Поцелуй чужими губами

Каждое слово было похоже на удар тупым ножом. Глухо, больно, без крови, но с повреждением всего, что внутри. Я чувствовала, как краснею, потом бледнею. Моё бесплодие в её устах превращалось не в трагедию, а в личный недостаток. В слабость характера. В несоответствие высокому званию «жены Соколова».

– Женя-то как мучается, – продолжала она, наслаждаясь моментом. – Мужчине наследник нужен. Продолжение рода. Дело, которое он создал, передать некому. Он же у меня честолюбивый, как и отец был. А ты… ты ему даже этого дать не можешь.

«Дать». Как будто ребёнок – это подарочная коробка, которую я по своей глупости или злому умыслу не донесла.

– Я тоже мучаюсь, – вырвалось у меня, голос дрогнул.

– Ты? – она подняла бровь. – А что ты сделала, чтобы не мучиться? Сидишь тут, в этом дворце, который Женя тебе построил, на всём готовом. Слёзы льёшь. Надо было раньше думать. В молодости о карьере своей пиликать меньше, а о семье – больше.

Это было верхом цинизма. Именно они с Женей настаивали, чтобы я оставила «пиликанье». Чтобы посвятила себя созданию «условий» для семьи. А теперь вина перекладывалась на меня.

– Суррогатное материнство… – начала я, как последнюю линию обороны.

– Ах, не смей! – её голос стал резким, металлическим. – Чужая кровь в нашем роду? Женя правильно сказал – нет. Это против природы. Да и кто знает, что за женщина будет? Какие у неё гены, болезни? Нет, Виктория. Это не выход.

Она допила чай, поставила чашку с решительным стуком.

– Вот что я тебе скажу. Нужно смириться. Принять волю Божью. И подумать о Жене. Ему ведь тяжело. Мужчина в расцвете сил, красивый, успешный… а дома – пустота. Ты хоть понимаешь, какое искушение для него на стороне? Ты должна быть ему опорой сейчас. Не ныть, не требовать внимания к своим переживаниям. А создать ему уют. Быть тихой, предсказуемой. Чтобы ему хоть дома было спокойно.

То есть моя роль теперь окончательно сводилась к функции бесшумного, бесплотного утешителя и домоправительницы. Чтобы его, бедного, искушаемого «на стороне», хоть дома не беспокоили.

Она встала, поправила жемчужное колье.

– Я, конечно, надеялась на внуков. Но раз уж Бог не дал… что поделаешь. Жаль только Женю. Такой род пропадёт. Ну, ладно, мне пора. К парикмахеру. Ты уж держись, Виктория. И с лица воду не кисни. Мужчины этого не любят.

Она ушла, оставив после себя шлейф тяжёлых духов и ещё более тяжёлое, гнетущее чувство. Я сидела за столом, вжавшись в стул, и смотрела на её пустую чашку. На золотой ободок, на котором остался след от её помады. Ярко-красный, как кровь.

Её слова не были просто злобой старой женщины. Они были квинтэссенцией всего, во что верил и Женя, только высказанной без прикрас. Я – неудачница. Я – пустое место. Я – обуза для её блестящего сына, который по своей доброте душевной терпит рядом бесплодную жену. Моя боль, моё горе, мои двадцать лет надежд и попыток – всё это было для неё лишь доказательством моей слабости и несостоятельности.

Я подошла к раковине, взяла её чашку. Помыла её. Вытерла насухо. Поставила на место. Автоматические движения робота.

Потом я поднялась в спальню, прошла в свою гардеробную. Сняла домашний халат. Встала перед зеркалом в полный рост. «Серая». «Слабенькая». «Неженка».

Я смотрела на своё отражение. На женщину с тёмными кругами под глазами, с плечами, ссутуленными под невидимым грузом. Но где-то там, в глубине этих же глаз, тлел крошечный, едва живой огонёк. Не надежды на чудо. А чего-то другого.

Я вспомнила её слова: «Ты должна быть ему опорой… Быть тихой, предсказуемой».

И вдруг, совершенно чётко, я подумала: «А что, если я не хочу быть его опорой? Что, если я устала быть предсказуемой?»

