Пикассо и лучшее шоу на Земле

Сомнений нет, его внутренняя погода изменилась. Солнце больше не светит. Наблюдается облачность, вероятна гроза.

Ну почему папе именно сейчас вздумалось уехать? Он мог бы мне столько всего рассказать о собаках. И не потому, что у него когда-то был свой пес, а просто потому, что он знал миллион вещей на любую тему и любил ими делиться. Мама говорила, что он правильно выбрал профессию – учитывая его бесконечное любопытство и горы книг, которые он прочитал. Об искусстве, растениях, грибах, бактериях… всего не перечесть. Мама утверждала, что он всасывает в себя новые темы так же, как наша сушилка для белья собирает ворсинки.

Перед тем как лечь спать, я повесила на стену свою любимую картину. Она называется Le Chien, что по-французски значит «собака». Это копия рисунка моего любимого художника Пикассо. Его собаку звали Лумп, но я бы свою так не назвала. Похоже на название какой-нибудь инфекции. Пикассо запросто мог позаимствовать у кого-нибудь собаку, принести ее домой и потом оставить себе. А еще он заимствовал идеи и даже девушек. Думаю, Пикассо очень любил Лумпа. Он позволял ему спать в своей постели под одеялом, есть рядом с собой за столом и даже разрешал ему пи́сать на одну из своих лучших скульптур.

Впервые я услышала о Пикассо и его собаке от папы. Я даже помню точный день. Конец четвертого класса, совсем незадолго до того, как… В общем, тогда я пыталась рисовать лица. Мамы, Генри и свое собственное. Это очень сложно. Папа пришел в дикий восторг, когда увидел мой автопортрет.

– Знаешь, Фрэнсис, – сказал он, и при этом его брови прыгали, как гимнасты, – мне это нравится, напоминает Пикассо. Ты показываешь, какой человек внутри.

Я объяснила папе, что лицо вышло странным, просто потому что мне было сложно улыбаться перед зеркалом. Но тот рассмеялся и взял с полки книгу. Она называлась «Пабло Пикассо», и в ней было целых тридцать автопортретов. Папа положил книгу на колени, и она распахнула перед нами свои чудесные страницы.

Но сейчас папа далеко. Он в одиннадцати тысячах восемнадцати километрах от меня. В местечке, где плохо ловит интернет и даже время года другое. Теперь и Le Chien меня не радовал. Один взгляд на плавный изгиб спины и длинные уши этого пса заставлял меня нервничать. Даже захотелось отвернуть его лицом к стене. И себя отвернуть. И так и стоять всю жизнь.

Ты выбываешь из игры, Фрэнсис. Выбываешь навсегда. Ты плохо поступила. Дважды.

* * *

«Пожалуйста, погуляй с Пикассо», – говорилось в маминой записке, которую я увидела на следующее утро.

Надеюсь, она не только кофе попила перед выходом. Если не есть несколько часов, желудок решает, что ты умираешь от голода в пустыне, и начинает поедать сам себя. Мама и так стала настолько худой, что, если встанет за эвкалиптом, ее совсем не будет видно. Мой братик выл как сирена, когда она пряталась, а стоило ей вернуться, он бросался к ней со всех ног. Когда наступала его очередь прятаться, малыш прикрывал глаза пухленькими ручками, повторяя: «Где Генри?»

Но я уже сказала, что не хочу о нем думать.

Раньше мама не была такой худой. У нее были мягкие волнообразные формы. Папа говорил, что она похожа на женщин с картин Рубенса. Их тела – как холмистый пейзаж. Женщина становится целой страной с ложбинами, куда можно прислонить голову, и мягкими полями, где можно прилечь. Генри умещался в изгибе маминой талии, словно кусочек пазла. Думаю, я когда-то тоже. Но теперь я даже не приближаюсь к маме. Не подхожу, чтобы та меня обняла. Я этого не заслуживаю.

«Я его уже покормила, – говорилось в записке. – На обед дашь ему одну чашку корма. Он в шкафу в прачечной. Погуляй с ним подольше, пусть исследует новый район. Тебе надо хорошо отдохнуть на каникулах, пока еще не началась школа. Люблю, целую, обнимаю! Мама».

Меня передернуло. Столько страшных слов в небольшой записке! «Исследовать» = заблудиться, «школа» = куча незнакомцев, «каникулы» = попытка заставить меня быть веселой.

Точно, у меня же как бы начались каникулы с тех пор, как мы сюда переехали. На самом деле четверть еще не закончилась, но мама сжалилась надо мной и сделала вид, что не заметила этого.

