… Но… На двоих у ребят было две ноги. И тут меня как перемкнуло: «Господи, а что же я плачу?! Да у меня всё хорошо же, ну хорошо! Я-то выздоровею, и всё! А тут…»

Тогда как раз шёл конфликт в Таджикистане, госпиталь пограничный – ну дальше всё понятно. Раненые бойцы везде. Сколько горя вокруг…

«Ну-ка, заткнулась и марш в отделение!» – шептала я себе.

Когда я пришла в палату, Лена была на процедурах. Я подошла к зеркалу и, наверное, в первый раз увидела себя с близкого расстояния. Из зеркала на меня смотрело страшное. Очень страшное. Морда, опухшая от слёз, чуть перекошенная, башка грязная, собранные в адский хвост волосы… «Какой страх, я что, такая хожу на людях?! Страшно-то как…» – думала я.

Короче, умылась, расчесалась как следует, повторяя: «Аминами называются производные аммиака!..» – громко, на всю палату, чётко проговаривая буквы… Достала из сумки карандаш для глаз и решила подвести глаза. Сейчас эта мысль даже не пришла бы в голову, а в шестнадцать – надо. Я подошла к зеркалу, облокотилась, чтобы не качало, на раковину, упёрлась в неё, здоровой рукой поставила висящую подругу-руку к глазу – ну, чтобы натянуть и провести стрелку. Идея провалилась тут же: больная рука предательски съехала вниз и ударилась о раковину, стрелка размазалась…

– Да блин!!! – крикнула я. И крикнула, надо сказать, очень чётко…

Попытка номер два повторилась с той же точностью. Третья – тоже, я уже даже ногой притопнула. Опять и опять. Рука падала, и всё тут. Я от волнения даже испариной покрылась… И смотрю: в зеркале отражается довольно лицо моего врача, который стоит сзади, ржёт и наблюдает за процессом! Улыбаясь, говорит:

– А дело-то идёт на поправку, Аллочка! Что и требовалось доказать! Ура! Продолжай! Молодец! Порадовала! Ай молодец!

Я от неожиданности даже карандаш за спину спрятала, как нашкодивший ребёнок.

– Если уж за косметику взялась – значит, мы всё правильно делаем. Аллочка, продолжай!.. – И вышел из палаты, насвистывая что-то под нос.

«Господи, дурдом какой-то…» – подумала я. И продолжила рисовать глаза…

6

Мне становилось значительно легче. Речь стала нормальной, и я уже не использовала каждый удобный случай, чтобы где-нибудь проговорить свой тренажёр про амины, которые производные аммиака. Правда, некоторые буквы стали просто выпадать из речи.

Руки тоже стали приходить в себя. Я так осмелела, что с лёгкостью могла предложить своей соседке Лене сходить в душ и помыть голову! Одна идти, конечно, побаивалась, так как нога моя ещё гребла и подтаскивалась и меня ещё шатало. Но и прошло-то всего дней десять.

Ушёл бесконечный страх, что я не восстановлюсь. Специалистов я всех уже обошла, остались только процедуры типа ГБО, ЛОК и лечебной физры. И ещё уколы, много уколов. И целые пузырьки разноцветных таблеток, которые заботливо раскладывала Большая Лена.

Это был целый ритуал. Может, это занятие её успокаивало. Лена вечером на дежурстве включала телевизор в холле, наливала себе кефир и раскладывала таблетки, сверяя их перечень по толстому журналу назначений. Своими пухлыми пальчиками она умудрялась разложить таблетки в какие-то замысловатые узоры, неврологические пентаграммы, и расставить капсулы в прозрачных таблетницах чуть ли не в алфавитном порядке.

Ленка жила одна – к сожалению, личная жизнь не складывалась, поэтому со всей яростью Лена отдавалась работе.

Был у неё и ещё один ритуал. На сестринском посту всегда лежала пластиковая дощечка, на которой простым карандашом были указаны все больные тридцать пятого отделения: ФИО, номер истории болезни, номер палаты. При выписке выбывающего просто стирали с доски ластиком, а на пустое освободившееся место записывался новый пациент. Заступая на дежурство, Ленка с недовольным лицом осматривала дощечку, всё переписывала на листочек, вымывала дощечку с гигиенкой и красивым каллиграфическим почерком переписывала всё обратно. Пост блистал чистотой.