Это была крамольная мысль. Мысль-предательство. По отношению к нему, к ней, ко всем ожиданиям, которые на меня возложили.

Я медленно провела рукой по своему лицу, по щеке, по линии скулы. Кожа была сухой, тёплой. Живой.

Я не была просто «пустотой» или «неудачницей». Я была тем, кто двадцать лет нёс на себе этот крест, почти сломавшись, но всё-таки – донёс. Я была тем, кто плакал в подушку после каждого провала и всё равно находил силы встать. Я была той, чьё тело прошло через ад процедур и не сдалось, пока не сдалась медицина.

Это тело было моим. Не сосудом для неудач, а моим единственным домом. И этот дом стоял. Пусть с трещинами, пусть с выжженными комнатами. Но он стоял.

Я отвернулась от зеркала. Свекровь могла думать что угодно. Женя мог считать меня серой тенью. Но в этой тени начинало шевелиться что-то новое. Не желание оправдаться. Не желание доказать, что я могу. А простое, тихое, яростное нежелание больше слушать.

Я спустилась вниз. Подошла к панорамному окну. К тому самому идеальному газону. И впервые подумала не о том, как он соответствует стандартам «их» мира. А о том, что под этим зелёным ковром – земля. Настоящая, тёмная, живая. И что, может быть, самое время начать копать. Не для того, чтобы что-то доказать. А просто потому, что мне этого хочется.

Я не знала ещё, что именно буду сажать. Но я знала, что это будет что-то моё. Что-то, что не будет соответствовать её представлениям о «правильном» и «достойном». Что-то, что будет расти просто потому, что я решила дать ему жизнь.

Глава 11

Глава 11. Серьги

Три дня яблоня стояла. Не засохла. Почки на ней набухли, стали лоснящимися, готовыми лопнуть. Я поливала её утром и вечером, разговаривала с ней вполголоса, когда была одна. Это был мой тихий, бунтарский ритуал.

Евгений игнорировал и дерево, и меня. Он приходил поздно, уходил рано, разговаривал односложно. В доме висело напряжение немой войны. Но я чувствовала странную лёгкость. Пусть холодная война, но это была «война», а не капитуляция.

На четвертый день пошел моросящий, противный дождь. Я решила разобрать вещи в гардеробной – старый весенний гардероб убрать, летний достать. В дальнем углу, на плечиках, висела его легкая весенняя куртка – дорогая, замшевая, цвета хаки. Он носил её в прошлом сезоне, в этом ещё не надевал. Я собиралась отнести её в химчистку.

Проверяя карманы на забытые мелочи, я нащупала в внутреннем кармане что-то маленькое и твёрдое. Я вытащила. В ладони лежала бархатная коробочка тёмно-синего цвета. Не фирменная, от серьгиного бренда, а от какого-то ювелирного бутика. Сердце упало куда-то в пятки, замерло.

Медленно, будто в кошмарном сне, я открыла крышку.

На чёрном бархате лежали серьги. Неброские, но безумно дорогие. Две подвески из белого золота в форме изящных, стилизованных листьев, усыпанных мелкими бриллиантами. Они переливались холодным, чужим блеском. Это были не мои серьги. Я не носила такого стиля. И он не дарил мне украшения уже лет пять, если не больше.

В ушах зазвенело. Всё тело наполнилось густым, раскалённым свинцом. Это была не просто измена. Это было «после» вечеринки. После его унизительных шуток. После того, как я выкопала свою яблоню. Он утешался. Или праздновал. Покупал дорогие безделушки своей… кому там? Кате? Оле? Не важно.

Я стояла, сжимая бархатную коробку в кулаке так, что ногти впились в ладонь. Гнев был таким физическим, таким всепоглощающим, что у меня перехватило дыхание. Все эти годы я знала, мирилась, закрывала глаза. Но сейчас… сейчас эта коробочка в кармане его куртки, висящей в «нашем» доме, казалась последним, немыслимым оскорблением.

Я не думала. Я действовала на автомате. Засунула коробку обратно в карман. Надела первую попавшуюся куртку, схватила ключи от внедорожника. Дэзи, испуганно наблюдающая за мной с лежанки, жалобно взвизгнула.