Пикассо бегал вокруг и лизал мне ноги. Его усы так нежно щекотали мою кожу. Когда я наклонилась, чтобы почесать щенка за ушком, его хвост слегка покачнулся.

Неужели он собирается им вилять?

Нет, он просто отгонял муху.

Я уныло поплелась за поводком. Хвост Пикассо поник, а затем и вовсе спрятался между лап. Пес жалобно смотрел на меня грустными глазами. Мы дошли до ворот сада. Я потянула поводок, но щенок остановился и сел. Такой маленький, а с места не сдвинуть. Совсем как наша «тойота» холодными зимними утрами. Тоже никак не заводится.

Мы вернулись домой, и Пикассо пописал на кухонный пол.

– Да что ж такое, – пробормотала я.

Даже здесь, в четырех стенах, он озирался, в страхе, что на него внезапно выскочит машина. Я подумала, может, для него сделать статую, а у основания установить маленький унитазик. Тогда ему больше не придется выходить на улицу.

– Пошли, – позвала я щенка. – Порисую на улице, а ты заодно потренируешься делать свои делишки снаружи.

Задняя дверь дома вела на бетонное крыльцо, где стояли стол и стулья. Отсюда было видно лужайку и тропинку, ведущую к воротам. Газон окружали кусты и дикие заросли папоротника. Наверное, там пряталось множество змей и пауков. Пикассо это нравилось больше всего.

Я взяла карандаш 4В, зная, что рисование поможет мне успокоиться. Все, что я видела вокруг, через глаза попадало в руки, а оттуда на бумагу. Даже если облака на моем рисунке превращаются в бактерий-спирилл, мне нравилось преобразовывать реальность во что-то свое. Лучше уж так, чем когда реальность сама хватает тебя и тащит туда, куда ты не хочешь.

За сушилкой для белья, похожей на зонтик, в дальнем углу сада стояла бругмансия. Красивое дерево, но на нем стоило бы повесить табличку «Опасно». Его прекрасные белоснежные цветы в форме колокольчиков страшно ядовиты.

Я рисовала очень долго. Можно прилепить мою картинку с деревом на холодильник, чтобы все помнили, что его нельзя трогать. Жаль только, Пикассо не сможет прочесть подпись.

Ой, Пикассо!

Я вскочила с места и заметалась по саду, пытаясь найти щенка. Его нигде не было. Несмотря на прохладный день, меня бросало в жар от беспокойства. Залетев в дом, я обнаружила, что щенок свернулся калачиком на кофейном столике. Во рту у него были мамины очки. Он повернул голову и посмотрел на меня глазами, полными грусти.

– Фу! – приказала я.

Но тот даже ухом не повел, невозмутимо продолжая грызть. Стекло.

Почему все говорят, что собака нужна каждой семье? Собаки просто пушистые источники стресса.

– У него желудок как бетономешалка, – сказала мама позднее в тот же день.

Когда она позвонила ветеринару, чтобы узнать, можно ли щенку грызть солнечные очки и коробки от компакт-дисков, врач диагностировал ему «неизбирательное пищевое поведение». «Неизбирательное – это еще мягко сказано, – заметила мама. – скорее самоубийственное». Врач дружелюбно засмеялся, сказал, что все будет хорошо, и посоветовал просто проверять его какашки. Боже, теперь за ним надо не только убирать, но и смотреть, нет ли там ничего странного.

Спустя пять дней у меня так и не получилось хотя бы раз вывести его за пределы сада. Я сказала маме, что пыталась погулять с ним, но из этого ничего не вышло. Так что пришлось ей идти самой. Мама не стала возмущаться и ругаться. Она с измученным видом посмотрела на меня и, вместо того чтобы плюхнуться на диван после работы, пошла переобуваться.

На шестой день Пикассо стал одержим мамиными туфлями. По утрам, стоило ей надеть каблуки, он начинал скулить, словно ему разбивают сердце. Я пыталась объяснить, что, когда мама уйдет на работу, он останется со мной, но щенку было все равно. Он тенью следовал за ней до самых ворот (которых обычно старался избегать), не переставая подвывать. Пикассо останавливался на одном и том же месте, слушая, как мама заводит машину и уезжает, оставляя за собой тишину, которая пролегала между нами, словно ров. Достаточно глубокий, чтобы утопить нас обеих. Затем он ковылял ко мне. Павший духом щенок.

