Пробудившийся 2: Империя плоти

— Завтра, — прошептала она уже сквозь сон, — я пойду с патрулём. Проверювосточные тропы.

— Я с тобой.

— Нет. Ты останешься с Лиром. — её рука легла поверх моей на её животе. — Тынаш якорь, Саша. Если что-то случится… ты должен быть здесь. Чтобы защитить их.

Я хотел возразить, но понимал — она права. Моя сила была непредсказуемой,дикой. Её сила была острой и точной, словно кинжал. Для разведки волчицаподходила больше.

— Будь осторожна, — сказал я, прижимаясь губами к мокрой после купанияшерсти на затылке.

Люция что-то промурлыкала в ответ и заснула. Я же лежал и смотрел в потолок,вдыхая воздух, в котором теперь безраздельно властвовал её запах. Запах моейженщины. Аромат дома.

***

Посреди ночи проснулся от тонкого аромата озона. Я сел на кровати и замерприслушиваясь. Люция мгновенно открыла глаза. Волки не просыпаются, онивключаются, словно торшер.

— Что? — шепнула она.

— Ветер, — сказал я. — С Юга.

Мы тихо встали и вышли на крыльцо. Пред взором раскинулась тихая, дышащаядолина. Три реки ярко блестели под лунами. Вдалеке — лес, горы, граница, закоторой обитают другие кланы. Всё выглядело, как обычно. Кроме одного. На самомкраю горизонта, там, где небо касалось холмов, мелькнул слабый холодныйотблеск. Не огонь. Не светлячки. Что-то ровное и геометрическое. В этот моментмой «симметричный росток» у стены дома тихо дрогнул и выпустил второй лист.Причём блеснул так, словно в нём было чуть-чуть кристалла.

Люция зарычала низко, почти беззвучно. А на краю моегосознания, как назойливая мошкара, звенела фраза Хейвара: «Они ищутнаследников». Наследие «Безликих Богов». Которое, судя по всему, уже пророслоне только в долине, но и во мне. И теперь за этим наследством охотились.

Глава 3. На минуту проснулась человечность, но мы с ней быстро договорились

На третий день после визита Хейвара Люция заявила, что пора. «Пора» влексиконе волчицы означало что-то неотвратимое. Как смена времён года илинеобходимость дышать. В данном случае, по её мнению, пора учить Лира настоящейохоте.

— Он уже достаточно взрослый, — заявила Люция, наблюдая, как сын в волчьейформе гоняется за солнечным зайчиком. — Инстинкты рвутся наружу. Если их ненаправить сейчас, он начнёт охотиться на куропаток в загоне. Или… на котятТорка.

Я вздрогнул. У Торка действительно месяц назад окотилась кошка. Три пушистыхкомочка уже пытались карабкаться по стенам хижины. Мысль, что Лир может принятьих за дичь, заставила сдаться без боя.

«Кошка Торка», это словосочетание вызывало когнитивный диссонанс. Эмбрионабыла миром антропоморфных существ: волков, лис, медведей. Человекоподобныхсозданий, чей облик и культура произрастали из звериной основы, но при этом ониходили на двух ногах, разговаривали, строили дома и спорили о политике.Параллельно с разумными видами существовал и привычный, животный мир. Те самыекролики, на которых мы охотились. Олени в лесу. Птицы в небе. И да… кошки. Неговорящие.

Каюсь. В первое время я думал, что все обитатели Эмбрионы разумны. Но нет.Разделение было чётким, хоть и необъяснимым. Почему одни представители видаэволюционировали в разумных антропоморфов, а остальные — нет? Почему Люция, сеё пониманием абстрактных концепций, и тот же кролик, чей мир ограничивалсястрахом, голодом и размножением, принадлежали к одному биологическому царству,но при этом, словно к разным вселенным? За пять лет после вынужденного«переезда» у меня появилось несколько теорий.