– Всё в порядке, девочка, – бросила я ей, и мой голос прозвучал хрипло, чужим. – Я скоро.

Дождь хлестал по лобовому стеклу, дворники едва справлялись. Я мчалась по мокрому асфальту, не замечая светофоров, не чувствуя машины под собой. В голове стучала одна мысль: «Найти его. Увидеть. Посмотреть в глаза».

Его офис занимал два верхних этажа в стеклянной бизнес-башне в центре. У меня была карта-пропуск, которую я использовала раз в год, на корпоративную новогоднюю вечеринку. Я влетела в подземный паркинг, припарковалась на его зарезервированном месте («Соколов Е.В.») и, не обращая внимания на удивлённый взгляд охранника, рванула к лифту.

Лифт поднимался плавно и бесшумно. Я смотрела на своё отражение в полированных стенах: растрёпанные волосы, лихорадочный блеск в глазах, простая, промокшая куртка. Я выглядела как сумасшедшая. Мне было всё равно.

Двери лифта открылись прямо в просторный холл его ресепшена. За стеклянным столом сидела его новая ассистентка, Алина, стройная блондинка с безупречным макияжем. Увидев меня, она замерла с телефонной трубкой у уха, её глаза округлились.

– Виктория Сергеевна? Добрый день… вы не записаны… господин Соколов на совещании…

– Где он? – мой голос прозвучал низко и резко.

– В переговорной на этаже, но…

Я уже шла мимо неё, по знакомому коридору со стеклянными стенами. За некоторыми из них мелькали удивлённые лица сотрудников. Кто-то узнал меня, кто-то нет. Я не смотрела по сторонам. Я шла на звук голосов.

Большая переговорная с панорамным видом на город. Дверь была приоткрыта. Я подошла и замерла на пороге.

Внутри было человек десять. За длинным столом сидели мужчины в костюмах, пара женщин. На фоне дождя за окном, на большом экране, горели какие-то графики. И он стоял во главе стола, спиной ко мне, указкой что-то показывая на экране. Рядом с ним, чуть сзади, склонившись над ноутбуком, стояла «она». Молодая, лет двадцати пяти, в облегающем сером платье-футляре. Катя. Та самая фитнес-инструктор. Её волосы были убраны в строгий пучок, открывая длинную шею. И на мочках её ушей… на мочках её ушей переливались холодным блеском те самые серьги-листья.

Всё встало на свои места с такой чудовищной, сюрреалистичной ясностью, что у меня потемнело в глазах.

– …поэтому мы должны удвоить усилия в этом квартале, – говорил Женя уверенным, командным тоном.

Катя что-то шепнула ему на ухо, указывая на ноутбук. Он кивнул, его лицо осветила улыбка – довольная, профессиональная. Они выглядели как идеальный тандем. Деловой и… не только.

Я не выдержала. Я толкнула дверь.

Скрип двери заставил всех обернуться. Разговоры смолкли. Все взгляды устремились на меня. На мою промокшую, нелепую фигуру в дверном проёме.

Женя обернулся последним. Увидев меня, его лицо сначала выразило полное непонимание, затем – мгновенную ярость. Он быстро её подавил, натянув маску холодного вежливого недоумения.

– Виктория? Что случилось? Ты в порядке?

Его тон был ровным, но я слышала сталь под ним. Катя отшатнулась, её рука инстинктивно потянулась к серьге. Бриллиант блеснул.

– Нет, – сказала я, и мой голос дрожал, но не от страха, а от бешенства. – Я не в порядке. Мне нужно с тобой поговорить. Сейчас.

В комнате повисла мёртвая тишина. Коллеги переглядывались, кто-то потупил взгляд, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

– Дорогая, я на совещании, – сказал Женя, делая шаг ко мне. Его глаза метали молнии. – Подожди меня в кабинете. Алина проводит тебя.

– Нет, – повторила я, не двигаясь с места. Я вытащила из кармана его куртки бархатную коробочку и швырнула её на стол. Она проскользила по гладкой поверхности и остановилась прямо перед ним. – Я хочу поговорить об этом. Сейчас. При всех.

