Пикассо и лучшее шоу на Земле

Мне кажется, у тишины есть эхо. Оно крутится поблизости, зовет за собой.

– Маме теперь гораздо лучше, – сказала я Пикассо. – У нее есть работа, и весь день расписан.

Я резко поднялась, чтобы не думать о прошлом. Щенок шел по моим следам, как частный детектив, его теплое дыхание щекотало мне пятки.

– Все, решено, – твердо сказала я. – Мы с тобой идем гулять.

Щенок нервно помотал головой. Затем развернулся и затрусил по коридору к маминой комнате.

Я посеменила за ним на цыпочках.

– Дай маме выспаться, – прошептала я, отгоняя его. – Иногда нужно делать то, чего боишься. Не беспокойся. Бывает, что все складывается очень даже хорошо.

Мне хотелось убедить его, что сейчас именно так все и будет. Но, пройдя полкоридора, Пикассо уселся на пол, будто решил устроить забастовку.

Тогда мне пришла в голову гениальная мысль. Я взяла резиновую курицу-пищалку и швырнула на кухонный пол. Хвост Пикассо сделал полный оборот, и щенок бросился за игрушкой.

– Молодец, – похвалила я его. – А теперь марш на улицу! – я похлопала по телефону в кармане. – Не бойся, всё под контролем.

Вы знали, что если улыбнуться, даже через силу, то почувствуешь себя веселее? Папа рассказал мне это перед тем, как уехать в Пакистан. Исследования показали: улыбка помогает лицу вспомнить, что такое счастье. Пикассо может вилять хвостом, а я – улыбаться.

Телефон подсказывал, что до высокой травы и заповедника – пять улиц. Если идти дальше мимо заповедника, упрешься в плотину. Но там можно развернуться и отправиться обратно.

– Идем, – непринужденно позвала я, будто мы делали это в тысячный раз.

И мы пошли.

Раннее утро было морозным. Трава хрустела, покрытая алмазными льдинками. Я застегнула куртку до самого верха. Пройдя три дома, мы увидели «свадебный торт» – так это здание называет папа. Громадный, сверкающий белизной двухэтажный дом с лепниной вокруг окон, похожей на глазурь. Идеальный сказочный домик. Наверное, внутри жила идеальная семья. На углу мы перешли дорогу и увидели горшочки с геранью у одного из домов. Мы прошли мимо живой изгороди, подстриженной изумрудными кубиками, и дома с настоящим розовым садом. Розы цвета пиррол алый. Я наклонилась к забору, чтобы понюхать цветок. Он пах просто невероятно – изысканно и очень вкусно. Солнце нагревало розу, помогая раскрыться аромату.

Пикассо потянул поводок. Ему было интереснее обнюхать смятую банку пива, лежащую в траве. Я успела схватить ее до того, как Пикассо задрал лапку и пописал как раз туда, где она лежала.

– Ура! Молодец! Все свои дела – на улице! – радостно воскликнула я, словно он только что выиграл Олимпиаду.

Я сверилась с картой – пока что все хорошо. На улице Вудбайн тишина.

Там, где я жила раньше, за такое время можно дойти до Ахмеда, загружающего свой пикап, и до остановки, где кучка людей в деловых костюмах ждет свой автобус. Девушки в юбках и кедах (туфли на каблуках у них в сумках) мчатся по бетонным тротуарам. Владельцы магазинов перебирают связки ключей, вокруг – скрежет поднимающихся стальных решеток. Сзади слышно, как стучит колесами поезд и ревут машины с турбодвигателем, стартуя на светофорах.

Пикассо остановился, чтобы обнюхать дерево. Древние корни расползались по траве, похожие на птичьи лапки. Под ногами скользнула ящерица и тут же исчезла. Генри умел их ловить. До сих пор не понимаю, как он это делал! Генри не терял время на обдумывание своих действий. Он был как электрический провод: постоянно под напряжением. «Какая милая ясселка!» – сказал бы он, рассматривая крохотное создание, зажатое в ладошке. И потом бы отпустил.

Мы с Пикассо вздрогнули от хлопка входной двери.

Из дома напротив вышел мужчина, а за ним – подросток с красивыми блестящими волосами. Здоровый, как в рекламе витаминов. Следом спешила женщина, за которой ковылял маленький мальчик с плюшевым мишкой в руках. Все улыбались. Готова поспорить, что улыбались они от сердца, а не для того, чтобы мышцы лица послали сигнал мозгу, будто им весело.