* * *

В субботу утром, как только я разложила на столике краски и бумагу, мама предложила мне прогуляться с Пикассо к ручью.

– Ты уже видела наш журчащий ручеек? – спросила мама. – Идешь до конца улицы, поворачиваешь направо, потом вниз по склону и… Не помню, я только один раз проезжала мимо. В общем, потом ты увидишь маленький мост, он будто из сказки!

Мама замолкла и внимательно посмотрела на меня.

– Тебе не кажется, что здесь очень красиво? Столько пышной, густой зелени. Не то что там, где мы жили раньше. Тебе стоит присмотреться. Лесные тропинки, полевые цветы, на том берегу – плотина, где живут утки и гуси. Говорят, здесь почти как в тропиках.

Мама раскраснелась от усердия. Ей так хотелось меня убедить.

– Ну мам… – Я показала на краски и бумагу.

Она как-то сразу поникла.

– Ладно. Пойду я.

Обернувшись, она добавила:

– Да что с тобой происходит, Фрэнсис? Он же такой очаровашка, почему ты к нему равнодушна?

Мама усмехнулась, но хмуриться не перестала.

Я уставилась на белый лист бумаги. Мне столько хотелось ей рассказать. Но сказать было нечего.

Когда мама и Пикассо ушли, я взяла скетчбук и погладила плотные кремовые страницы. Куплен на карманные деньги в «АртСмарте».

Я всегда забегала туда после школы – это было по пути домой, рядом с фитнес-клубом, кабинетом доктора Рамонда и жилой высоткой. Поднявшись по лестнице на второй этаж, можно было, наконец, вдохнуть полной грудью. Вместо вони старых автобусов и грузовиков здесь царили запахи масляных красок и скипидара, кистей из соболя, новенькой канцелярии, олифы, карандашных стружек.

«АртСмарт» – не просто художественный магазин. Еще там была школа рисования и проводились багетные мастер-классы, а каждую неделю в окнах первого этажа выставлялись работы учеников. Лучшее место в городе. Здесь можно было бродить среди открытых прилавков с сухой пастелью всех цветов радуги, цветными чернилами, акварелью, фактурной бумагой, карандашами, расставленными словно цветы в хрустальных вазах.

Новый район, конечно, полон алых каллистемонов и громадных парков, но для меня в нем ничего нет.

Мы всегда жили в городе, недалеко от редакции газеты, где работал папа. Но аренда за квартиру выросла почти вдвое в ту же самую неделю, когда он остался без работы. Я помню этот ужасный день. Папа пришел домой без галстука, с остекленевшими глазами и сказал, что этим утром его и еще сорок шесть журналистов уволили из «Дейли экспресс». Папа проработал в этой газете научным репортером семь лет! Ему даже награду дали за статьи о новом микроскопе, через который можно наблюдать, как работает мозг мыши, пока она думает. Я это запомнила, потому что ученым из лаборатории так понравилась папина работа, что они разрешили ему взять домой на выходные один из своих замудренных маленьких микроскопов. Это было потрясающе! Вы и представить себе не можете, сколько разных бактерий в одной капле слюны.

После того как папу уволили, он целыми днями безучастно сидел на диване. В конце концов мама сказала: «Нам нужно переехать. Слушай, а почему бы тебе не стать фрилансером? У тебя превосходная репутация. Все захотят с тобой работать, вот увидишь».

Так и случилось. Вскоре папа забыл про диван и обосновался за рабочим столом: волосы дыбом – верный признак, что он увлечен работой.

Если хорошенько подумать, становится ясно, что мы переехали не из-за папиного увольнения или высокой арендной платы за квартиру. Скорее всего, родители не хотели больше видеть приемную доктора Рамонда.

Я могла бы сказать им, что, даже если ты чего-то не видишь каждый день, это не значит, что ты не будешь об этом думать.

Взять тех же микробов.

Папа всегда говорил, что первое средство в борьбе с ними – знать врага в лицо. Но прямо сейчас было сложно решить, какого врага нарисовать следующим. Я пролистала недавние рисунки: стафилококки, кишечная палочка, листерии, сальмонеллы. Так много врагов. Захотелось захлопнуть скетчбук. В самом деле, мои рисунки были слишком хороши, даже если так считала только я сама. Я знала, что больше никто не оценит мои портреты бактерий. Мне же они казались настолько реалистичными, что прямо противно становилось.