Коробка лежала, как обвинение. Все смотрели то на неё, то на серьги в ушах Кати, то на меня. Катя побледнела, как полотно.

Лицо Жени исказилось. Он был на грани взрыва. Но он сдержался. Собрал себя в кулак за секунды.

– Это что за дурацкая шутка? – спросил он ледяным тоном, даже не глядя на коробку. – Ты врываешься на важное совещание с какими-то своими… домашними делами? Извините, коллеги, небольшое недоразумение. Совещание прерывается на пятнадцать минут. Катя, покажи гостям обновлённую презентацию в малом зале.

Он сделал это безупречно. Скомандовал. Разрядил обстановку, переведя всё в плоскость «женской истерики». Люди зашевелились, поспешно собирая бумаги, избегая смотреть на меня. Катя, дрожащими руками, начала закрывать ноутбук.

– Все остаются! – крикнула я, но мой голос был уже слабее, его заглушал шум отодвигаемых стульев.

Женя стремительно пересек комнату, схватил меня за локоть с такой силой, что я вскрикнула.

– В мой кабинет. Немедленно, – прошипел он мне прямо в ухо, и в его голосе была такая угроза, что моя ярость на миг отступила, уступив место животному страху.

Он почти потащил меня по коридору, мимо остолбеневшей Алины, в свой огромный, угловой кабинет. Затолкнул внутрь и захлопнул дверь.

Оказавшись наедине, он отпустил мою руку, как будто обжёгся. Его лицо было багровым.

– Ты совсем рехнулась?! – зарычал он, не пытаясь больше сдерживаться. – Что это было? Публичный скандал? Ты хочешь уничтожить мою репутацию?

– Твою репутацию? – закричала я в ответ, слезы наконец хлынули из глаз, смешиваясь с яростью. – А мою?! А эти серьги в ушах твоей любовницы, купленные на наши деньги? На деньги, которые я, блин, заслужила, двадцать лет будучи твоей служанкой и инкубатором, который не сработал!

Он схватил со стола тяжёлую стеклянную пресс-папье, и я на мгновение подумала, что он швырнёт его в меня. Но он просто сжал в белой от напряжения руке.

– Катя – мой сотрудник! – выкрикнул он. – И что, что я сделал ей подарок? Она хорошо работает! А ты? Что ты делаешь? Копаешься в грязи, как свинья, устраиваешь истерики в моём офисе! Ты позоришь меня!

– Я позорю? Ты изменяешь мне с сотрудницей! На виду у всех! И ещё даришь ей серьги, пока твоя жена сидит дома и хоронит последние надежды! Ты чудовище!

Мы стояли, тяжело дыша, разделённые шириной его шикарного стола. Два врага. Слёзы текли по моему лицу, но я не вытирала их. Пусть видит.

Он вдруг облокотился на стол, и его гнев сменился на странную, усталую презрительность.

– Виктория, очнись. Посмотри на себя. На кого ты похожа? На сумасшедшую базарную бабу. Катя – молодая, амбициозная, она меня понимает. Она не ноет о детях, которые никогда не родятся. Она не устраивает сцен. С ней легко.

– Так женись на ней! – выдохнула я.

– Может, и женюсь, – холодно бросил он. – Если ты не прекратишь это безумие. Сейчас ты пойдёшь домой. Успокоишься. И мы забудем этот неприятный инцидент. А если нет… – он выпрямился, и его взгляд стал ледяным. – Ты останешься без всего. Ты же нищая. И никому не нужная, особенно бесплодная. Запомни это.

Его слова врезались в мозг, как ледяные иглы. «Нищая. Никому не нужная. Бесплодная». Он произнёс это не со злостью, а как констатацию факта. И это было страшнее любой истерики.

Я смотрела на него, на этого красивого, успешного незнакомца в дорогом костюме, и не находила в нём ничего от того парня с физфака. Тот парень умер. Осталось это.

Я больше не плакала. Я просто развернулась и вышла из кабинета. Прошла по коридору, мимо украдкой наблюдающих сотрудников, села в лифт. Спустилась в паркинг. Села в машину.

