Пробудившийся 2: Империя плоти

— Хорошо. Значит, будешь учиться. А я прослежу, чтобы ты не сломалчто-нибудь важное. — В голосе самки появились первые отзвуки привычной,язвительной нежности. Она протянула ладонь и коснулась тыльной стороной моеговиска. — А сейчас нам всем нужно отдохнуть. Ты пахнешь выжатым лимоном изагнанным яком.

Я хмыкнул. Со стороны моей женщины это почти что признание в любви.

Глава 5. Жизнь не сводится к сексу, но отталкивается от него

Три дня. Именно столько понадобилось Торку, чтобы добраться до Древограда. Иещё три, чтобы Агран, Урса и сопровождающие проделали обратный путь. Шесть днеймы прожили в состоянии подвешенной, звенящей тревоги. Шесть дней каждый шорохза окном заставлял Люцию вздрагивать, непроизвольно прикрывая ладонью живот.Шесть дней я наблюдал, как странный, геометрический росток, моё растительное«признание» в чём-то ужасном, пустил ещё один ярус идеально симметричныхлистьев. Даже себе я не мог объяснить, почему до сих пор не вырвал геометрическогомутанта с корнем.

За это время мы успели разобрать и изучить то, что осталось от «гостей».Тела, а это были именно тела, а не машины под костюмами, оказались нечтосредним между антропоморфной рептилией и роботом. Чешуйчатая кожа, абсолютнолишённая шерсти, удлинённые черепа, хвосты. Но, самое интересное иотвратительное одновременно, находилось внутри.

Грудь каждого трупа была пересечена аккуратной трещиной. Как от лезвиянейрохирурга, который рассёк плоть, не повредив того, что под ней. В груднойклетке, там, где должно было биться сердце, располагался кристалл. Размером скулак, мутно-синий, с потухшим ныне свечением. Он был буквально вплавлен вкости грудины. От кристалла отходили тонкие жилки, искусно внедрённые впозвоночник и, судя по всему, ведущие к основанию черепа. Камень не простолежал «внутри» тел, он был телу начальником. Когда я приложил к этой штукеладонь, то уловил ровный, механический ритм. Пульс-не-пульс, как у насоса,которому не положено уставать. Биологии в данном случае места не оставалось.Кибернетическая химера. Плоть, служащая оболочкой для кристаллического движка.

— Эти твари в принципе, дышат? — мрачно спросил Грон, помогавший совскрытием. — Ну, то есть, лёгкие есть. Но… они даже у раненого не двигались. Икровь… густая, словно желе. Почти не течёт. Это даже не солдаты. Инструментыкакие-то...

Превозмогая острое отвращение, я снова коснулся одного из кристаллов, и моямагия тут же отозвалась. Я почувствовал в холодной, твёрдой структуреизвращённое, вывернутое наизнанку подобие собственной силы. Силу созидания,превращённую в алгоритм.

На третий день после отправки за помощью Торка, в долину пришло неожиданноеподкрепление. Видимо, Урса поспособствовала. Дюжина воинов клана БурыхМедведей, обитавших в предгорьях. Их вожак, молодой, но уже покрытый шрамамисамец по имени Борк, лишь кивнул мне и без лишних слов расставил своих бойцовпо периметру. Молчаливое присутствие антропоморфных громадин немного ослабилотиски тревоги.

На пятый день Лир, изголодавшийся по привычному распорядку, устроил истерикуиз-за того, что его не пускают одного играть у ручья. Люция, чьи нервы и такбыли натянуты, чуть не отвесила мелкому оплеуху. Не со зла. Инстинктивно.Угроза — щенок шумит — щенка нужно заткнуть. Я успел перехватить её руку, и мыуставились друг на друга, оба напуганные этой вспышкой. Лир, почувствовав нашиэмоции, расплакался. Вечер мы провели в тягостном молчании, пытаясь успокоитьсына и понимая, что так долго продолжаться не может. Мы постепенно сжигали себяизнутри.