Первая, самая простая: магия. Какая-то древняя волна магической радиациидала разум одним и прошла мимо других. Но это не объясняло, почему разумнымистановились по большей части хищники или крупные травоядные, а не всё подряд.

Вторая теория, более зловещая, пришла в голову после разговора с Урсой оПробудившихся. Что, если антропоморфы это не естественный этап эволюции, арезультат генетических экспериментов тех самых «Безликих Богов»? Они взялибазовые формы жизни и «усовершенствовали» их, встроив потенциал разума ипрямохождения, создавая себе слуг, солдат или просто игрушки для секса. Аобычные животные, это либо неудавшиеся эксперименты, либо неизменённый фон,оставленный для поддержания экосистемы. Что-то вроде живого декора илипродовольственной базы.

Эта мысль вызывала у меня тошноту. Выходило, что Люция, её стая и даже мойсобственный сын — продукт древнего, высокомерного вмешательства. А охота, накоторую мы собирались, была не священным законом природы, а инсценировкой, гдеодна генетически модифицированная игрушка преследует другую, немодифицированную. Дикий, первобытный театр, режиссёры которого давно исчезли слица планеты.

Год назад мне в голову пришла третья версия. Самая скучная и потому,вероятно, самая правдоподобная. Не «почему магия дала разум», а «кому вообщеесть куда этот разум положить». Здесь всё завязано на способность существудерживать устойчивое «я», не расплескав себя по инстинктам. Разумными логичнеевсего становятся те, у кого ещё до всякой магии было развито «мы». Стаи,прайды, семейные группы, строгие роли. Волк и без магии умеет жить правилами.Лев — статусом. Медведь — памятью мест и привычек. Им проще добавить сверхукультуру, речь и политику. А кролик… кролику в норме хватает трёх программ:«жрать», «спариваться» и «не быть съеденным». Дай ему сознание, получишьневротика, который умрёт от паники раньше, чем оставит потомство. Природа, дажемагическая, не любит инвестировать в то, что не окупится.

Я отогнал все сторонние мысли. Не время. Сейчас было важно, чтобы Лирнаучился отличать дичь от сородича. Чтобы он понял разницу между котятами Торкаи диким кроликом. В мире Эмбрионы эта граница была тоньше паутины и крепчестали одновременно. Моему сыну предстояло научиться её чувствовать. Не умом,сущностью. Потому что ошибка стоила бы не выговора, а крови. Чужой илисобственной.

Лир продолжал носиться вокруг дома, взбивая лапами росу. Серебристая шерстьблестела, хвостик стоял трубой, уши улавливали всё подряд. От писка мышей надальней поляне до голосов внизу, где просыпалось наше компактное племя. Да,племя. Я привык произносить это слово без внутреннего смешка, но всё равнохотелось в конце добавить: «и председатель сельсовета».

Снизу тянуло утренним бытом: дымом, закипающим котлом, кисловатым духомферментации и свежей шерстью. Сложный коктейль: тепло тела, древесина, жир, иещё что-то такое… уютное. В чём нет ни капельки лицемерия. Ни единого— «я не такой». Вот я, вот моя стая, вот наши границы.

— Ладно, — вздохнул я, глядя на серебристый комочек азарта. — Но только накролика и я иду с вами.

Люция посмотрела на меня с выражением, которое я про себя называл «взгляд намилого, но глупого человечка».

— Ты будешь мешать, — сказала волчица без обиняков. — Ты пахнешь тревогой… исаблезубом. Спугнёшь добычу за километр.

— Тогда я буду следовать на расстоянии. И постараюсь… не пахнуть. Щас…придумаем что-нибудь.

В итоге я вымазался илом из реки, смешанным с полынью и мятой. Метод,позаимствованный из фильма «Хищник». Скажем так, получилось не очень. Я вонялсловно болото, переспевший сыр и зубная паста одновременно. Люция, едвасдерживая смех, кивнула: «Сойдёт. Хуже уже не будет».

Лир всё это время пребывал в диком восторге. Он метался между нами, топревращаясь в хвостатого мальчика, то обращаясь в волчонка, не в силах удержатьоблик.