Пикассо уставился на них. Он даже сел, чтобы удобнее было наблюдать. Ему, наверное, еще не доводилось видеть столько счастливых людей одновременно. Я хотела сказать щенку, что невежливо так в открытую пялиться на кого-то, но не знала, как это сделать.

Семья шла в нашу сторону. Внезапно малыш, заметив Пикассо, издал восторженный вопль. «Собачка!» – заверещал он и пулей кинулся к нам, размахивая своим мишкой.

В ту же секунду щенок вскочил и отчаянно залаял. Звук лая был ужасающим – словно острая бензопила злобно врезалась в дерево. Глаза Пикассо выпучились, в них читалось, что, если бы не поводок, он порвал бы тут всех на кусочки. Малыш остановился и заревел. Мама опасливо подхватила его на руки. Четыре пары глаз здоровой и счастливой семейки с негодованием уставились на меня.

– Извините, пожалуйста! – попыталась я перекричать лай Пикассо. – Собака пережила травму в детстве!

Почему я начала говорить заголовками газетных статей?

– Простите, простите нас! – я потянула за поводок, чтобы поскорее увести щенка с места преступления. – Идем же! Извините еще раз!

Я так сильно дергала за поводок, что он буквально душил Пикассо, но пес продолжал хрипло лаять. И тут ошейник слетел с его головы. Освободившись, пес в ярости помчался обратно к счастливой семейке, завывая так, будто болен бешенством. Я бросилась за ним, схватила и рванула вдоль аккуратно подстриженного газона, мимо еще одного дома, выкрашенного в белый, мимо декоративного забора, мимо искусственного водопада, мягко журчащего по камням. Я бежала до тех пор, пока не завернула за угол, откуда больше не было видно противных сияющих здоровьем лиц идеальной семейки.

Остановившись, я плюхнулась на траву. Пикассо оперся лапами на мою ногу и начал лихорадочно меня обнюхивать.

– Всё в порядке, – устало сказала я. – Тебя можно понять, ты просто нервничаешь. Это я виновата.

Пикассо лизнул мою щеку. Наверное, ему понравились соленые слезы, которые стекали по лицу. Я так оцепенела, что меня не волновал даже стафилококк у него на языке.

– Эти люди не хотели причинить тебе вред, – пояснила я. – Но ты ничего не можешь с собой поделать. Теперь всю жизнь тебе придется страдать от страха громких звуков, быстрого движения, неминуемой гибели. Каждая неожиданность будет тебя пугать. Мне так жаль.

Мы посидели немного, слушая звуки водопада и стрекотание сорок над ним. Казалось, что кто-то вырезал нас из этого идеального мира и вставил на другую страницу. Все вокруг было цветным. А мы черно-белые.

Пикассо уснул, положив голову мне на колено. Мне не хотелось его тревожить, поэтому я достала из рюкзака скетчбук и сделала несколько быстрых набросков. Каноэ Yersinia pestis, в котором плывет садовый гном, живые изгороди, подстриженные в форме гробов. Вместо зеленого я окрасила изгороди в черный цвет. Пририсовала крышку к одному из гробов и поместила туда идеальную семейку. Внутри меня все кричало: «Какой ужас! Как тебе не стыдно?» – но я все равно похоронила их. В ушах стучало, словно комья земли сыпались на могилу. Мой карандаш НВ чертил на бумаге четкие темные линии, грозные, словно апокалипсис.

Я резко захлопнула скетчбук, разбудив Пикассо. Тот вскочил, будто услышал звонок в дверь. Я чувствовала себя злой, грязной, неправильной. Мы быстро шли по дороге, и, только завернув за угол, я догадалась посмотреть на табличку с названием улицы. Остановившись, мы оба уставились на тропинку перед нами: дома заканчивались, начинались трава и деревья.

Заповедник. На сердце слегка полегчало. По крайней мере, мы идем в правильном направлении. Хотя бы тут все по плану.

Возле крайнего дома стояла женщина. Она наклонилась вперед, чтобы лучше нас разглядеть, локтями опираясь об изгородь, увитую плющом. Голову женщина склонила набок, словно птица, охотящаяся на червячка. Казалось, нам понадобилась целая вечность, чтобы дойти до нее. Пикассо в любую минуту мог заметить ее и залаять. Она выглядела старой, и бешеный лай щенка наверняка довел бы ее до сердечного приступа. Мне хотелось просто поскорее пройти мимо женщины, оставив ее позади, как ту идеальную семейку.