Как-то я зашла в процедуру к Дианке:

– Диана, а научи-ка меня делать уколы. Чё я без дела шляюсь?

– Да легко. Вон, видишь, бикс стоит, доставай шприц (тогда они ещё стеклянные были) и иголку.

Показала мне, как держать, набирать и натягивать кожу, чтобы при прокалывании было не больно.

– Вот тебе мягкая кушетка, вот в неё и коли, завтра приму экзамен.

Бедная кушетка, я её залечила на пятьдесят лет вперёд.

С тех пор в моей семье уколы делаю только я. Родителям, бабушкам и дедушкам, друзьям и соседям. Говорят, рука у меня лёгкая…

7

Вовка

Мне кажется, что прототип Вовки есть в любом коллективе, классе, школе, отделе. Они, как правило, жуткие симпатяги, вечно шутят и прикалываются, ничем не заняты, их знают все, и непонятно, как и зачем они тут находятся.

Вот и Вову я заметила с первого дня залегания в отделении. Во-первых, он явно не был военным, так как ходил не в госпитальной форменной одежде, как бойцы и курсанты, а в ярком спортивном костюме – для девяносто третьего года это был шик и блеск. Ему было лет двадцать пять – тридцать.

Вова не ходил на процедуры и уколы, не пил таблеток и явно был блатной, иначе кто бы ему разрешил так себя вести. Вовка целыми днями ошивался у девчонок на посту, шутил, ржал как ненормальный, катался по посту на крутящемся стуле, иногда на нём же выезжал по отделению в мужской туалет покурить и возвращался обратно. Наливал себе вёдерную кружку чая, громко прихлёбывал вприкуску с печеньем, которое брал в сестринской, или со столовскими булками. Орошал крошками пол на посту, чем приводил Большую Ленку в истерику. Ленок орала, как потерпевшая, переходя на визг:

– Вова, да что ж такое!!! Я полдня драила пост! Иди жри в палату! Опять всё печенье поел! Сволочь, я сейчас тебя прибью!

– Всё-всё, не ругайся, ухожу, Лен, ну ты чего, ухожу…

Демонстративно выезжал с кружкой и печенькой на постовом стуле по коридору.

– Стул отдай! И чашку мою! Только помыла, блин, ну Вова…

– Придёшь сама в палату и заберёшь, – отвечал Вова.

Я так и не знаю, с чем лежал Вова. Может, просто отдыхал, был чьим-то родственником. Может, проблемы с алкоголем. А может, скрывался от бандюков – в девяносто третьем это было нормально.

Конечно, при такой обстановке все постояльцы отделения слышали и знали, кто такой Вова, даже бабусяндры.

Как-то я пришла в отделение после барокамеры, с ещё заложенными ушами, и передо мной возник Вова.

– Мисс, вы больше не рыдаете? А то я и подойти боялся. Со мной такого ещё не бывало…

– Нет, не рыдаю.

– Вы Алла, я знаю.

– А ты Вова.

– Я Владимир Кирсанов. Давай дружить? – И протянул руку.

– Давай. Я Алла Коломенская.

– Знаю, я на доске прочитал, там все уже посмотрели. У тебя есть чай?

– Есть, конечно…

– А пошли за знакомство бахнем?

– Да пошли…

Вова метнулся на пост, чем-то пошуршал в столе, положил что-то в куртку и вышел. Мы зашли в палату. Ленуська моя на кровати читала книжку. Увидев наши довольные рожи, подорвалась:

– Че за радость?

– Кипятильник ставь, будем чай пить с шоколадкой! – Вова бросил на стол шоколадку и довольно заявил: – У девок на посту взял. У них всё равно целый ящик.

– У меня плохие новости: у нас кипятильник сгорел, – заявила Лена.

– Шнур-то остался?

– Да остался…

– Я сейчас приду, – сорвался Вовка и убежал из палаты.

Через пять минут влетел и бросил на кровать два новых лезвия в бумажках и коробок спичек. Мы с Леной переглянулись.

– Это что?

– Нож давайте.

Вовка отрезал хвост несчастному кипятильнику, оголил провода шнура. Высунув язык, пыхтел и что-то мастерил…

– Стакан с водой давайте. Включай, – сказал он Лене, протянув устройство.