На шестой день, на закате, пришли они. Сначала послышался далёкий, но чёткийзвук рога. Два низких, протяжных звука. Знак «свой». Через полчаса на гребнетропы показались фигуры.

Агран шёл впереди. Старый, одноглазый вожак Пепельной Стаи выглядел ещёболее посеревшим и усталым, чем я его помнил. При этом осанка волка оставаласьпрямой, а единственный глаз цвета выцветшей меди подмечал все нюансы. За ним,на телеге, запряжённой лохматым яком, следовала Урса Каменная Грива. Старейшинаклана Медведей. Массивное, покрытое бурой с проседью шерстью тело, казалось,вобрало в себя всю тяжесть и мудрость времён. С ними было около пятнадцативолков Пепельной Стаи и пятёрка медведей.

Люция, увидев Аграна, выпрямилась. Волчица сделала шаг вперёд и опустилаголову, приветственно подставляя загривок. Вождь положил тяжёлую лапу собломанными когтями ей на шею и коротко обнюхал макушку.

— Дочь, — произнёс он хрипло. — Пахнешь страхом и новой жизнью. Тяжёлаясмесь.

— Отец, — в голосе альфы впервые за неделю прозвучала твёрдость. — Враг упорога.

— Знаю, — Агран повернулся ко мне. — Дикий Цветок. Снова ты в центре бури?

— Не по своей воле, — парировал я. — Они сами припёрлись.

— Враги всегда появляются сами, — пробасила, спешившая с транспорта, Урса.Голос медведицы прозвучал низко, словно грохот далёкого обвала. Она не сталацеремониться, подошла ко мне вплотную и глубоко вдохнула носом, прикрывглаза. — Пахнешь… древним. И болью. И влажной землёй после первых всходов.Странный букет, человечек.

— Спасибо… наверное, — сказал я.

Урса фыркнула, широкие ноздри раздулись.

— И ещё пахнешь ею, — добавила она, кивнув на Люцию. —Глубоко. Значит, логово крепкое. Это хорошо. Плод здоровый, сердце бьётсяровно. Девочка.

Люция вздрогнула. Мы никому не говорили пол ребёнка. Урса уловила её недоумениеи махнула лапой.

— По запаху крови. И по ритму, что исходит от живота. У волчиц он один, умедведиц — другой. Опыт, детка. Тебе бы к родам заготовить чагу и кореньмолочая.

Этот бытовой, почти врачебный совет в ауре надвигающейся опасности прозвучалсюрреалистично. Но, именно так работал мир Эмбрионы. Жизнь и смерть, война ироды, всё было частями одного потока. Не бывало «сначала решим одну проблему,потом другую». Всё было сейчас и сразу.

Мы проводили гостей в дом, который сразу же оказался мал от количествакрупных гостей. Агран уселся на почётное место у очага. Урса устроилась рядом,за столом, заняв собой полкомнаты. Лир, зачарованный огромной медведицей,выглянул из-за моих ног и уставился на старейшину.

— Ого, — воскликнула Урса, заметив сына. И без того маленькие глазкисузились. — А это что за очаровательный ушастик?

— Мой сын, — ответил я, кладя руку на лохматую голову. — Лир.

— Вижу, что сын. И вижу, что твой, — медведица потянуласьвперёд и также обнюхала Лира. Тот не отпрянул, а, наоборот, втянул носом воздухв ответ, знакомясь. — Волк. Человек. И… что-то ещё. Диковинка.

— Он может обращаться, — не без гордости сказала Люция.

— Покажи, малыш, — небрежно кивнула Урса.

Лир, польщённый вниманием, сосредоточился. И… ничего не произошло. Мелкийнахмурился, сжав кулачки, но остался мальчиком с ушами и хвостиком. Было видно,что мальчик злится сам на себя. Но, стоило только Лиру расслабиться, как он тутже обернулся волчонком. И снова стал мальчиком. Он делал это легко и играюще,словно демонстрировал фокусы.

Урса внимательно наблюдала. Потом медленно, очень медленно покачаламассивной головой.