Я задумчиво грызла карандаш. Yersinia pestis. Думаю, у нее самая интересная форма и цвет. Конечно, красители и обработка фотографий меняют настоящие цвета. В интернете вся вселенная Yersinia pestis выглядит как лиловые каноэ, брошенные вверх дном в мангровых лесах лаймового цвета. Настоящий тропический рай, если забыть о том, что Y. pestis – это бактерии, которые вызывают страшную болезнь, бубонную чуму.

Сначала я просто перерисовала каноэ. Это оказалось совсем не так просто, как можно было подумать. Не знаю, как Пикассо нарисовал Лумпа одной линией, завершив ее там же, где и начал. Решив немного отдохнуть, я увидела мамин телефон. Ее не было уже целых полчаса. Я почувствовала укол раздражения. Постоянно говорю ей, что надо всегда брать телефон с собой – мало ли что может произойти, даже на прогулке с собакой. Особенно на прогулке с собакой.

Спустя двадцать минут пришла пора смешать желтый с зеленым для мангровых деревьев. Лаймовый оттенок на фото прямо-таки светился. Как же нарисовать такое сияние?

Где-то внутри кольнуло чувство вины. Смогут ли мои портреты бактерий действительно кому-нибудь помочь? Маме точно нет… Должна признать, что ее вообще не особо интересовали бактерии. Скорее, они ее тревожили. И ясно почему. Но она просто не могла понять, что игнорирование проблемы не поможет с ней справиться. Наука устроена иначе. Нужно быть внимательным. Бдительным. Вооруженным знаниями.

Я взяла телефон и открыла карту. Три улицы и парк отделяли наш дом от голубой полоски ручья. Он очень глубокий? В телефоне этого не сказано. Водоемы заставляют меня волноваться. Куча бактерий в воде, скользкие камни… Вдруг Пикассо прыгнул в воду? У него еще не было уроков плавания. А вдруг мама бросилась за ним и поскользнулась? Сломала спину о грубые корни тропических деревьев и лежит там сейчас на холодной земле. Без сознания. Без телефона. С переломом черепа. И только я знаю, где она.

Я сунула телефон в карман и вышла за ворота.

Трава соседских лужаек пружинила у меня под ногами. Это походило на прыжки по новеньким подушкам на кровати. Настроение поднялось. Мусорные контейнеры выстроились рядами, готовые к ночному вывозу мусора. Листья с дорожек убраны. Все на улице было под контролем, словно пункты воображаемого списка, отмеченные галочками.

В конце улицы телефон велел мне повернуть направо. Вниз по склону, по ту сторону дороги, раскинулся берег, окрашенный травянисто-зеленым и желтым кадмием. Трава под зимним солнцем ослепительно сияла, почти как мангровые леса Yersinia pestis. Я нашла тропинку и подошла к маленькому мостику со сказочными деревянными арками по обеим сторонам. Внизу журчал мамин ручей.

Мост вывел меня к грунтовой дороге, скрытой в тени деревьев. Ручеек бежал совсем тоненькой струйкой, между камней поблескивали небольшие лужицы. Я выдохнула. Вряд ли маму могло унести таким ручьем.

Я двинулась дальше. Деревья молча наблюдали за мной. Бледные, покрытые корой, которая свисала со стволов, будто сбившиеся бинты. Узловатые, с длинными иголками, похожими на лошадиные гривы. Тропинка потемнела, ветви сомкнулись у меня над головой. Влажный воздух пах прелой листвой, чем-то забродившим, крепким, как вино. Никого вокруг. Все было неподвижным, будто природа замерла перед тем, как сделать вдох. Или будто стоишь в палате больного, когда тот спит.

Птичий крик разорвал тишину.

Завернув за угол, я услышала журчание воды. Чуть в стороне бежал и искрился ручей. Вдалеке виднелся маленький водопад. Прищурившись от яркого солнца, я начала вглядываться в тропинку. Вон там! Мне кажется или то голубое пятнышко очень похоже на маму?

Я ускорила шаг, собираясь окликнуть ее, но остановилась. Мама, сгорбившись, сидела на камне у берега и плакала. Она точно плакала, потому что ее плечи ходили вверх-вниз, а спина скрючилась, но не от перелома, а от рыданий. Руками она обхватила голову. Пикассо нигде не было видно.

У меня внутри все перевернулось. Мне хотелось подбежать к ней, но я боялась увидеть, что произошло. Я этого не вынесу. Боже. Я не хочу видеть маленькое тельце, безжизненно плывущее мордочкой вниз, вдыхающее воду вместо воздуха.

– Привет, милая! Как хорошо, что ты пришла, – сказала мама, вытирая лицо. – Красиво здесь, да?