— Спокойно, — приказала Люция, хватая щенка за загривок. Волчонок замер, нопродолжал дрожать от нетерпения. — Охота, это тебе не игра, а работа. Ты долженслушать, слышать и чувствовать. И делать всё так, как я скажу. Понял?

Сын тявкнул в знак согласия. Голубые глаза горели такой серьёзностью, чтомне стало одновременно смешно и тревожно. В моём прошлом мире в его возрастедети увлечённо ломали игрушки или смотрели мультики на планшете. В Эмбрионечетырёхлетний ребёнок готовился к своему первому убийству. И это считалосьнормой.

Мы направились по тропе вниз, мимо цепочки избушек. Тут случилось то, чтокаждый раз заставляло мою земную прошивку подвиснуть. Под дровянымнавесом молодая пара… скажем так, «прихорашивалась». Волчица стояла, чутьнаклонив голову, а волк медленно вылизывал ей загривок. Не эротически напоказ.Не ради зрителей. Это был утренний ритуал. Как у нас на Земле «затянуть мужу галстук»или «поцеловать в щёку перед работой». У волков таковым был язык статуса иблизости. Каждый раз это цепляло часть моего разума, которая всё ещёреагировала на любые телесные ритуалы. Другая часть одновременно стыдила:«Александр Сергеевич, хватит пялиться, ты же взрослый человек».

Я поспешно отвернулся и сделал вид, что чрезвычайно заинтересован структуройкоры у дерева неподалёку. Люция заметила? Конечно, заметила. Её хвост нервнокачнулся.

— Не таращься, — сказала она тихо. — У пары всё хорошо.

— Я не таращусь, — соврал я.

— Таращишься, — безжалостно уточнила она. — Просто научился делать этокультурно.

Вот спасибо. Я расту как личность. Лир, в отличие от меня, не испытывал нистыда, ни замешательства. Сын поднял голову, вдохнул и радостно сообщил:

— Они смешно пахнут!

Волк услышал, повернул голову, приветственно склонился и рассмеялся.

— Пахнем, потому что живые, — сказал он. — И потому что у нас есть когоберечь.

Люция повела нас не в гущу леса, а на его опушку, где росли молодые кусты игустая трава. Идеальное место для кроличьих нор. По пути она то и делоостанавливалась, заставляя Лира принюхиваться и слушать.

— Чуешь? — спрашивала волчица, указывая мордой на едва заметный след навлажной земле.

Лир тыкался носом в землю, фыркал и тявкал: «Нет!» Тогда Люция терпеливообъясняла:

— Это кролик. Прошёл на рассвете. Видишь, следы глубокие. Он был тяжёлый,сытый и двигался, не спеша. Охота на такого, не даст навыков. Ищи быструюдобычу.

Я следовал за родными, ловя себя на том, что смотрю на лес совершеннодругими глазами. Не как ботаник, видящий виды и семейства, а как… часть пищевойцепочки. Каждый звук, каждый запах и каждая сломанная травинка неслиинформацию. Этот мир не просто существовал, он общался. И язык его был языкомголода, страха и выживания.

Вдруг Люция резко остановилась и подняла руку. Лир тут же замер, прижав уши.Я едва успел спрятаться за толстым стволом дерева.

— Смотри, — тихо сказала альфа сыну, указывая на поляну впереди. — Кролик.

Я пригляделся. Сначала увидел только траву и цветы. Потом разглядел… Сидит,неподвижный, лишь нос подрагивает. Серенький, ушастый, совершенно идиллическоесоздание. У меня ёкнуло сердце. В детстве у соседей был подобный декоративныймилаш, пушистый и глупый. Мы с другом часто кормили его морковкой.

— Запомни его запах, — продолжала наставлять Люция. — Запомни, как он сидит,как дышит. Видишь, он настороже, но ещё не испуган. У него есть путь котступлению. Нора слева, за той корягой. Значит, нужно отрезать этот путь. Исделать это тихо. Не ломиться напролом. Ты не должен просто бросаться. Тыдолжен стать частью леса. Стань тенью и выбери момент. Иначе останешьсяголодным.