Лена включила эту шайтан-машину – и через минуту вода бурлила в стакане. Я думаю, что такое придумали или в тюрьме, или в армии.

Так мы стали неразлучны. Мы с Вовой ходили вместе и на уколы (он меня ждал), и на процедуры. Ходили пешком, потому как лифт ещё не шёл, категорически. Когда я говорила ему не тащиться за мной, Вова отвечал:

– Да нет, а если свалишься? Я помогу. Что мне в отделении делать? Я тебя отведу, сам пойду покурю на улицу.

– Блин, Вова, вот чего ты десять дней назад не подошёл, когда я чуть не сдохла тут? Просто умирала…

– Ну конечно, она тут вообще никого не видела, рыдала, как «принцесса шлёп-нога» ходила…

– Какая ещё «шлёп-нога»?

– Ну мы тебя так с пацанами прозвали – «принцесса шлёп-нога». Потому что все слышали, кто идёт по коридору: одна нога – нормально, а вторую подтаскивала… Шир-шир по полу.

– Да я её и сейчас подтаскиваю…

– Ну ты хоть улыбаешься, а не ревёшь.

– Потому что рожа уже не кривая.

– Да всё уже хорошо, молоток. Пошли уже, курить очень хочется…

Позже все уже привыкли, что мы вдвоём. Как-то кто-то из сестёр крикнул Вовке:

– Кирсанов, отведи-ка свою Аллу туда-то…

Самое интересное, что никаких намёков не было на какую-то там любовь. Мы тупо ходили как друзья. Может, большая разница в возрасте. Может, просто Вова жалел меня… Не знаю. Но через два года в очередное залегание толстая Ленка проговорилась, что Вову бросила жена…

8

Утро следующего дня началось феерично. Тематически, я бы сказала.

После армейского завтрака мы с Вовкой сидели на банкетке возле процедурки Дианы, ждали заветных уколов, которых было так много, что, извините, зад начинал болеть уже на завтраке. И, поскольку нашего заболевания в отделении не так уж много, а точнее, я была одна, врачи не жадничали с назначениями.

Конечно же, все витамины группы В – тогда вместе их не было, кололи все по отдельности. Никотинка, что-то ещё и даже алоэ. Потом – капельница, и под резинку вливали даже «Эссенциале». Коктейль адский, но молодой организм с удовольствием всё это жрал, впитывал – и наутро какой-нибудь кирпичик в нём начинал работать снова, чему я радовалась как слон. Так себе сравнение…

Короче, сидим мы с Вовой, он-то просто так, за компанию, а я разминаюсь. К нам уже подошли после завтрака бабусяндры, женщины в спортивных костюмах, несколько строгих неврологичных мужчин. Пяток бойцов, которые, как воробьи, расселись на каталке – сидят, чирикают, свесив голые ноги в шлёпанцах. Дверь процедурки закрыта. Диана подготавливается.

Из-за поворота отделения выезжает кровать, которую, как тележку в супермаркете, везут двое бойцов. На кровати мертвецки спит парень.

Подъезжают к кабинету. Один стучит громко в дверь.

– Да-да, заходите, – слышен голос Дианы.

Боец открывает дверь и громко, командным голосом кричит:

– Диана Ивановна!!! Рядовой Котов на уколы прибыл!!!

И помирают со смеху. Бедный Котов открывает глаза, трёт лицо и не сразу понимает, где он. Друзья продолжают ржать.

– Господи, ну идиоты! – говорит Диана. – Котов, встаём-встаём, родимый… Блин! Ну вы успокоитесь когда-нибудь? Ну человек спит.

– Мы ему помогли!!! – гогочут друзья.

Я думаю, что несчастный Котов был после Таджикистана. Думаю, контузия. Потому как ходил он медленно и спал на ходу. По-детски улыбался, да и роста он был маленького-премаленького.

– Котов, проходим-проходим, спускаем штаны, закрываем дверь. А вы, ироды, угоните кровать в палату, начмед в отделении!

Котов скрылся в процедурке – естественно, в трусах, майке и босиком. Через минуту вышел уже проснувшийся, с улыбкой на лице, держа ватку от укола. Сказал, повернувшись к зрителям:

– Доброе утро, товарищи! Вот прямо чувствуется, как выздоравливаю. Э-э-эй! Сюда подъезжайте, э-э-эй, вы, с кроватью! Я, вообще-то, босиком, холодно, пол-то каменный!

