Пикассо и лучшее шоу на Земле

– Да, но я же там никого не знаю. Не то чтобы… в общем, мне просто не нравится знакомиться сразу с кучей новых людей.

Пегги задумчиво взглянула на меня.

– Знаешь, когда я захожу в комнату с незнакомыми людьми, то представляю, что все они скорее похожи на меня, чем наоборот. Мы же все дышим одним воздухом, наши тела работают одинаково. – Пегги остановилась и начала принюхиваться к воздуху, как Пикассо. – Чувствуешь? В соседнем доме готовят карри на ужин. Ты же тоже слышишь этот запах, да?

Когда мы ездили на север, Генри повсюду чувствовал запах маминого куриного «калли». Папа объяснял, что это не карри, а сахарный тростник, который плавится на горячем ветру, но малыш не хотел этого слышать. Ему нравилось представлять много мумий, готовящих «калли» по всему городу Кэрнс.

– Индийские блюда, – мечтательно произнесла Пегги, – мои любимые. Карри, рыбное виндалу. Мне нравится острая еда с разными приправами. А тебе?

Когда Генри забирала скорая, на нем были только носочки. Розовые с розами. Мама думала, что у нее будет девочка. «Где его ботиночки? Где они?» – кричала она, бегая туда-сюда. Папа схватил ее за руку и встряхнул: «Господи, да не нужны они ему». Генри больше не вернулся домой. Его новые ботиночки так и стояли у мамы в шкафу на коробке с его кофточками, маечками, шортиками и мишкой по имени Мишка. Маленькие, словно игрушечные. Как в них могло помещаться десять маленьких пальчиков? Его пальчиков. Генри был живой, он был с нами. А теперь он больше не радуется запаху карри. И не дышит нашим воздухом. Он в темноте. Совершенно один. И какой толк в этой случайности?

– Я, наверное, домой пойду, – сказала я. – Очень рада была вас увидеть.

Пегги кивнула и улыбнулась мне из-под своего «потолка».

Я продолжала стоять, не в силах решить, уйти или остаться. Тени деревьев вытянулись на траве в длинные тонкие полосы. Темнело. Мне словно воткнули нож прямо в сердце. Я молча наблюдала, как Пегги поднимается по ступеням своего дома и как в ее кухонном окне расцветает ярко-желтый квадратик света, вселяя надежду.

Глава 4

Мелкие капли дождя залетали в окно автобуса, оседая у меня на коленках. Я пожалела, что не надела плотные колготки, которые мама приготовила вчера вечером. Окно заело, и мне удалось опустить стекло, только когда автобус остановился у Отфилдской средней школы.

Я посильнее запахнула новый пиджак и поплелась к школьным воротам, вспоминая, как утром мама махала мне на прощание рукой, как Пикассо лизал мое ухо, а папа в зависающем видеозвонке с другого конца света желал мне удачи и говорил, что очень скучает. Все мы дышим одним воздухом. Мне хотелось думать о чем угодно, только не о том, как пересечь этот школьный двор. Для меня это было равносильно пробежке по минному полю.

Под навесом слева на низеньких скамейках сидели кучкой, наклонившись друг к другу и самодовольно улыбаясь, девушки в темно-синих форменных платьях. Все гораздо старше меня, высокие, с громкими голосами, наверное, выпускницы. Мне было до них далеко. И предстояло переплыть целый океан, чтобы добраться до безопасного берега, библиотеки. Казалось, что на это уйдет целая вечность.

«Ты думаешь, все смотрят на тебя и оценивают, – сказала вчера мама, – но на самом деле каждый озабочен своими собственными фобиями».

Что такое фобии? В общем-то, мне было неинтересно, что значит это старое, словно из пьесы Шекспира, слово. Потом позвонил папа, и мама ушла в свою спальню с таким таинственным видом, что по ее лицу невозможно было ничего понять. «Думаю, для нее наступил поворотный момент», – услышала я. Так, а куда я шла?

В библиотеку. Надо найти библиотеку. Я прошла мимо столовой, откуда пахнуло жареным луком. Поднялась вверх по лестнице. Повернула направо и начала блуждать вдоль закрытых кабинетов и рядов металлических шкафчиков.

К 8:55 я нашла библиотеку. Для такого тихого места она была довольно шумной. Школьники, едва сдерживая смех и толкаясь, выбегали оттуда, спеша на уроки. После них оставалось только тепло дыхания и пятна от яблочных огрызков. Побродив вдоль книжных полок, я нашла тихий уголок в разделе научно-популярной литературы, возле раздела «Вторая мировая война, 940.53».