Когда мы были уже совсем близко, я склонила голову, будто в ожидании удара. Скрипнула калитка, и женщина шагнула нам навстречу.

– Нет! Не подходите, он агрессивный!

Но было поздно. Едва женщина протянула руку, чтобы погладить Пикассо, тот начал лаять, словно демон.

Женщина пристально смотрела на щенка. Ее голова все так же клонилась набок, шея изгибалась. Я внезапно осознала, что, видимо, ее позвоночник заклинило в этой странной позе, поэтому, чтобы посмотреть в сторону, ей приходится поворачиваться всем телом.

– Пикассо, хватит! Иди сюда! – я оттащила пса, но он все еще скалился, как маленький оборотень.

Женщина отвернулась и оборвала несколько веточек какого-то растения с кремовыми цветами. Пикассо следил за каждым ее движением. Убедившись, что она больше не собирается его «переезжать», щенок перестал лаять. Будто только что грохотал тяжелый рок, и вдруг кто-то резко выключил песню. В ушах зазвенело.

– Простите, пожалуйста, – начала оправдываться я.

Женщина беззаботно махнула рукой, не отрываясь от обработки куста:

– Малыш просто нервничает. Надо дать ему время. Вот увидишь!

Пикассо обнюхивал высокую траву возле ее ног. Женщина медленно повернулась и протянула ему руку, щенок уткнулся носиком в ладонь.

– От меня пахнет удобрением. Вкусняшка, да? – засмеялась она.

Женщина посмотрела на меня, подняв одни только глаза. Голова ее осталась в прежнем положении, будто на нее давил невидимый потолок. Наверное, это так неудобно, подумала я, – жить словно в смирительной рубашке или в одном из трюков Гудини, где надо освободиться из оков.

Женщина улыбнулась, и все ее лицо засияло. Думаю, она была довольно пожилая. Побелевшие от седины волосы, собранные сзади в хвост, скрюченная шея. Но было в ней что-то живое, радостное. Можно было подумать, что она только что сделала какое-то важное открытие о Вселенной и хочет им поделиться.

– Как зовут твою собаку?

– Пикассо.

– Надо же! У меня в клинике висела копия рисунка таксы Пикассо.

Она прислонилась к стволу эвкалипта и, двигаясь вверх-вниз, вправо-влево, почесала об него спину. Не удержавшись, я тихонько хихикнула. Только однажды я видела, чтобы кто-то еще так делал – черный медведь из фильма о дикой природе.

Женщина тоже засмеялась.

– Неплохой способ почесать спинку, когда иначе не достаешь. Так-то лучше. Я вас с Пикассо тут раньше не видела. Недавно переехали?

– Ага. Ой, вы говорите, в клинике? Как здорово! В смысле…

Мое лицо просто сияло от счастья. Она же, можно сказать, соседка… У меня голове начали прокручиваться всевозможные ситуации. Если что-то случится ночью, на машине к ней можно добраться за пару минут.

– Я ветеринар. Правда, уже на пенсии.

«М-м, ничего, – подумала я, – это почти самый идеальный вариант. Медицина – ее специализация. Если что-то случится с Пикассо…»

– Пикассо – очень нервная собака, – вырвалось у меня. – Вообще у таких собак, как он, внутренний барометр всегда предсказывает солнечную погоду, но я ужасная хозяйка, и на первой же прогулке его чуть не сбила машина.

Слова лились из меня, будто я была на исповеди у священника или что-то в этом роде.

– В общем, я случайно отпустила поводок, а по холму мчалась машина…

Женщина выслушала весь мой рассказ. Покачала головой:

– Как же вам не повезло. Но, думаю, все будет в порядке. Пикассо счастливчик – ты позволяешь ему останавливаться на каждом шагу и все обнюхивать. Большинству людей просто хочется поскорее выгулять собаку, и дело с концом. Тянут за собой несчастное существо, как чемодан на колесиках.

– Он обнюхивает вообще все вокруг.

Женщина кивнула.

– Обоняние – самое главное для собаки. – Она сделала глубокий вдох и, всплеснув руками, начала торопливо объяснять: – Представь, что тебя привели на прекрасную смотровую площадку. Например, с видом на Голубые горы или Амальфитанское побережье. И тут же потянули назад, совсем не дав полюбоваться видом. Для собаки этим видом становится все, что на земле. У собак исключительный нюх – они могут учуять болезнь, грусть, страх…

– А это заразно? В смысле, может грустный человек передать грусть собаке как какую-нибудь инфекцию? Заразить ее?