— Нет, — тихо сказала она. — Это не простое оборотничество. Это что-то…древнее. Как первый переход. Когда ещё не было форм, а была только суть,которая могла стать чем угодно.

В словах медведицы звучала уверенность, основанная на знаниях. В комнатеповисло тяжёлое молчание. Агран нахмурился.

— Хватит загадок, Урса. Мы пришли не толковать твои сказки. Мы здесь потому,что на нашу землю проникла чужая стая. Её нужно выгнать или уничтожить.Рассказывай, что знаешь.

Медведица тяжело вздохнула и вытащила из котомки небольшой, плоский камень.Тёмный, отполированный временем. На его поверхности был вырезан странныйсимвол. Геометрическая, сложная конструкция из переплетающихся линий и углов,напоминающая то ли схему, то ли печать. Урса положила камень на кухонный стол.

— Мои предки, хранители памяти камней и костей, передавали из пасти впасть историю, — голос медведицы стал ритмичным, как заклинание. — О том,что до Великих Зверей, давших начало нашим кланам, мир был совершенно иным. Имправили Титаны. Существа без шерсти и без когтей, с гладкой кожей и плоскимилицами. Они не появились из лона земли-матери в том виде, в каком мысуществуем. Они… пришли из ниоткуда. Или всегда были в этом мире. Сила Титановбыла не в мышцах или скорости, а в знаниях, что меняла плоть, и в мыслях, чтолепит горы. Титаны строили города из блестящего камня, что не знал износа.Летали в металлических птицах выше облаков и говорили со звёздами.

У меня перехватывало дыхание. «Она что, говорит о людях? О человеческойцивилизации по типу нашей? Тогда… какие, к чёрту, титаны? На Земле мы не можемдоговориться даже о том, как сортировать мусор».

— Они были могущественны, — продолжала Урса. — Но их могущество былохолодным. Без любви и эмоций. Титаны видели мир как глину, которую можно мять,или чертёж, где все линии обязаны быть прямыми. В конце концов, сила Иных…разорвала ткань мира. Появились Великие Разломы. Небо горело, земля рвала самасебя на части, а жизнь мутировала в кошмарные формы. Наши предки, первые изМедведей, Волков или Лис, были ближе к истинной форме. Чтобы выжить и сохранитькрупицу жизни от безумия Иных, они совершили… Великое Отречение.

— Это как? — уточнила Люция.

— Предки приняли конечную форму, — Урса посмотрела на свои огромные,покрытые шерстью руки. — Добровольно загнали свою дикую, изменчивую суть вчёткие, устойчивые рамки. Стали теми, кого вы видите. Антропосами. Ограничилисвою бесконечную изменчивость, чтобы обрести стабильность. Чтобы выжить. Чтобыне стать такими, как они. Чтобы забыть.

«Забыть». Это слово повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое.

— А что случилось с… Титанами? — спросил я.

— Исчезли, — сказала Урса. — Сгинули в катаклизмах. Остались только руины.И… эхо их силы, которое иногда просыпается. В редких артефактах. В странных,необъяснимых местах, где деревья растут квадратами, а реки текут вверх посклонам. — Медведица ткнула толстым когтем в камень на столе. — Этот символ…постоянно находят в самых древних и запретных местах. Знак Титанов. Символ тойсамой силы, что себя уничтожила.

Я не мог оторвать глаз от рисунка. Линии… казались случайным узором, но чемдольше я пялился, тем больше в них проступала чудовищная, бесчеловечная логикаи нарастал физический дискомфорт. К горлу подкатила лёгкая тошнота, в вискахзастучало. Перед глазами поплыли бессвязные, обрывчатые образы: сверкающиеплоскости, уходящие в бесконечность, монотонный гул машин, чувство невесомостии… ледяного, абсолютного одиночества. Настолько мощное дежавю, что я схватилсяза край стола, чтобы не упасть.

— Холодно, — вдруг сказал Лир. Сын съёжился и потянулся ко мне. — Папа, тамхолодно.