– Где Пикассо?

Она указала на заросли гигантских папоротников, мохнатых, увитых длинными корнями, свисающими с верхушки.

– Что-то я не…

И тут я его заметила. Он по-щенячьи неуклюже бегал между деревьями. Каждые несколько секунд останавливался, чтобы обнюхать землю. Вилял хвостом.

– Ты спустила его с поводка?

– Да не волнуйся, далеко не убежит. Ему здесь нравится – столько интересных запахов. Только осторожно, он весь мокрый.

– Но он же еще не ходил на уроки плавания! Ему всего шесть месяцев!

– Собаки умеют плавать. У них это врожденное. И тебе лучше смириться – спаниели обожают воду. Да и в любом случае здесь неглубоко. Конечно, в бассейне или возле быстрой реки за ними лучше присматривать.

Я не хотела думать о бассейнах. Я хотела и дальше радоваться, что все в безопасности.

На заплаканном лице мамы появилась улыбка.

– Но ты же плакала.

– Ага. Бывает порой, когда остаюсь одна. С тобой разве такого не происходит?

Я кивнула и отвернулась. Если сейчас заплакать, то слезы потянут за собой все остальное. Жаркий летний день, солнце, яркое как прожектор, мой рисунок. Рисунок, которым я так увлеклась, что совсем забыла поглядывать в окно.

Я присела на камень рядом с мамой и попыталась взять себя в руки.

– Мне так нравятся эти сосновые иголки. Они мягкие, как ковер.

Мама улыбнулась.

– Они падают с казуарин[3]. Их хвоя такая нежная, да? А как тебе эти красавцы? – мама показала на гигантов вокруг. – Древовидные папоротники. Мои любимые. Видишь там в середине новый росток? Вся его жизнь закручена в эту спиральку и ждет, когда придет пора распуститься.

Мы обе посмотрели на юный побег, свернувшийся плотной спиралью на верхушке дерева.

– Он напоминает мне Генри, – продолжила мама. – ты помнишь его маленькие кулачки? Как он обычно сворачивал ручки и клал их под голову, когда спал. У него еще всегда был такой грозный вид, будто он что-то охраняет.

Как бы я ни сопротивлялась, Генри прорвался в мой разум. То, как он размахивал руками под музыку, как подбирал с пола пуговицы, булавки, колпачки от ручек, каждое утро помогая маме сделать дом безопасным для детей. Он никогда не пихал безделушки в рот, хотя именно этого мама и опасалась. Вместо того он с серьезным видом отдавал находки ей, будто те могли взорваться. Он болтал без остановки с тех самых пор, когда впервые сказал «мама». Он мог разбудить нас в три часа ночи, чтобы сообщить, что его любимая еда – «албус», потому что его можно есть и пить одновременно.

Я невольно улыбнулась. Он всегда произносил свое «албус», немножко восклицая. Слова были для него как леденцы, и он обожал пробовать разные вкусы. Я взглянула на маму. Может, она тоже думает об «албусике». Или о его любимой песне. Или любимой книге. «Бестолковый вомбат». «Я просто милый маленький котик», – однажды сказал он, изображая бедняжку Пестрого кота. Он вполне мог бы стать писателем, если бы вырос. Журналистом, как папа. Он наверняка работал бы со словами, если бы его жизни суждено было распуститься.

Мама погладила меня по макушке. На секунду мы прильнули друг к другу, тихо, как деревья вокруг. Сейчас, ну же! Мне ужасно хотелось поделиться с ней всем, что занимало мои мысли. «Помнишь, когда…» Я бы могла рассказать ей о том, что случилось. О бассейне, о рисунке… Вода стала медной от яркого солнца. Абсолютный покой. Словно за кустами, за пределами нашего маленького мирка, скрывалась какая-то тайна. Затаившая дыхание, еле уловимая. Мгновение ширилось, светлея по краям, как старая черно-белая фотография, оставляя между нами пространство, в которое слова могли бы падать как камни. Я могла бы сказать. Она могла бы услышать. Я могла бы сделать это. Сердце бешено стучало…

Внезапно плеснула вода, и мама выпрямилась, показывая пальцем:

– Ой, смотри!

Ящерица, похожая на динозавра, взбиралась на камень.

– Водяной дракон, – прошептала мама.

Он был так близко, что можно было разглядеть серые шипы у него на шее. Похожий на воина или на крутого старика в татуировках.

– Такой древний, – прошептала мама. – Как крокодилы. Они жили здесь всегда.