Лир слушал, раскрыв пасть. Хвост юного хищника напряжённо замер.

— Сейчас покажу, — сказала Люция. — Следи.

Она исчезла. Не в переносном смысле. Буквально растворилась в лесной чаще.Одна секунда, волчица была здесь, следующая — лишь лёгкое шевеление листьев вдесяти метрах левее. Я, хоть и видел такое не раз, вновь поразился. Это была немагия, а чистый, отточенный тысячелетиями эволюции навык. Люция двигаласьбесшумно, используя каждый камень, каждую кочку, каждый участок тени. Черезпару минут она оказалась с противоположной стороны от кролика, отрезая томупуть к норе.

Зверёк что-то почуял. Его нос задвигался быстрее. Кролик повернул голову,готовясь к бегству. Но, было поздно. Люция выскочила из укрытия коротким,точным рывком. Кролик метнулся, но всего два прыжка и волчица накрыла его.Быстро, почти милосердно. Хруст шеи. Тишина.

Люция подняла голову, держа в руках добычу. Она подошла к нам, положивкролика перед Лиром. Тот смотрел на тушку широко раскрытыми глазами.

— Вот, — сказала Люция, облизывая губы. — Теперь твоя очередь. Повтори, чтоя показала. Используй нос и уши, но не теряй голову.

Она повела нас дальше, искать новую цель. Теперь для Лира. Мы вышли кнебольшому ручью, где на глинистых берегах было полно следов. Тут я заметилкое-что странное. На уровне груди на коре располагались царапины,складывающиеся в некий узор. Параллельные линии, пересечённые двумя дугами, иещё одна линия ниже, чуть глубже, как подпись. Под узором находилась ветка, накоторой кора была аккуратно содрана полосой. На голом древесном слое блестелатонкая плёнка смолы, от которой шёл запах. Тёплый. Сладковатый. С лёгкойгорчинкой. И ещё нотка, от которой внутри невольно щёлкнуло. Это был запах,который человеческий мозг считывал как «интимный».

— Это что? — спросил я раньше Лира.

Люция посмотрела на меня так, словно я спросил, почему вода мокрая.

— Брачный след, — сказала она. — Радостный.

— Радостный? — переспросил я.

— Его оставляют, когда всё… получилось, — Люция наклонилась к ветке,вдохнула и фыркнула, почти весело. — Когда пара не просто… «вместе», а…осталась довольна.

Лир подпрыгнул на месте.

— А почему ветка пахнет?

— Потому что на ней оставили след, — Люция ткнула носом в полоску коры. —Видишь? Сняли. Смола пошла. А потом… — волчица замялась на секунду, подбираяслова для ребёнка. — Потом оставили на ней свой запах. Чтобы другие знали:здесь была радость. И чтобы самим потом помнить об этом.

Я уставился на ветку, словно ботаник, которому только что показали «дневникотношений, вписанный в физиологию дерева». Это было не просто «пометилитерриторию». Это было… социальное сообщение, встроенное в экосистему. Деревостановилось носителем памяти, смола — средой фиксации запаха, а кора — текстом.И всё это в лесу, где любой может пройти и прочитать «радостное» послание. НаЗемле за такое дали либо премию за современное искусство, либо повестку отучасткового.

— То есть… лес местами — это дневник? — спросил я.

Люция кивнула.

— Да.

— И это нормально?

— Да.

Я вздохнул.

— Охренеть. На Земле подобные «дневники» прятали под матрасом. Здесь же,оставляют на деревьях. Экономия бумаги, экологично и развивает обоняние.

Лир тем временем уже вынюхивал ветку, радостно чихая.

— Пахнет щекотно!

— Не трогай, — велела Люция. — Это чужое.

Лир застыл.

— Почему чужое нельзя?