Урса резко подняла на меня взгляд. Бусины чёрных глаз расширились.

— Ты чувствуешь, — констатировала она. — И щенок чувствует… через тебя. Ихтень лежит на вас, Дикий Цветок. Глубже, чем думаешь.

— Что вы хотите сказать? — прошипела Люция вскакивая. Шерсть на загривкеволчицы встала дыбом.

— Говорю то, за что мои сородичи должны бы вырвать мне язык и когти, — тихо,но уверенно произнесла Урса. Она нарушала табу, и страх от этого делал словамедведицы весомее любой угрозы. — Говорю, что сила, которая пробудилась в твоёммуже… того же рода, что и сила Титанов. Древняя. Первородная. Та самаяприманка, на которую клюнули твари с юга, что носят камни в груди вместосердец. Они не просто пришли за тобой, Дикий Цветок. Они пришли за своимпотерянным наследием.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, оглушала. Агран мрачно смотрел наогонь в камине. Люция, бледная, не сводила с меня глаз. Я же чувствовал, какпод этим взглядом во мне что-то ломается и перестраивается. Я не простойнеудачник, заброшенный в этот мир, а возвращение страшного кошмара местных?Наследник расы, которая всё разрушила? А ведь только смирился со званиемпробудившегося.

Лир, не выдержав напряжения, подошёл к столу и потянулся к камню. Детскийпалец коснулся полированной поверхности рядом с вырезанными линиями.

— Пап? — снова позвал он, посмотрев на символ, а потом на меня. В голосемелкого не было страха. Лишь чистое, незамутнённое узнавание. Как будто Лирвидел этот знак каждый день. В моих глазах.

Агран нарушил тишину, хлопнув ладонью по колену.

— Что было, то было, — проворчал волк. — Сказки трухлявых пеньков не помогутпротив оружия, что камень в пыль обращают. Урса, твои знания ценны, но сейчаснужны действия. Эти твари были разведчиками. Значит, скоро подойдут и основныесилы. Надо готовиться к обороне. Укреплять палисады, рыть ловушки, готовитьсмолу. Мои воины усилят патрули. И… — Агран посмотрел на Люцию, потом на еёживот, — тебе, дочь, нужно вернуться в Древоград. Не место беременным набаррикадах.

Волчица замерла. Потом медленно подняла голову. В голубых глазах сверкал тотсамый холодный огонь, что я видел в день нападения.

— Нет, отец.

Агран нахмурился.

— Это не про гордость, Люция. Это про жизнь твоего детёныша.

— Именно поэтому я и говорю «нет»! Я знаю, что во мне новая жизнь. Лучшелюбого знахаря. И я знаю свои пределы. Я не стану первой лезть в схватку. Но ине сбегу, как испуганная сучка. Это мой дом и моя стая. Моя пара и мой сынздесь. Я буду защищать их настолько, насколько позволит мне моё тело. Это моёрешение. Не твоё и не его. — Люция кивнула в мою сторону. — Только моё!

В тоне женщины не было вызова. Лишь простая, неоспоримая констатация факта.Агран смотрел на дочь несколько секунд, потом глухо фыркнул. Он не соглашался,но и не спорил. Волк уважал право альфы, как матери-волчицы, само́йрешать, как защищать своё логово. Урса, наблюдающая за разборками, тихо хмыкнула.

— Правильно, волчица. Мужики всегда думают, что знают, что для матери лучше.

Позже, когда совет переместился к общему очагу и началось обсуждениеукреплений, Агран снова подозвал Люцию. Он достал из походной сумки прочную,скрученную из множества волокон, верёвку. Та была сплетена из полосок кожи,конского волоса, шерсти разных зверей и даже, как мне показалось, тонкихкорней.

— «Нить стаи», — сказал вождь, протягивая верёвку. — Каждый воин, уходящий вопасный путь, получает такую от вожака или матери. В ней сила тех, кто ждёт еговозвращения. Держись за неё в трудную минуту.