У окна было спокойное местечко – два кресла цвета горчицы и столик между ними. Вот сюда я и отправлюсь во время обеда. Скажем, это будет мой дом. Он никуда не денется, не исчезнет. Полки здесь заполнены людьми, которые уже прожили свои жизни, боролись, спорили, кричали и умирали. И теперь навсегда поселились тут, как на кладбище.

* * *

– Как прошел твой день? – спросила мама, когда я открыла дверь ее комнаты. Судя по всему, она еще не причесывалась, и ее волосы топорщились в разные стороны. Она лежала на диване с отсутствующим видом.

– Хорошо, – соврала я.

Пикассо попытался запрыгнуть мне на колени, а затем помчался по кухне так быстро, что врезался в холодильник и упал. Мы засмеялись, и мамино лицо немного расслабилось. Мне не хотелось портить хороший момент, и я не стала говорить, что переходить в новую школу так же ужасно, как переезжать в другой дом или даже страну семь раз на дню. Моя последняя школа была гораздо меньше и находилась в двух шагах от начальной. В новой школе нужно половину футбольного поля пройти, чтобы просто попасть из кабинета английского в кабинет естествознания. Вообще, урок естествознания был просто потрясающим. Но не по тем причинам, о которых говорила Пегги.

– Отфилдская школа громадная, – сказала я. – Без карты не обойтись!

Это правда, хотя у меня не было никакого желания ее рисовать. Скукота, везде толстые серые стены, лишенные красок. Как лица испуганных людей.

– Гораздо больше, чем твоя старая школа, – согласилась мама. – Непросто привыкнуть к новому месту. Особенно когда уже идет третья четверть. Может быть, стоило подождать.

Она с сожалением прикусила губу, но потом привычным бодрым голосом спросила:

– Ну и какой урок тебе понравился больше всего? Рисование сегодня было?

– Нет, но мне понравилось естествознание. – Я попыталась вспомнить голубое ожерелье миссис Позняк, оно так красиво играло в лучах солнца, падающих из окна. – Мы обсуждали пенициллин и мертвых бактерий.

Мама вздохнула.

– Но скоро мы будем ставить эксперименты, – быстро добавила я. – Делать всякие штуки. Миссис Позняк говорила про лавовые лампы. Знаешь, такие с тягучей жидкостью внутри?

Мама выглядела заинтересованной, поэтому я рассказала ей, что некоторые жидкости невозможно смешать, потому что у них разные атомы. Например, если добавляешь сахар в воду, то она меняется, становясь тяжелее. И если в нескольких сосудах смешать воду с разным количеством сахара, а затем перелить в пробирки, добавив в каждую краситель, например, синий, красный и фиолетовый, то можно будет увидеть, что самые сахаристые жидкости опускаются вниз, а растворы с меньшим количеством сахара плавают полосками на поверхности. Получается очень красиво, похоже на вертикальную радугу.

– Но жидкость в лавовой лампе все время перетекает, – с недоверием нахмурилась мама.

– Подожди, я как раз собиралась про это рассказать.

Маме всегда хотелось поскорее узнать, чем кончилось дело. Я считаю, что конец истории радует, только если ты знаешь ее целиком.

– В лавовой лампе используется тот же принцип, но жидкости совершенно другие. Масло и вода. И когда берешь ложку и кидаешь туда соль…

– Когда нам еще не было и двадцати лет, папа купил старую лавовую лампу в благотворительном магазине, – перебила мама, – и поставил ее в своей комнате. Обычно мы там делали домашнее задание. Вернее, притворялись, что делаем. – Она захихикала.

– Кхм, – я попыталась привлечь к себе внимание, но, кажется, маме было неинтересно слушать про соль.

– Мы были так молоды, когда познакомились. Не правда ли, удивительно, что мы до сих пор вместе?

– Но вы не вместе, – заметила я, – он за одиннадцать тысяч восемнадцать километров от тебя.

Не стоило этого говорить. Мама развернулась и ушла на кухню. А я – в свою комнату, где лежал Пикассо, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в хвост, будто запятая.