Люция наклонилась к сыну и сказала очень серьёзно:

— Потому что чужая радость не твоя игрушка. Понял?

Лир опустил уши.

— Понял.

Я поймал себя на том, что мне такой подход нравится. Не «чужое нельзя» изханжества. А «чужое нельзя» из уважения. Простой принцип, который на Землечасто ломается, потому что мы предпочитаем считать себя центром мира.

— Смотри, пап! — Лир ткнул носом в другую сторону.

Там на камне, лежала аккуратная кучка блестящих камушков и ракушек. Рядомотпечаток лапы с явно подкрашенными подушечками какой-то охрой.

— Это тоже метка, — сказала Люция. — Но уже другой пары. Более… игривой. Ониоставляют друг для друга подарки. Показывают, что думают друг о друге даже вразлуке.

— Они что, реально всё это оставляют? — спросил я.

— Да, — сказала Люция. — Если пара крепкая, она не боится. Боятся те, у коговсё шатко.

— Философия на уровне химии, — пробормотал я.

— На уровне жизни, — поправила Люция. — Ведь запах всегда решает.

Я хотел пошутить, но не стал. В этом мире действительно многое решаетсязапахами. И не только «кто с кем». А кто кому доверяет, кто врёт, кто боится,кто голоден, кто болен, кто готов напасть. Мы прошли ещё немного, и я увиделцелую галерею подобных «посланий». Лежанки, украшенные цветами. Подвешенные наветках ленты из бересты с именами. Выцарапанные на коре сердца. «Сердца,Карл! На Эмбрионе используют такую символику?» Эта часть нашего лесанапоминала гигантскую социальную сеть, где вместо постов были запахи ицарапины, а лайки выражались количеством перьев в лентах.

— А это что? — спросил я, указывая на две пары следов, которые сходились поддеревом.

Люция понюхала и заурчала смешком.

— Это не метка. Это… само событие. — В глазах волчицы заиграли чёртики. —Пара здесь спаривалась. Вчера, судя по запаху. Быстро и страстно. Потом самкаосталась отдыхать, а самец ушёл по делам.

Я почувствовал, как краснею. После пяти лет в этом мире такие откровенностивсё равно заставали меня врасплох. Люция, заметив реакцию, весело ткнула меняносом в шею.

— Не смущайся, Цветочек. Это жизнь. Они не стеснялись, и лес это помнит. Иэто хорошо. Значит, стая будет расти.

Мы пошли дальше, а я не мог отделаться от мысли, что для волков интим — нето, что прячут, а то, что празднуют. Следы любви были такими же естественными изначимыми, как следы охоты. Одно поддерживало жизнь, другое продолжало её. Ивсё это было частью единого, большого, живого организма.

Тем временем Люция нашла для Лира нового кролика. Молодого, пасущегосядалеко от норы.

— Внимание, — прошептала она, отводя сына в укрытие. — Видишь? Он молодой иглупый. Но быстрый. Ты должен быть быстрее. И помни — не прыгай в лоб. Зайдисбоку, отрежь путь к укрытию.

Лир сделал шаг. Потом второй. Потом остановился. Люция тихо щёлкнула зубами— сигнал: «медленнее». Сын замер, а потом… вдруг пополз. Плавно, низко,по-волчьи. Это было так не похоже на его домашние прыжки, что внутри что-тоёкнуло. Гордость, страх, умиление — всё в одной смеси. Я шёл за ними нарасстоянии, стараясь наступать мягко и... разумеется, наступил на ветку.

ХРУСЬ.

Люция даже не повернула голову. Но хвост её резко дёрнулся в обещании: «яубью тебя позже». Лир замер и оглянулся. Сын посмотрел в мою сторону так, чтодаже без слов было ясно: «пап, ну ты серьёзно?»

— Извините, — прошептал я. — Я… габаритный.

Это было правдой. В этом мире я до сих пор ощущал себя неуклюжим. Человек несоздан для леса, который читает тебя по запаху и звуку. Человек создан дляофисных коридоров и ковриков «добро пожаловать».