Люция благодарно кивнула и приняла нить. Прижала дар к носу, вдыхая запах —сложный, состоящий из множества знакомых нот.

***

Вечером, когда гости устроились на ночлег в выделенных им хижинах, мыостались одни. Лир спал, измученный впечатлениями. Люция сидела на шкурах,держа в руках дарёную нить и несколько тонких, гибких жилок, которые я сорвал сгеометрического ростка. Они были неестественно прочными и удивительно тёплыми.

— Помоги.

Я подсел. Волчица начала плести. Вплетала нить стаи в более сложнуюструктуру, добавляя растительные жилки. Получалось нечто вроде браслета, илиобережённого пояска. Симбиоз. Сила стаи, с её поддержкой, и моя сила, страннаяи древняя, сплетались в одно целое. Для Лира.

Когда работа была закончена, она отложила браслет в сторону и посмотрела наменя. В глазах Люции не было того ужаса, которого я ожидал. Лишь усталость ипринятие.

— Подойди.

Я послушался. Волчица велела мне лечь на живот, головой к ней на колени. Еёпальцы с острыми, но частично убранными когтями, коснулись моей шеи. Люцияначала меня расчёсывать. Не волосы. Кожу. Лёгкие, ритмичные движения от затылкавниз, вдоль всего позвоночника. Ритуал. У волков так вычёсывают сородичамшерсть, снимая напряжение, показывая заботу и укрепляя связь. Прикосновениямоей самки были нежными и уверенными. С каждым движением когтей по коже тяжестьдня, страх из-за слов Урсы и собственное отвращение начали понемногу отступать,растворяясь в простом, животном комфорте.

Я застонал, закрыв глаза, и позволил себе побыть слабым. Принимая заботу.Когда она закончила, сел и попросил её повернуться спиной. Мышцы на плечах ишее волчицы были напряжены, застыв в броне готовности ко всему. Я началразминать их, чувствуя под пальцами узелки стресса. Люция заурчала отудовольствия. Её душа и тело постепенно расслабились, плавно погрузив любимую всон.

***

Утро началось с того, что Люцию вырвало за порогом. Как и в первуюбеременность Лиром, волчицу настигла волна токсикоза. Удивительно, но обитателиЭмбрионы в принципе не знали такого понятия. Видимо, человеческие гены, решилиподобным образом «разнообразить» вынашивание.

Я проснулся от звука сдавленного кашля и спазмирующего вхолостую желудка.Люция стояла на коленях у крыльца, опираясь ладонями о землю. Спина волчицывыгнулась дугой, а серебристая шерсть на загривке взъерошилась.

— Опять? — спросил я, выходя и опускаясь рядом. Утро было прохладным, идыхание Люции вырывалось белыми клубами.

— Не «опять», а «снова», — прохрипела жена, вытирая губы тыльной сторонойладони. — Это не повторение, это новая серия. Со вчерашним ужином в главнойроли.

Люция говорила с привычной долей чёрного юмора, но в её глазах читаласьусталость. Не та, что от недосыпа, а глубокая, клеточная. В моей прошлой жизниколлега-физиолог как-то сказал: «Беременность — самый экстремальный вид спорта.Ты девять месяцев живёшь с «паразитом», который перестраивает тебя под себя, ав конце пытается вырваться, разрывая всё на своём пути». Тогда это звучалоцинично. Сейчас, наблюдая за женщиной, чей организм явно вёл сложные переговорыс получеловеческим-полуволчьим эмбрионом, я понимал, что коллега был недалёк отистины.

— Может, травяного чаю? — предложил я, по привычке вставая.

— Нет. Просто посиди рядом. — Волчица потянула меня за рукав, вынуждаяопуститься на пятую точку, и прислонилась ко мне плечом. Её тело было горячим,как всегда, но в этом жаре чувствовалась некая лихорадочная хрупкость. — И...помолчи.