Из-за поворота выехали наши друзья с кроватью и, проезжая мимо очереди медленно-медленно, крикнули Котову:

– Ну запрыгивай, генерал!

Котов запрыгнул на кровать, укрылся одеялом и скомандовал:

– Домой, в палату!

Проезжая мимо меня, Котов сделал хитрое лицо и спросил:

– А вас не подвезти?

– Не-е-е, ребят, у меня уколы.

Кровать умчалась. В коридоре повисла пауза, потом смех.

Ну что сказать, дети – они и есть дети. Тогда мне все казались такими взрослыми, а сейчас понимаю, что им было по восемнадцать – двадцать лет. Потому и вели себя как в пионерском лагере. А может, неврология…

Днём сестра сообщила:

– Иди-ка ты, Алла, на седьмой этаж, там тебе будут какую-то новую модную процедуру делать.

Я поднялась, зашла в отделение гематологии. Оказалось, что процедура была – плазмаферез, для меня она была действительно новой. Но мои вены категорически не давались, прятались и уходили. Через полчаса мучений и уговоров иголки удалось вставить и подключить. Тогда мне показалось, что это какой-то ад. Руки расковыряли изрядно. Медсёстры решили на месте поставить мне рассасывающие компрессы. Конечно, не жалея ваты и перевязочных материалов. Выглядеть я стала как медведь: руки чуть приподняты и не гнутся, спортивные штаны-парашюты (тогда очень модно было), огромная футболка и руки-базуки (как теперь сказали бы). Такой красавицей я зашла к себе в отделение. Вова сидел на посту у девчонок и, увидев меня, поперхнулся:

– Ё-моё! Ма-а-ать, это хто ж тебя так отделал?! Блин, Алла Коломенская! Тебя на час можно хоть оставить, чтобы с тобой чего-нибудь не случилось?

– Плазма-фе-ре-ссз, – попыталась я сказать правильно.

– Хто???

– Больно это, вот хто…

– А с руками-то чё?

– Да это, потом расскажу…

После обеда приехала мама, привезла стопку писем от друзей и сообщила, что они, друзья, решили приехать сами, никого не спрашивая. Возможно, уже завтра.

Я так подумала, что, наверное, уже можно. Ну прихрамываю, ну это фигня, я ж бегать не буду, речь почти нормальная, если не спешить…

Мама уехала, мне сняли бинты. И, конечно, мы с Вовой идём по отделению вдвоём – и я вижу, как в отделение заходит мой Дима! С цветами и коробкой конфет. Блин…

– Ой, Вова, там Димон идёт…

А Вова уже испарился в бельевой комнате.

Дима идёт с очень важным видом, осматривает отделение, рассматривает молодых людей, которых полно везде, от проходной до отделения. Видит меня.

Короче, встретились, обнялись, пошли в палату, познакомились с Ленуськой, поболтали. А я сижу и думаю: какое счастье, что руки хоть сняли, и голову вчера помыла, и говорить уже могу – медленно, но могу… Хромаю, но это фигня, он и не смотрел на походку, я висела у него на руке…

– А весело тут у тебя, солдатни до хрена.

– Ну да, весело, обхохочешься, ага…

А сама думаю: «Видел бы ты меня в первый день».

– Ну и когда тебя домой отпустят? Наотдыхалась уже.

– Да, отдохнула замечательно, шикарно, я бы сказала…

Короче, хи-хи, ха-ха… Сама думаю: «Вот бы он приехал в первые дни, ужас-то какой». А потом я пошла его провожать до первого этажа на лифте! И с удивлением и радостью заметила, что в лифте меня больше не тошнит. Выздоравливаю. Ура!

9

Я знала, что московский телефон есть в кабинете начальника отделения. Вечером пошла и тихонько попросила у толстой Ленки ключ. Ленка на посту, как обычно, раскладывала таблетки и пила кефир, смачно облизывая «усы». Придавленным голосом сказала:

– Так, мухой звони и ничего не трогай у Евгеньича на столе. Иди, чтоб тебя никто не видел…

Я решила позвонить любимой бабушке. А куда ещё? У родителей телефона в городке не было, а бабушка у меня – это Сталин в юбке, стержень всей нашей большой семьи. Ну и потом, бабуля приезжала ко мне в отделение в первые дни, когда я говорить-то толком не могла, мычала, как Шариков, и плакала. Надо было успокоить бабулю, что речь всё-таки вернулась.