Теперь он всегда спал на краю моей кровати на большом банном полотенце. Здесь ему нравилось гораздо больше, чем в прачечной. Я успокоила себя: даже если микробы Пикассо останутся на полотенце, его можно запросто постирать. К тому же мне не нужно беспокоиться о том, что щенку может стать холодно, грустно или что его укусит смертельно опасный воронковый паук, и он умрет в конвульсиях в самом одиноком месте дома. Мама, похоже, была довольна, что я решила оставлять щенка на ночь у себя. Я даже немного удивилась. «Не беспокойся, микробы Пикассо вряд ли захотят путешествовать, – пошутила мама, – они домоседы». Я должна была посмеяться над ее шуткой, но есть вещи, которые стоит воспринимать всерьез.

Я устроилась на кровати рядом с Пикассо, и его тепло просочилось в мое сердце. Даже просто наблюдая за собаками, становишься счастливее. Пугает в этих животных то, что о них нужно заботиться.

Закрыв глаза, я попыталась дышать, как Пикассо. Он втягивал воздух маленькими порциями, будто швейная машинка, которая строчит мелкими частыми стежками. Затем дыхание надолго прервалось, казалось, что даже сердце у него остановилось. Возможно, щенку снился кошмар про машину. Жаль, что я не могу у него ничего спросить.

Мне очень хотелось рассказать маме о том ужасе, что случился после лавовых ламп, о том, как я сгорала от стыда. Папа говорил, что, если поделиться с другим человеком чем-то очень неприятным, станет легче. Но в этой ужасной истории речь шла о бактериях, поэтому я решила рассказать ее не маме, а Пикассо.

– Какие великие научные открытия были сделаны в двадцатом веке? – начала миссис Позняк, едва мы только зашли в класс.

Вопрос-выстрел, бамм. Я не стала отвечать сразу, сердце бешено колотилось при одной мысли о том, чтобы поднять руку. Внезапно мальчик по имени Брент Бэрфорд выкрикнул: «Слабительное!», а сидящий рядом Сэм громко пукнул подмышкой. И тут уже я не смогла промолчать.

После слов Брента в классе наступила тишина. У миссис Позняк задрожали губы. Я не могла этого вынести. Она выглядела так молодо. Две косы у нее на груди, уложенные аккуратно, будто по линейке, голубое ожерелье на шее. Довольные ухмылки умников заставляли губы учительницы дрожать все сильнее, я была уверена, что еще чуть-чуть, и она расплачется.

– Пеницилли-и-и-н! – закричала я.

В абсолютной тишине мой голос звучал как труба. И тут понеслось – лабораторная чашка, сверху слой голубой плесени, сверкающий, словно нимб, под ним – злобные бактерии, которым пришел конец. Я понимала, что должна бы остановиться, но почему-то не могла. Пенициллин был сильнее меня.

Когда я умолкла, кто-то громко фыркнул, и затем весь класс погрузился в хохот. Мы с миссис Позняк обе густо покраснели. Я – от смущения и гнева. Ну и зачем было это делать? Этот класс не лучше бешеной кишечной палочки, а я им открыла пенициллин. Да они просто не достойны это знать, ни капельки.

Зато мне показалось, что миссис Позняк раскраснелась от радости. Ее губы больше не дрожали, она выпрямилась, уверенно откинув назад косы, которые, чуть растрепавшись, легли ей на плечи.

Остаток урока я старалась не проронить ни слова, хоть это и было тяжело, ведь миссис Позняк смотрела на меня практически после каждой своей фразы. Когда, казалось бы, все успокоилось, я увлеченно кивнула учительнице, но это не ускользнуло от проклятого Брента, который тут же начал за мной повторять. Кивал он, как выживший из ума попугай. Сэм начал так дико смеяться, что, казалось, вот-вот придется вызывать скорую. Когда прозвенел звонок и все повалили из кабинета, я заметила, что несколько девчонок хихикают, посматривая на меня.

Может, если буду молчать весь следующий год, то воспоминание об этом дне сотрется. Или, например, я сделаю что-нибудь суперкрутое, и тогда мое прошлое будет уничтожено, как оспа. Я поспешила на выход, чтобы поскорее забыть эту дурацкую ситуацию, и чуть не упустила единственное хорошее событие за весь день.

Пикассо лучше про это не рассказывать. Стоит поделиться с другим чем-то хорошим, чем-то особенным и личным, как оно теряет все свое очарование.

Это может показаться ерундой, пустяком. Все произошло быстро, и если бы я смотрела себе под ноги, то пропустила бы момент. Но я как раз подняла голову, будто кто-то назвал мое имя.

И обернулась.

Не знаю, что заставило меня повернуться. Какой-то внутренний толчок, словно мой разум кто-то потянул за рукав. Как внезапная рябь, как отблеск. Мое сердце трепыхнулось, словно рыбка, выпрыгнувшая из воды. И все изменилось.