Лир вдруг поднял голову, уши встали.

— Кролик, — в волчьей форме «шёпот» сына был невероятно смешным. Эдакоетихое фырканье.

Люция тут же стала иной. Не «мамой» и не «женой». Охотницей. Тело волчицы собрало себя в тупружину, которой я всегда восхищался и даже слегка побаивался. Она посмотрелана Лира.

— Носом, — подсказала она. — Не глазами.

Я смотрел и старался не вмешиваться. В голове всплыли кадры из документалки,в которой львица учит львёнка охоте, а голос за кадром объясняет, что это«важный этап социализации» в стае.

Лир кивнул, максимально сосредоточившись. Маленькое тело дрожало отнапряжения. Люция отступила, давая сыну пространство. Ладонь учительницы насекунду легла на живот. Жест бессознательный, защитный. Моя волчицаволновалась. Не только за сына, но и за ту, кто ещё не родилась.

Сын рванул. Но рванул, как и бо́льшая часть мужского населения во вселенной,напролом. Забыв все наставления, он помчался прямо на кролика, издаввосторженный визг. Кролик, естественно, метнулся в сторону и помчался к норе.Лир, не сбавляя скорости, нёсся за ним. Это было эпично и совершеннобессмысленно. Я уже приготовился к провалу, как вдруг Лир… резко свернул. Егокак будто развернуло инстинктом. Волчонок описал дугу и оказался между кроликоми спасительной норкой. Обескураженный кролик попытался рвануть в другуюсторону, но потерял темп. Лир прыгнул.

Не идеальным, взрослым броском, прыжком щенка. Неуклюжим, перегруженнымэмоциями. Он промахнулся, но успел вцепиться зубами в заднюю лапу. Кроликзаверещал и забился. Лир, не ожидавший подобной реакции, вмиг растерялся.Волчонок держал добычу, но не знал, что делать дальше. В этот момент азарт,адреналин и инстинкты сыграли с мальчиком злую шутку.

На глазах шерсть начала стремительно втягиваться. Лапы удлинились,превращаясь в руки и ноги. Мордочка сплющилась, став лицом человека. Через парусекунд голый четырёхлетний пацан, сжимал в зубах заднюю лапу живого, отчаяннодёргающегося кролика. Картина казалась сюрреалистичной. Лир распахнул голубыеглаза, полные удивления и вопроса. Он выплюнул лапу и уставился на кролика,который, воспользовавшись паузой, рванул прочь и скрылся в кустах.

Наступившую тишину разрезал смех Люции. Волчица подошла к сыну, села рядом иобняла.

— Ну что, охотник? — спросила она, вытирая слёзы. — Ушла добыча?

Лир посмотрел на свои руки, потом на кусты, куда скрылся кролик. Нижняя губамальчика задрожала. Я уже приготовился к рёву, но вместо этого сын вдруг…рассмеялся. Хохотал, глядя на свои человеческие ладони, как будто впервыеувидел их.

— Я… стал человеком! — воскликнул Лир, будто это было самым удивительнымоткрытием на сегодня.

— В самый неподходящий момент, — заметила Люция. В голосе матери не былоосуждения. — Инстинкт пересилил форму. Бывает. Зато ты держал его ипочувствовал вкус добычи. Это главное. Остальному научишься.

Она потрепала мальчика по голове. Лир, всё ещё смеясь, обернулся обратно вволчонка, как будто проверяя, что ещё может. Потом снова стал мальчиком.

— Я его поймал, — заявил он гордо. — Почти.

— Почти не считается, — сказал я, подходя ближе. — Но для первого разанеплохо. Ты отрезал ему путь. Это уже круто.

Лир выдохнул. И вдруг чисто по-детски, резко сменил тему:

— А почему я голый?

Я не выдержал и тихо фыркнул.

— Потому что ты у нас уникальный. И потому что одежда не умеет обращатьсявместе с тобой. Увы.