Я тихонько открыла дверь в кабинет. В темноте светился только маленький аквариум. Стойкий запах табака ударил в нос. Включила свет…

Зайти в кабинет военного невропатолога одной – это как зайти в кабинет к Дракуле. Вся эта тематика: чёрная строгая мебель, тощий кожаный диван, шкаф с медицинской литературой («О, кстати, – подумала я тогда, – надо будет зазырить, я такого нигде не найду»), плакаты с ЦНС, пепельница в виде головного мозга, какие-то соответствующие сувенирчики на полках типа серебряного головного мозга на ножке, который открывается, как яйцо Фаберже… Да ещё эти страшные рыбки в аквариуме, чёрные телескопы. Они мне напоминали рентгеновские снимки головы.

И апофеоз ужаса – лежащий на большом перекидном календаре серебристый неврологический молоточек! Он лежал как топор, как острый нож. Вот все же смотрят на это чудо с каким-то недоверием: что вообще можно определить с помощью этого уродства? Это только через несколько лет, после изучения самостоятельного курса неврологии, я узна́ю про какие-то там рефлексы…

Я уселась в кресло, простучала себя молоточком. Не поняв, как это работает, отвела его в стороны, последила за ним, как врачи делают, ну и, конечно, самое главное – выкрутила эту странную иголочку, которой тыкают врачи, с вопросом: «Тут чувствуешь? А тут?» Короче, вела себя как мартышка в киоске.

Позвонила бабуле.

– Алло, баб, привет. Привет, говорю. Да, это Алла. Да, уже могу говорить…

– Алла, золотунчик ты мой, не слушай этих коновалов, они ничего не знают! Им бы сразу лечить и резать. Приезжай ко мне, будем гулять, правильно питаться – и всё будет хорошо. Алла, ты меня слышишь?

– Да, бабуль, слышу, всё хорошо… Как там деда?

– Да нормально всё у него. Ты же знаешь своего деда, только таблеткам и доверяет… Это ж надо такое придумать!.. – не унималась бабушка. – Склероз! Какой склероз у ребёнка? У меня-то его нет! Коновалы, Алла, не слушай их!

– Да, бабуль, хорошо…

– Папаша-то больше не приезжал?

– Нет, баб, того раза хватило. Всё, давай, спокойной ночи, целую…

– Давай, моя хорошая, на неделе приеду…

Я положила трубку, опять зачем-то простучала себя молотком (ну, раз сказали ничего не трогать, сам Бог велел) и подумала: «Вот и бабуля о каком-то склерозе говорит. Что же это за болезнь такая?»

Посмотреть было негде. Врачи принципиально мне ничего не рассказывали, говорили только с мамой. Мама тоже отшучивалась: «Ну болезнь такая. Может, уснёт и больше не вернётся, ничего не ясно…»

И я подошла к шкафу с книгами. Блин, сколько тут всего! Названия непонятные, но красивые. Я смотрела во все глаза в поисках хоть чего-то отдалённо похожего на слово «склероз» – и… Конечно. В углу стоит тоненькая книжка с белой надписью «Рассеянный склероз, природа и этиология». Открываю, читаю…

«Рассеянный склероз… хроническое… неизлечимое… дегенеративное… центральной… нервной… системы… критически… шестнадцать – сорок лет!.. потеря зрения…» Слёзы с новой силой побежали из глаз… В голове словно загорались спички и тут же гасли…

Говорят, что информацией можно отравиться – вот и я травилась с каждой прочитанной страницей. Апогеем была фраза: «Женщинам с РС не следует беременеть и заводить детей. В случае наступления беременности проводится медикаментозный аборт». Как же было плохо и обидно! Как такое вообще могло случиться со мной, как?! Почему именно я? Как же это всё переживает мама… А знает ли она вообще, что у меня? Я опять ревела как дура, ничего не могла с собой сделать. В дверь постучали, и вошла Ленка.

– Та-ак, Алл, ну просила же ничего не трогать…

Ленка забрала книжку, поставила её в шкаф. Смахнула пыль со стола.