Я обернулась и увидела мальчика. Он выпрямлялся неспешно и плавно, словно раскладывался пляжный шезлонг. Даже когда он уже встал из-за парты, казалось, что он продолжает расти все выше и выше. У него было худое длинное лицо, четко очерченные скулы, будто высеченные из камня. Но больше всего мое внимание привлекли его глаза. Один зеленый, другой серый. Он поймал мой взгляд и слегка улыбнулся, отчего в уголках его глаз появились мелкие морщинки. В его улыбке не было насмешки. Она была… дружелюбной. Будто мы уже знакомы. Будто я на одном острове, мальчик – на другом, между нами море, и он машет мне рукой.

Когда я отвела взгляд в сторону, все уже было по-другому.

* * *

За всю следующую неделю я не видела его ни разу. Странно, ведь мы с ним в одной параллели. Каждый день я надеялась его увидеть. Триллионы раз я вновь представляла его улыбку, и каждый раз она казалась мне все более совершенной. Я носила ее с собой, как талисман. Я надеялась, что она поможет мне пережить алгебру, историю, обед и ту катастрофу, что я устроила на естествознании.

Но его все не было. Я уже начала бояться, что сама все выдумала. Моя храбрость вытекала наружу через глаза, поэтому мне приходилось постоянно бегать к питьевому фонтанчику, чтобы восполнять потерю жидкости. Все было словно в тумане. Я словно осталась на острове, который плыл подо мной, как тень. Люди вокруг ходили, разговаривали, но море отделяло меня от остальных.

По коридорам и по двору группами ходили девочки, взявшись под руки. Со стороны это зрелище напоминало ходячие стены. Ни одной щелочки, в которую можно было бы просочиться. Ну да, у них было целых полгода, чтобы скрепить свою дружбу.

Меня здесь никто не знал. Я начала искать в окнах свое отражение, чтобы убедиться, что не исчезла. В моей прежней школе была девочка, которая повсюду носила на голове белую простыню. Она не снимала ее, даже когда мы ходили в поход. Простыня укрывала ее с макушки до колен. Мы пытались убедить девочку снять тряпку, но та упорно отказывалась. Она проделала в простыне две дырки для глаз, чтобы не врезаться в деревья. Так моя одноклассница появлялась всю неделю, поэтому ее не брали ни в одну игру. «Да и ладно, – говорила она, и белая ткань втягивалась ей в рот при каждом вдохе, – призраки не играют в игры».

Во время обеденного перерыва я отправилась в библиотеку. В отделе Второй мировой войны было пусто, поэтому я расположилась на одном из горчичных кресел со скетчбуком и набором цветных карандашей. Никто меня не тревожил. Видимо, никого больше не интересовала Вторая мировая. Стать призраком этого места – что ж, отлично. Очень удобно, не надо никому объяснять, что я делаю и почему рисую сияющие голубые нимбы или живую изгородь, похожую на гробы.

* * *

В следующий вторник в библиотеке сидел тот самый мальчик. Я заметила его сразу. Со спины. Он, склонившись, сидел за столом. Я сразу поняла, что это он – даже сидя, парень казался очень высоким. Каштановые кудри спадали на воротник. Длинные руки свободно лежали на столе. Я прошла мимо него к отделу Второй мировой войны. Мальчик грыз карандаш, уставившись в справочник по алгебре.

«Если он посмотрит в мою сторону, – подумала я, – остановлюсь и присяду рядом».

Он не посмотрел.

Я все равно присела напротив.

– Привет! Чем занимаешься? Домашка? – не успела я договорить, как руки сами потянулись к его книге.

– Догоняю все, что пропустил. Ну, по крайней мере пытаюсь… – Он тяжело вздохнул, голос дрогнул на последнем слове. Захлопнул книгу. Оттуда вылетел листок и опустился на пол между нами.

Я потянулась за упавшей бумажкой, и наши локти столкнулись. Локоть парня оказался таким острым, что я поморщилась от боли. Дернулась и уронила его рюкзак. Оттуда выпал и покатился по ковру тубус с цветными карандашами.

– Ой, прости!

Поднимая карандаши, я не могла оторвать взгляд от листка, оказавшегося у меня в руках. Внизу под рядом равных дробей была нарисована семерка, превратившаяся в собаку, которая гналась за четверкой, ставшей грузовиком.

– Ух ты, вот это да! – я с удивлением улыбнулась.