Так мы и сидели, пока первые лучи солнца не растопили на траве иней. Из домадонёсся возня, просыпался Лир. Потом послышалось довольное повизгивание и топотмаленьких лап по половицам. Через мгновение в дверном проёме показался волчонокс разорванным мячиком из плотной кожи в зубах. Увидев родителей, он радостно завилялхвостом и выкатил мяч к ногам.

— Не сейчас, солнышко, — мягко сказала Люция. — Маме нехорошо.

Лир насторожил уши, принюхался и, кажется, понял. Он подошёл, ткнулся мокрымносом ей в колено, а потом осторожно лизнул пальцы. Жест заботы, который Лир где-топодметил. У меня сжалось сердце.

К дому подошёл молодой волк из охраны Аграна, которого старый вожак назначилприсматривать за Лиром. Фенрик. Стройный, с пепельно-серой шерстью ивнимательными жёлтыми глазами. Он выглядел чуть старше подростка, но исполнялпоручение вожака со смертельной серьёзностью.

— Всё в порядке? — спросил он, кивая на Люцию.

— Утренний привет от дочурки, — отозвалась она поднимаясь. Ноги волчицыслегка подрагивали. — Фенрик, займи Лира. Отведи его к ручью, пусть побегает.Но глаз с него не спускай.

— Понял. — Фенрик кивнул и лихо присвистнул. Лир, забыв о маминомнедомогании, радостно бросился к новому другу, виляя всем задом.

Мы смотрели, как они удаляются.

— Думаешь, справится? — спросил я.

— С Лиром? — Люция фыркнула. — Фенрик сын моего двоюродного брата. В прошломгоду он уже выгуливал щенков из помёта. Правда, тогда сам был подростком. Но,научился. Главное, чтобы Лир не превратился в мальчика посреди лужи. Фенрик ещёне готов к такому уровню метафизики.

Мы зашли внутрь, и Люция начала готовить кашу из дроблёного зерна и сушёныхягод. Я взялся колоть дрова для очага, но через несколько минут подошёл Агран.Старый волк выглядел выспавшимся, но озабоченным.

— Пойдём, — сказал он без предисловий. — Урса хочет показать тебе кое-что.Без лишних глаз.

Я кивнул, бросил взгляд на Люцию. Та махнула рукой: «Иди, я справлюсь».

Медведица ждала нас на краю долины, у подножия старой ели. Место былоуединённое, скрытое от глаз лагеря. У ног Урсы лежал свёрток из плотной,вощёной кожи.

— Пришёл, — произнесла она, глядя на меня своими бусинками-глазами. —Небось, всю ночь в раздумьях маялся?

— Не без этого, — честно ответил я.

— И правильно. Думай. Но не как жертва, а как охотник. Твоя сила не клеймо.Это оружие. И они пришли за ним. Значит, бояться должны они.

Урса развязала ремни свёртка и развернула. Внутри лежали предметы. Странные,несуразные, словно не принадлежащие этому миру. Пластина из тусклого металла,на которой даже сейчас, спустя кто знает сколько тысячелетий, виднелись следысложного травления. Схемы, формулы, чертежи. Небольшая, идеально прозрачнаясфера, внутри которой плавало что-то вроде золотистой взвеси. Обломки чего-то,похожего на керамику, но невероятно лёгкие и прочные. И предмет, от которого уменя перехватило дыхание. Скальпель!

Хотя нет, не совсем скальпель. Инструмент из тусклого, не подверженногокоррозии металла, с рукоятью, идеально ложащейся в человеческую руку. Скоротким и невероятно острым лезвием. На рукояти виднелись стёршиеся буквылатинского алфавита! Я не мог разобрать слово, но форма... была узнаваема.Инструмент нейрохирурга? Возможно, для тонких генетических манипуляций. Или длябиомодификаций.

Я протянул руку, но коснуться не посмел.

— Откуда? — выдохнул я.

— Как раз из мест силы, — ответила Урса. — Где мир болен и деревья растутквадратами. Мои предки собирали эти вещи веками и хранили как предостережение.Как доказательство безумия Иных. — Она ткнула толстым когтем в скальпель. — Эташтука... режет всё. Камень, сталь, кости. Как масло. И не тупится. Я много разпробовала.