Женщина взглянула на меня.

– Собаки простодушны. Мы все нервничаем, когда делаем что-то в первый раз. Вам просто нужно привыкнуть друг к другу.

Я кивнула, показывая, что ее слова меня успокоили. Она была такой милой. Глядя в это доброе лицо, хотелось рассказать ей про всю свою жизнь.

– Ты водила его в школу для щенков?

– Один раз. Больше не успели. Мама работала в вечернюю смену, а потом…

– Используй лакомства, чтобы он подходил, когда ты его зовешь. Бери их с собой на прогулку, тогда он будет меньше лаять. Если тебе кажется, что он вот-вот залает, то отвлеки его: легонько похлопай сбоку, вот здесь, и дай ему угощение. Делай это до того, как он залает.

– Ой, а у меня нет…

– Думаю, у меня дома найдется немного лакомств. Моей милой лабы больше нет, но…

– У вас дома была лаборатория?

Она засмеялась.

– Нет, я имела в виду моего лабрадора Бесс. Она была такой обжоркой, что выполняла любую команду за кусочек вяленой курицы. Думаю, у меня осталась на кухне еще парочка. Я всегда думала, что однажды заведу новую собаку… До сих пор храню ее коврик и старые пледики. Знаешь, воспоминания согревают. Погоди минутку. Принесу тебе немного лакомств для Пикассо.

Я начала отказываться из вежливости, но она уже развернулась всем корпусом, медленно двинулась через сад и исчезла в задней двери дома. Пикассо оглянулся и заскулил. Женщина успела ему понравиться, и я его понимала. Мы оба озирались вокруг, разглядывая сад. Вот эвкалипт, служивший чесалкой для спины, кусты, пестрящие оранжевыми цветами с ярко-черными серединками, и пальма, при виде которой хотелось беззаботно валяться в гамаке где-нибудь в тропиках. Трава была такой высокой, что колыхалась под легким ветерком.

Женщина вернулась и позвала Пикассо, показывая ему что-то в руке. Он подлетел к ней, как железная стружка к магниту.

– Молодец! – воскликнула она. – Хороший мальчик!

Проделав трюк семь раз, сопровождая его многочисленными похвалами, она отдала мне маленький синий мешочек из вельвета, наполовину забитый лакомствами.

– Если пойдешь дальше по заповеднику, а затем повернешь направо, то выйдешь к плотине. Хороший маршрут для прогулки.

– Ой нет, ненавижу большие водоемы, – не подумав, выпалила я.

– Правда?

– Однажды мы поехали к подруге моей мамы, там был бассейн, и я должна была присматривать за младшим братом. Возле кухни, где я рисовала, была галерея. Через нее можно было выйти на крыльцо, в сад и… и к воде…

Пока слова сыпались из меня, что-то странное происходило с лицом женщины. Казалось, что она стоит в поле под меняющимся небом: полуденное солнце сменилось быстро несущимися облаками, небеса стали багровыми, дождь, слезы, кашель… Женщина согнулась в приступе. У нее перехватило дыхание, кашель напоминал скрежет ногтя по старой школьной доске или вой сирены в ночи.

Что же я наделала? Пикассо залаял, и весь свет, наполненный миром и прощением, тут же померк.

– Что делать? – закричала я. – Скажите, что мне сделать!

Старушка подняла руку, пытаясь что-то сказать, но не могла унять кашель.

С обочины к дому бежал мужчина. Я позвала на помощь, а потом увидела знакомую кожаную куртку и длинное заросшее лицо.

– Опять ты? – рассерженно бросил он. – Убери своего пса!

Пикассо взвыл и залаял одновременно, резко кинувшись вперед, словно хотел разорвать мужчину на куски.

– Я же говорил тебе сходить к врачу, – зарычал мужчина на старушку, при этом не переставая грозно смотреть на Пикассо. На его скулах ходили желваки, он глядел так, будто пес был заряженным пистолетом.

– Мальком, да успокойся ты, – прохрипела женщина, вытирая слезы. – Пустяки, сейчас все пройдет.

– Сходить к врачу? А в чем дело? – спросила я.

Мальком взял под руку старушку, не обратив на мой вопрос никакого внимания.

– Обычный кашель, – хриплым голосом ответила женщина. – Я в порядке. Так что ты там говорила, милая?