Вдруг дракон повернулся к нам, будто хотел что-то сказать. Он уставился прямо на нас своими желтыми глазами. Хоть вид у него был свирепый, я видела, как работают его маленькие легкие, как его бока быстро раздуваются и сжимаются. Я отвела взгляд. Снова всплеск – и он соскользнул в воду. Еще одно существо, чьи предки тысячи лет населяли землю, прежде чем распустилась его жизнь.

– Ладно, – сказала мама. – Давай заберем собаку и пойдем домой. Уже, наверное, пора обедать. Ты не голодная?

Я отрицательно помотала головой. Я не могла говорить ни вопреки грусти, ни смирившись с ней. Мы были тремя отдельными видами – мама, Пикассо и я, и каждый из нас дышал в своей собственной среде обитания. Воплощение одиночества.

Пикассо подкрался ко мне и прильнул к ноге. Он был теплым и круглым, как заварочник, в котором настаивается чай. Я потрепала его по голове, ощущая, как шкура обтягивает его черепушку. Затем он лег и растекся по моей голой ступне, как вода в ванне.

* * *

Той ночью у меня не получалось уснуть. Я думала о словах доктора Рамонда: «время лечит», «делай что-нибудь новое, чтобы отвлечься». Но мне казалось, что время идет, а ни лучше, ни легче не становится. Новое наваливалось поверх старого, словно мусор. И все это постепенно превращалось в зыбучие пески, засасывающие ноги.

Я пыталась думать о спокойной глади ручья. О том, как небо отражалось в нем, словно кто-то перевернул мир с ног на голову. Деревья росли вниз, а не вверх, и облака таяли на земле.

Как нарисовать отблеск на воде? Мне больше нравилось думать об этом, чем о том, как найти в себе силы общаться с новыми людьми. Они не грустят и им совсем не интересно, как справиться с бактериями или как уберечь от них собаку. Как можно говорить с новыми людьми о новых вещах, если голова тебе этого не позволяет? Новые люди не знают, каково сначала жить с малышом, который был таким веселым и живым, таким настоящим… А потом перестал быть.

Я хотела сделать так, чтобы все вернулось. Чтобы, взмахнув волшебной палочкой, я оказалась в прошлом. До бассейна, рисунка, кашля, который не утихал, а становился все более вязким и влажным, как болото, до скорой помощи и ее красной сирены, ворвавшейся в ночь, как бешеное сердцебиение.

Глава 3

В воскресенье утром я услышала, как Пикассо скулит в прачечной. Холодный серый свет пробивался сквозь занавески. Было шесть часов.

Бум! Его тельце ударилось о дверь, как граната.

Я вскочила и побежала по коридору. Маме нужно нормально выспаться.

Пробковый пол был ледяным. Когда я открыла дверь прачечной, обезумевший Пикассо бросился ко мне, как пожизненно заключенный, которого выпустили из тюрьмы. Я объясняла ему, что ночью каждый идет в свою комнату, но, может, он не знал, что такое ночь или сколько она длится.

Когда щенок успокоился, мы пошли за его плюшевым мишкой. Сонная, я стала играть с ним в «брось и отбери». Он сжал зубы так крепко, что, когда я подняла мишку, тоже поднялся в воздух.

– Погоди, я замерзла, – обратилась я к Пикассо. – Сначала халат и чай.

На мордочке у него отразилось: «В смысле?» Он возмущенно наблюдал, как я потащилась на кухню.

За чаем я пыталась играть со щенком, вместо рук используя ноги. У меня цепкие пальцы ног, как у иллюзиониста Гарри Гудини. Ими он мог в считаные секунды развязать веревки и освободиться. Я это знаю, потому что однажды папа писал про Гудини статью. Он тогда еще заказал по интернету наручники, попросил пристегнуть себя к ножкам стула и засечь время, за которое ему удастся сбежать.

Думаю, именно этого хотела мама. Сбежать. Месяцами после трагедии она часто «брала отгулы от реальной жизни». Это все равно что школу прогуливать. Тело ее было здесь, но разум бродил где-то далеко. Как будто ее внутренний голос говорил так громко, что она не слышала ничего вокруг. Она все время лежала у себя в комнате под одеялом. А когда наконец выходила, то выглядела потерянной, будто забыла, где у нас кухня. Она была молчалива, как шкаф. Пустой шкаф. Поначалу я очень испугалась. Но потом, как по щелчку, мама пришла в себя. Может, ей помогло актерское прошлое.