На лице мальчика мелькнула улыбка, мимолетная, как ящерка, быстро шмыгнувшая в щель. В такие моменты не понимаешь, действительно ли ты что-то видел или сам себе это надумал. Он протянул руку за рисунком. Я нехотя отдала его хозяину, хотя с удовольствием забрала бы домой.

– Ты часто рисуешь?

Парень пожал плечами. А он симпатичный. Вздохнув, он вернулся к своей книге.

– Рисование нравится тебе больше, чем алгебра?

Мелькнула ящерка-улыбка.

– А почему ты пропускал? Болел?

– Ага.

– Простуда? Грипп? Ты антибиотики принимаешь? Уже выздоровел?

– Да, все в порядке. – Но лицо его стало отстраненным, словно я загнала его в угол, поймала с поличным.

– Погода сейчас весьма коварна. – Боже, я заговорила совсем как моя мама. Только бы не начать про сердитую стужу. – Знаешь, зима лишена жизни, в ней есть лишь сердитая…

Парень уставился на меня так, будто не мог поверить своим ушам, потом отвернулся и раскрыл книгу. Словно воздвиг между нами стену. Разве его можно в этом винить? Но вообще-то, если он только что переболел, ему стоило одеться потеплее, в библиотеке было ужасно холодно. Его руки покрылись мурашками. Сильные и жилистые, словно он привык таскать тяжелые камни. Костяшки пальцев все в царапинах. Он взял ручку и постучал ей по столу. Наверное, ему хотелось, чтобы я поскорее убралась куда подальше.

Но затем он отодвинул ноги назад, будто освобождая место для моих. И вздохнул, словно говоря: «ладно уж, оставайся». Ко мне начала возвращаться смелость, и это снова развязало мне язык.

– А как тебя зовут? Меня – Фрэнсис.

Мальчик нахмурился.

– Кстати, Фрэнсис может быть и мужским именем. И произносится, и пишется одинаково… – Я замялась.

– Меня зовут Кит.

Кит улыбнулся, но выглядело это так, будто он неохотно выдает мне секрет.

– Кит… – мне захотелось опробовать его имя. – Красиво звучит. Тебе нравится, как тебя зовут? Как думаешь, есть те, кому реально нравятся их имена? Ведь имя это ярлык, нам кажется, что оно что-то говорит о человеке, но откуда родителям знать, каким вырастет их малыш?

Морщинки вокруг глаз Кита намекали на улыбку, но он ничего не ответил.

Я попыталась подумать о чем-нибудь другом. Зачем я только произнесла это слово – «малыш». Наверное, на улице солнце зашло за облако, потому что в зале потемнело, и зеленый глаз Кита стал нефритовым. Завораживающе.

Почему-то чем меньше он говорил, тем больше болтала я. Мне хотелось, чтобы Кит чувствовал себя в безопасности, будто он был каким-то редким диким животным, впервые попавшим в город. Мне хотелось его погладить. Заставить остаться.

– Я здесь новенькая. В смысле не в библиотеке. Сюда я каждый день прихожу. Обычно сижу во Второй мировой войне.

Кит взглянул на меня с опаской.

– Ну то есть вон там, где кресла. – я показала туда и попыталась засмеяться, но вместо этого как-то глупо фыркнула. Боже, звук был такой, будто я гриппозная лошадь. – Стремно быть новенькой.

Кит кивнул, вытащил тетрадь и начал в ней что-то рисовать.

Из окна опять полился свет, в воздухе закружились крошечные пылинки. Они оседали на ковер, превращаясь в еду для местных клещей. Обычно мне не нравится думать про пылевых клещей или их экскременты, про чешуйки кожи, собачью шерсть или тому подобное. Но почему-то сейчас это все меня не волновало. Мне нравилось, как солнце высветило пылинки, как они золотятся и танцуют в потоках воздуха.

Кит перелистнул страницу. На следующем развороте угадывались контуры рисунка. Мы сидели в тишине – только шорох карандаша и солнечный свет. Было в этом что-то правильное и очень знакомое.

Я заглянула Киту через плечо. Проселочная дорога, с одной стороны река, с другой – холм, усыпанный фиолетовыми цветами. Небо цвета пенициллиновой плесени. Кит, нахмурившись смотрел на рисунок, а потом начал что-то набрасывать на вершине холма.

На бумаге появился дом с дымящейся трубой и большой верандой. Вокруг возвышались лохматые хвойные деревья.