Но тут Мальком потянул ее за собой, так же, как я обычно тяну за поводок Пикассо – раздраженно, взволнованно, зло. Старушка попыталась обернуться и махнуть мне, но бедная шея не слушалась. Потом она все же сдалась напору Малькома, обмякла, опустив плечи, и покорно поплелась в дом. Исследовательница Вселенной и животных превратилась в кроткую и тихую старушку – нелепая старая рубашка цвета лаванды, серые рабочие штаны, – которую ведут обратно в кровать.

* * *

На следующее утро мне не терпелось вернуться к дому женщины и узнать, как она себя чувствует. Но оказавшись там, я увидела, что в саду никого нет, а калитка закрыта. Пикассо крутился возле забора, пытаясь высмотреть что-нибудь через щели. Щенок обнюхивал сорняки и задирал нос, стараясь учуять в воздухе знакомый запах. Утро было серым, небо затянули облака.

– Что ж поделать, – с грустью сказала я щенку и взяла его на руки, чтобы тот увидел пустой сад и закрытую заднюю дверь. – Видишь?

Пикассо не хотелось слышать правду. Он сел и сосредоточился на доме. В его глазах читалось, что, если посмотреть подольше, старушка обязательно появится.

– Похоже, у тебя уже вошло в привычку отрицать очевидное, – возмутилась я. – Ты мог бы вступить в какое-нибудь странное общество. Например, тех, кто верит, что Земля плоская, или отрицает глобальное потепление.

Сегодня даже пальма выглядела грустной, не такой праздничной, как вчера, когда солнце разливалось по ее ярко-зеленым листьям, похожим на серпантин.

На меня нахлынули воспоминания о вчерашних словах. Знакомое болезненное чувство в животе подсказывало: именно я виновата в том, что женщина начала задыхаться. Мои слова утопили ее.

– Мы даже не знаем, как ее зовут.

Пикассо вздохнул, его усы дернулись.

– Что ж, – начала я, пытаясь говорить так же ласково, как мама, – эта милая старушка – ветеринар. Наверняка ей бы хотелось, чтобы мы последовали ее совету.

Я потянула за поводок.

– Так поступают ученые.

Пикассо не сдвинулся с места.

Сердце тяжело забилось в груди. Я выпрямилась. Мне предстояло попробовать кое-что новое. Провести эксперимент.

Я специально отпустила поводок и сделала два шага вперед. Показав Пикассо лакомство, я велела: «Ко мне».

И он подошел!

Я проделала то же самое. И снова он подошел. Мы продолжили идти, каждые несколько шагов останавливаясь, чтобы повторить упражнение. Иногда я давала ему другие команды: «стоять» и «сидеть», показывая специальные жесты. Пикассо слушался каждый раз и с трепетом ждал награды, не отрывая взгляда от лакомства. Когда он подбегал ко мне, то от радости даже хвостом вилял. Я немного повеселела, представляя улыбку старушки и ее поздравления: «Ты очень терпеливая… ему повезло с тобой». По телу растеклась легкость, словно с меня сняли часть тяжелой ноши. Я побежала, размахивая руками, как чайка. Пикассо помчался за мной. Так мы и добрались до конца заповедника.

После обеда мы опять пошли туда, и на следующее утро тоже. Я начала привыкать к этому распорядку: внутренняя собранность, разочарование от закрытой двери, дрессировка Пикассо. Так-то лучше. Легче. Я словно была ею, пока ее не было рядом.

Следующим вечером, когда до начала школы оставалось всего три дня, наша настойчивость была вознаграждена: возле калитки стояла старушка.

– Вот и вы! – приветливо воскликнула она, когда мы побежали навстречу.

Пикассо радостно бросился к ней и уперся лапами в колени.

– Лежать, – скомандовала женщина и даже не взглянула на щенка, пока тот не послушался. – Сидеть.

Пикассо выполнял все команды четко, словно заводная игрушечная собака.

– Хороший мальчик.

Старушка достала из кармана угощение и почесала щенка за ушком. Пикассо прямо-таки взвился от счастья. Я заулыбалась. Радость собаки заразительна.

– Вижу, ты хорошо с ним поработала, – похвалила меня женщина.

– Это все благодаря вам! Кстати, как вы себя чувствуете? Вы были у врача? А как вас зовут? – я засыпала ее вопросами.

Она засмеялась.

– Пегги. Да, я принимаю антибиотики. Пришлось подождать, перед тем как начать их принимать, потому что сначала у меня был какой-то вирус. Сейчас многие пьют антибиотики по любому поводу, хотя они помогают только против бактерий.