Люция сняла с пояса небольшую накидку и повязала на талию Лира. Мы посиделиещё немного, обсуждая итоги охоты, пока сын не начал зевать. На обратном путион уже не бежал впереди, а плёлся рядом. Люция шла молча, её ладонь сновалежала на животе.

Когда мы вернулись в долину, солнце перевалило за полдень. Патруль сообщил,что всё спокойно и чужих запахов не обнаружено. Однако тревога, посеяннаяХейваром, никуда не делась. Она висела в воздухе, как предгрозовое затишье.

На общем дворе было шумно. Кто-то рубил мясо, кто-то ругался из-за котла,дети носились между домами. Аскет по прозвищу Сухой Клык, облокотившись настолб, смотрел на всё это с выражением «я видел и хуже, но это тоже неплохо».

— В общий котёл? — спросила Лина, пара Торка, заметив добычу на поясе Люции.

Лир тут же нашёл повод для хвастовства.

— А я сегодня почти поймал своего!

— Ого, — волчица оскалилась в улыбке. — Да ты теперь юный охотник.

Лина подошла к мальчику и… быстро лизнула его в лоб. Коротко. Словно печать.Сын замер, потом расплылся в улыбке. Был бы у мальчика хвост, оторвался бы отрадости.

— Это что? — спросил я шёпотом Люцию, стараясь звучать нормально.

— Поздравление, — сказала Люция. — Так делают в стае. Чтобы запах удачизакрепился.

— Удача теперь пахнет слюнями?

— Удача всегда пахнет телом. Не занудствуй.

Я заткнулся. Уела. Мы занесли добычу в дом. Внутри пахло хлебом, травами итёплым деревом. Моей любимой комбинацией запахов. Потому что она означалапростую вещь: мы живы. Я снял с Лира накидку, и мальчик тут же вспомнил просвою проблему.

— Пап, а… я могу остаться голым, пока мы кролика разделываем?

— Нет, — сказал я. — Ты должен одеться, пока твой отец не получил сердечныйприступ оттого, что у него в доме снимают серию «Юного Декстера».

Лир задумался и выдал:

— А почему у волков нормально, когда они без одежды?

— Потому что волки не связывают тело и стыд, — ответил я. — Для них тело,это просто тело. Оно бегает, ест, дерётся и любит. И всё.

— А у людей разве не так? — не унимался Лир.

Я на секунду завис. Как объяснить четырёхлетнему, что человеческое телостало политикой, моралью, товаром и поводом для неврозов?

— У людей всё… сложнее, — сказал я честно. — Там много правил. Зачастуюглупых.

Лир кивнул с выражением «понял, но мне всё равно». Люция принесла емупростую рубаху. Он надел её кое-как, задом наперёд, но выглядел счастливым.

— Теперь, — сказала Люция, — помоги отцу разделать добычу.

Лир принёс кролика. Пришлось снова включить «ботаника», чтобы не утонуть в эмоциях.Разделка добычи — это вам не романтика. Физиология, работа, запах крови итёплых внутренностей, которые ещё хранили тепло. То, что на Земле людипредпочитают не видеть, потому что «мясо, должно быть, на полочке супермаркетав пластиковом лоточке». Я приступил к разделке. Лир иногда морщился и задавалвопросы.

— А это для чего? — он ткнул пальцем в печень.

— Печень. Фильтр, очищающий кровь.

Я поймал себя на том, что в процессе совместной разделки добычи естьстранная красота. Ребёнок учится тому, что на Земле от него спрятали бы доподросткового возраста. А то и навечно. Сын вырастает без иллюзий и безистерик. Без модного на земле «ой, мир жестокий». Мир действительно жестокий.Вопрос только в том, сумеешь ли ты жить в нём, не превращаясь в чудовище. Когдамы закончили, понесли часть мяса к костру, для племени. Правило: первая добыча— не «мне», а «нашим». Ребёнок таким образом делает шаг в стаю. Лицо мальчишкисветилось.