И только когда я выехала на улицу, в поток машин, меня накрыло. Не рыдания. А глухая, всепоглощающая дрожь. Я съехала на обочину, положила голову на руль и завыла. Тихим, бесконечно горьким воем затравленного зверя, у которого отняли последнее – даже право на гнев.

Он победил. Снова. Он публично унизил меня, назвал сумасшедшей, поставил на место. И самое ужасное – я позволила ему это сделать. Ворвалась, как истеричка, и дала ему все козыри.

Я сидела так, может, минут двадцать. Пока дождь не перестал. Пока дрожь не утихла, сменившись ледяным, пустым спокойствием.

Я подняла голову, посмотрела в зеркало заднего вида. Заплаканное, опухшее лицо. Глаза, в которых не осталось ни надежды, ни даже ярости. Только пустота.

И тогда, в этой пустоте, прозвучал его голос, как эхо: «Ты же нищая. И никому не нужная, особенно бесплодная».

Это был не просто оскорбление. Это был диагноз. Приговор. И с ним… с ним можно было согласиться. Лечь и умереть.

Или доказать, что он ошибается.

Я вытерла лицо рукавом куртки. Завела машину. И поехала. Не домой.

Я поехала в питомник. Тот самый. «Райский Сад».

Глава 12

Глава 12. Райский сад

«Райский Сад» встретил меня тем же успокаивающим запахом сырой земли и зелени. Дождь кончился, и сквозь разорванные облака пробивалось слабое солнце. Я вошла внутрь, и парень в зелёном фартуке, тот самый, узнал меня.

– О, здравствуйте! С яблоней всё в порядке?

– В порядке, – автоматически ответила я, хотя не имела ни малейшего понятия. Мои глаза бегали по полкам с семенами. Мне нужно было что-то делать. Что-то простое, физическое, чтобы не сойти с ума.

– Мне нужны семена. Много. И ещё один ящик земли.

– Снова экспериментировать? – улыбнулся он.

– Нет, – сказала я твёрдо. – Не экспериментировать. Сажать.

Я набрала пакетиков: подсолнухи, настурции, душистый горошек, лаванда, бархатцы. Всё, что было ярким, живучим, что обещало цвет и запах. Заплатила своими, последними наличными из шкатулки. Парень помог погрузить тяжёлый мешок с грунтом в багажник.

Когда я вернулась, в доме пахло кофе и дорогими духами. В гостиной, у камина (декоративного, никогда не топившегося), сидела Людмила Павловна. Она попивала кофе из моей же фарфоровой чашки и смотрела в телефон. Евгения не было.

Она подняла глаза, и её взгляд – оценивающий, холодный – скользнул по мне, по моим грязным сапогам, по следам земли на полу, которые я натащила.

– Ну, героиня вернулась, – сказала она, не здороваясь. – Женя звонил. Рассказал про твой спектакль в офисе. Поздравляю, Виктория. Ты достигла нового дна.

Я молча прошла мимо, потащив ящик с землёй к выходу на террасу.

–Ты меня слышишь? – её голос стал резче. – Я с тобой разговариваю!

– Я занята, – бросила я через плечо.

– Занята?! – она встала, и её тень упала на меня. – Копанием в грязи, пока твой муж зарабатывает деньги, которые ты так легкомысленно тратишь на эти… сорняки?

Я опустила ящик с глухим стуком и обернулась.

– Это мои деньги. Те, что я откладывала пятнадцать лет из того, что вы с сыном называли «домашними».

– Твои? – она фыркнула. – Какие могут быть твои деньги, если ты ничего не производишь? Если ты даже ребёнка произвести не смогла? Это его деньги, которые он по своей доброте позволял тебе тратить на шмотки и безделушки. А ты вот во что их вкладываешь.

Она подошла к панорамному окну и с презрением указала на мою яблоню, на жалкий клочок перекопанной земли.

– В это. В уродование его имущества. Вместо того чтобы, наконец, взять себя в руки и быть ему поддержкой после всего, что ты ему устроила!

«После всего, что «я» ему устроила». У меня в висках застучало.