– Знаю, если все будут принимать антибиотики слишком часто, это может вызвать появление супербактерий, – спокойно заметила я, будто это был обычный житейский факт. Типа того, что, если смешать голубой с желтым, получится зеленый. На самом же деле идея супербактерий, устойчивых к антибиотикам, пугала меня так сильно, что я просто старалась о них не думать. Улыбка невольно исчезла с моего лица.

– Исследователи приходят к невероятным выводам, – продолжила Пегги. – Как раз вчера я читала, что молоко тасманского дьявола убивает супербактерии.

– Серьезно?

Пегги кивнула:

– Пептиды в этом молоке могут убивать даже самые опасные бактерии, например золотистый стафилококк.

– Что? Стафилококк? Это же невероятно, потрясающе! – я так обрадовалась, что чуть не обняла Пегги.

– Все же в чем-то Мальком прав. Иногда не стоит медлить с походом к врачу.

– А Мальком – это ваш сын?

Скорее всего, так оно и было, но я не могла поверить, что у него может быть такая замечательная мать как Пегги.

– Нет-нет, мы не родственники. Он мой сосед. Он очень добрый, но иногда даже слишком добрый. – женщина усмехнулась.

Не знаю, что она имела в виду, потому что мне Мальком вообще не показался добрым, совсем наоборот. Мне хотелось вернуться к более интересным темам.

– И какие антибиотики вы принимаете?

– Пенициллин какой-то, название не помню.

Должна сказать, что это слово приводит меня в восторг. Вы только представьте: пенициллин, который изменил все, появился абсолютно случайно! Просто потому, что ученый забыл на подоконнике чашку со стафилококком. Мы с удовольствием поговорили об этом, а еще о том невероятном факте, что в носу у охотничьих собак триста миллионов обонятельных клеток, а у нас их только шесть миллионов. И о том, что иногда я не знаю, кем хочу стать, когда вырасту: ученым или художником.

– Почему ты не хочешь быть и тем, и другим? – спросила Пегги. – У этих профессий много общего. Они изучают природу, ее чудеса и счастливые случайности. Взять хотя бы изобретение пенициллина!

Пегги засияла при мысли об этих случайностях, а я помрачнела. Некоторые случайности нельзя исправить. Или вдохнуть в них новую жизнь. Они просто лежат в глубине души, сломанные, чтобы твое сердце постоянно натыкалось на них в темноте.

– Ты уже не в начальной школе?

Пегги убрала назад прядь волос, выбившуюся из-под платка. Пальцы, испачканные землей после прополки, оставили на лбу серое пятно.

Я покачала головой:

– Не-а, в седьмом классе. Буду ходить в Отфилдскую среднюю школу.

– А, ты еще там не была?

Быстрая дрожь тревоги. Лучше бы мы не говорили об этом.

– К счастью, я простыла в первую неделю, когда мы сюда переехали.

Пегги фыркнула:

– К счастью.

– А потом папе пришлось улететь за границу, и стало уже как-то не до школы.

Я вспомнила, как он бегал по всему дому, заглядывая в коробки и под кровати, пытаясь найти свой паспорт, майки и носки с аллигаторами. Всего через несколько дней папа прощался с нами, с кучей «простите меня» и «как не хочется вас оставлять». Его брови двигались вверх-вниз, словно дворники на лобовом стекле машины во время ливня.

– Надолго он уехал? – поинтересовалась Пегги.

– Не знаю. Может, еще пару недель его не будет. Мама, правда, уже захандрила. Перестала разбирать коробки, садится на кухне, наливает себе чай и забывает его выпить.

Пегги с сочувствием вздохнула.

– Во время переездов все всегда идет не так, как надо. Она скучает по твоему папе. Да и ты, думаю, тоже.

– Да, конечно! Он не думал, что ему так скоро предложат работу. Его отправили в Пакистан – исследовать вакцины и что-то еще, не помню. Я сказала маме, что ей будет легче, если мы вместе займемся домом. Она ответила, что мне нужно ходить в школу. Я возразила, что на улице еще слишком холодно и с моей затянувшейся простудой могут начаться осложнения. Да и вообще от меня будет гораздо больше толка, если я буду помогать разбирать вещи, а не ловить в новой школе всякую заразу перед началом каникул. – я остановилась и перевела дыхание.

– Я уверена, – начала Пегги тихим и серьезным голосом, хотя в ее глазах не было ни капли серьезности, – что, когда ты окажешься в школе, тебе там понравится. Особенно естествознание: будете работать с горелкой Бунзена[4], проводить всякие химические эксперименты.