– Казуарины, – я указала на деревья, обрадовавшись, что могу как-то поучаствовать.

– Да-а, – с одобрением протянул Кит.

– Я видела кучу таких возле ручья. Этот дом где-то неподалеку? Ты там живешь?

Кит вскинул брови, словно услышав что-то новое. Потом его лицо смягчилось.

– Сейчас нет, но жил в этом году. – его взгляд устремился вдаль. Он смотрел в окно на что-то очень далекое. – Восемь месяцев и семнадцать дней, – тихо добавил Кит.

Я задумалась.

– Но сейчас конец июля, значит, не прошло и семи месяцев.

– Ты что, это в уме посчитала?

– Ну конечно…

Тут я снова увидела смешинки в его глазах.

– Я приехал туда в конце прошлого года. На рождественские каникулы. – Кит уставился в книгу. – Просто в прошлом году все было… странно.

– В хорошем смысле или в плохом?

Кит лишь качнул головой. Его губы сжались.

– Значит, ты тоже новенький в этой школе?

– Есть такое. Начал ходить в конце прошлой четверти.

– Где этот дом у реки? В Англии?

– А в Англии есть казуарины? – усмехнулся Кит.

– Ой, да. В смысле, нет. – Не знаю почему, но, глядя на его морщинки у глаз, я понимала, что он точно не хочет меня обидеть. – Так почему ты там жил восемь месяцев и семнадцать дней? Чей это дом?

– Семнадцать дней это сколько процентов от месяца? – Кит внимательно смотрел на меня, будто ему действительно было интересно.

– Та-а-ак, – протянула я, чтобы успеть сообразить, – смотря какой месяц.

Кит ткнул пальцем в книгу:

– Этот месяц. Июль.

Я ненадолго затихла. Я бы лучше узнала что-нибудь о доме и холме с фиолетовыми цветами, о том, где он живет сейчас и где жил раньше. Но, думаю, ему больше хотелось говорить про проценты, а не про дома.

– В общем, сначала нужно представить число как дробь. Семнадцать тридцать первых.

Мы сделали десять из пятнадцати домашних заданий. Находили равные дроби для дней и месяцев, долларов и центов. Вообще, мне нравятся равные дроби. Просто умножаешь верхнюю и нижнюю часть на одно и то же число, в итоге получая дроби с разными числами, но одинаковым соотношением. Я даже прорешала для Кита остальные задания на отдельном листочке и отдала, когда прозвенел звонок и пришла пора идти на урок. Приятно быть полезной.

Мои дроби выстроились в две ровные колонки. Дроби кита превратились в рыб. Одни подпрыгивали над линией горизонта, другие косяками плавали где-то внизу.

Глава 5

Забавно, что кто-то может понравиться тебе с первого взгляда. Особенно если этот кто-то улыбается, будто знает тебя сто лет, а его волосы вьются над воротником. Еще притягательнее глаза разного цвета, один из которых, зеленый, меняется в зависимости от настроения, погоды, мыслей – стремительно, как течение реки. Интересно, что чем дольше встречаешься с таким человеком, тем меньше его знаешь. Или, скорее, тем больше тебе хочется о нем узнать. Он становится загадкой, миражом – чем ближе к нему подходишь, тем сильнее он отдаляется. Или мозаикой, в которой постоянно находятся новые кусочки.

Но были и ключики к этой тайне. Например, тот день, когда Кит взбесился на уроке естествознания. Бедная миссис Позняк. Хотя, может, она и не поняла, что Кит хотел ее убить. Он же ничего не сказал. Я реагировала на него так, словно он был котом, а я – аллергией. Как только он оказывался неподалеку, даже если я его не видела, что-то во мне сразу же отзывалось. Я не чихала, конечно, но по коже пробегало покалывание.

– Каковы химические свойства воды? – спросила миссис Позняк, заходя в класс. За ее плечами летели косы.

Она нырнула в урок, словно в прибой – если знаешь, что будет больно, лучше не тянуть, а сразу получить первую порцию страданий.

– Вода, то, что вы пьете, без чего не прожить и трех дней. – Ожидая ответ, учительница нервно постукивала ручкой по столу.

Злобная тишина. Затем возмущенный шепот пронесся по классу.

– Ну, – миссис Позняк пыталась поймать мой взгляд, – Фрэнсис.

– Это аш два о, – промямлила я, будто эта тема меня совсем не интересовала. Хотя на самом деле вода и ее свойства – одна из самых интересных вещей на земле. После антибиотиков и человека, который сидел рядом со мной.