— И что он режет сейчас, в мире, где нет скальпелей? — пробормотал я, беряинструмент в руку. Тот был холодным и невероятно сбалансированным. В моейладони инструмент будто ожил. Вспомнилась университетская практика,лаборатория, стерильный блеск стен...

— Режет правду, — мрачно ответила Урса. — Нашу правду. О том, что мы первые.Что мы — естественные. Мы в Эмбрионе не первые, человек. Мы вторые. Или дажетретьи. И наша форма... это выбор. Выживание, а не данность.

Медведица замолчала, давая мне переварить. Агран стоял поодаль, молчаливый имрачный, как грозовая туча.

— Ты сказала, чужаки ищут наследие, — начал я, вертя скальпель в пальцах.Холод металла таинственно успокаивал. — Но зачем? Что они хотят с ним сделать?

Урса вздохнула.

— Есть легенда... вернее, не легенда. Отголосок памяти. Когда Титаныосознали, что губят собственный мир, они попытались его спасти. Создалисистему, которая удержала бы реальность от распада. Что-то вроде... каркаса.Искусственного порядка, наложенного на хаос. У них не вышло. Они толькоусугубили разлом. А потом исчезли. Я думаю, что те, кто пришёл с юга, нашлиобломки такого каркаса. И жаждут его достроить. А для этого нужен ключ.Первородная сила. Та, что сможет оживлять мёртвое, и менять форму сущего. Та,что струится в тебе.

— Или в моём сыне?

— Твой сын ещё более чистый ключ, — безжалостно подтвердила мои опасенияУрса. — В нём сила Иных и жизнестойкость наших кровей смешаны в едином сосуде.Лир... идеальный катализатор. Если они получат его, смогут заставить остальноймир принять их порядок.

Я сомкнул пальцы на рукояти скальпеля так, что суставы хрустнули. Холодныйгнев, чистый и ясный, затопил разум, избавляя от страха.

— Этого не произойдёт, — процедил я сквозь зубы.

— Не произойдёт, если мы будем умнее, — кивнула Урса. — Поэтому слушай. Моимедведи знают кое-какие приёмы. Старые и забытые. Основанные на стойкости. Наумении чувствовать землю. Со своей силой роста ты сможешь им научиться.Быстрее, чем другие.

— Что мне делать?

— Для начала перестать бояться самого себя. Твоя сила чует страх. И из-заэтого бьёт вразнос. — Медведица наклонилась и подняла с земли обычный, ничем непримечательный камень. — Возьми.

Я взял.

— Теперь сожми. И попробуй не раздавить, а... почувствовать. Каждый его слойи каждую песчинку. Представь, что ты корень, который ищет путь сквозь преграду.Но не ломай. Огибай.

Это звучало как бред. Но, я послушно закрыл глаза. Отбросил мысли оскальпелях, империях и похищениях, сосредоточившись на камне. Шероховатаяповерхность. Холод. Плотность. Я попытался представить, как сознание и моямагия, просачивается внутрь словно вода. Медленно и непрерывно. Случилосьнечто. Я не просто почувствовал камень, я увидел его историю.Частица лавы, выброшенная из чрева горы тысячи лет назад. Удары дождя, ветра,перепады температур. Микротрещины. Лишайник, который когда-то начал на нёмпрорастать, но погиб. Это была не картинка. Это был... вкус. Тактильноевоспоминание. Я ахнул и открыл глаза.

Камень лежал на ладони. Но теперь был покрыт тончайшей, почти невидимойсетью трещин. Из этих трещин пробивался бледно-зелёный мох. Совершенно новыйвид, которого я раньше не видел в долине. Урса наблюдала, молча. Потом кивнула.

— Очень быстро. Ты не ломаешь, а... договариваешься. Это и есть основа.Теперь можешь забирать эти игрушки. — Медведица кивнула на свёрток сартефактами. — Может, пригодятся. Только не порежься. Оно того не стоит.