– После чего? – спросила я тихо. – После того, что он меня годами унижает? Играет на моём самом больном? Или после того, как завёл молодую любовницу и покупает ей серьги на наши общие деньги?

– Общие? – она закатила глаза. – Опять эти детские сказки про «общие». Он всё заработал. Сам. А что касается девочек… – она махнула рукой, как будто отмахиваясь от пустяка. – Мужчины такие. Особенно мужчины его уровня. Это нужно понимать и не лезть не в своё дело. Твоё дело – быть мудрой женой. Держать дом. А не устраивать истерики при сотрудниках, позоря его имя!

– Его имя? – я засмеялась, и смех получился горьким, надрывным. – А моё достоинство? Моя жизнь? Они что, не в счёт?

– Твоя жизнь, дорогая, – она произнесла это слово с ледяным сарказмом, – это то, что он из неё сделал. Дом, достаток, положение. А ты вместо благодарности – одни слёзы да капризы. И теперь ещё и землю копаешь, как каторжная. Нарочно, чтобы его ещё больше разозлить. Он же говорил, что ты после того диагноза… не в себе.

«После того диагноза». Она знала. Конечно, знала.

– Он вам так и сказал? Что я «не в себе»? – спросила я, подходя ближе. Я пахла землёй и потом, а она –дорогим парфюмом и лицемерием.

– А как ещё назвать твоё поведение? – она не отступила, её глаза сверлили меня. – Нормальная женщина в твоей ситуации собрала бы волю в кулак. Постаралась бы быть идеальной во всём, чтобы компенсировать… свой недостаток. Чтобы он не чувствовал себя обделённым. А ты? Ты выносишь сор из избы. Ты бросаешь ему вызов. Ты что, действительно хочешь, чтобы он тебя выгнал? Оставил на улице? Подумай, кто ты такая без него? Нищая. И никому не нужная, особенно бесплодная.

Она повторила его слова. Дословно. Без тени сомнения. Как будто зачитывала приговор, вынесенный верховным судом их семьи.

И в этот момент во мне что-то переключилось. Острая, режущая боль от его слов в офисе, которая ещё кровоточила, вдруг прикрылась ледяной, абсолютной ясностью. Это была не просто злая свекровь. Это было мировоззрение. Система. В которой я – бракованный товар, не выполнивший свою функцию. И моя ценность равна нулю. Меньше нуля – я обуза.

Я больше не злилась. Мне стало… интересно. Холодно интересно.

– Вы действительно так считаете? – спросила я почти вежливо. – Что моя ценность – только в способности родить? А если бы родила, но была бы дурой, стервой, алкоголичкой – это было бы лучше?

– Не будь глупа, – отрезала она. – Речь не об абстракциях. Речь о фактах. Факт в том, что ты не смогла. И теперь твой долг – хотя бы не мешать. Не портить ему жизнь своими выходками. Смирись, Виктория. Прими свой крест. У тебя всё равно нет выбора.

Я посмотрела на неё. На эту статную, уверенную в своей правоте женщину. И вдруг увидела не монстра, а жертву. Жертву таких же убеждений, только с другой стороны баррикад. Она всю жизнь оценивала себя и других по этой же мерке. И теперь применяла её ко мне.

– У меня есть выбор, – сказала я тихо, но очень чётко.

Она презрительно фыркнула.

– Какой? Уйти? К родителям-пенсионерам? Или на ту работу в музыкалку, о которой ты когда-то болтала? Ты же сама поняла, что это ниже твоего достоинства – жены Соколова.

– Не ниже, – поправила я. – Выше. Настолько выше, что вы с сыном испугались и убедили меня, что это «пиликанье». А мой выбор… – я повернулась и ткнула пальцем в сторону сада, – мой выбор – вот он. Прямо здесь. Начинать с малого. С семечка. И посмотреть, что из этого вырастет. Без вашего разрешения. Без ваших оценок. И уж точно – не для того, чтобы «компенсировать свой недостаток».

Она смотрела на меня с неподдельным изумлением, как на диковинное насекомое.

– Ты окончательно спятила. Ты сравниваешь карьеру, положение, семью – с какими-то цветочками?

– Я сравниваю жизнь, которую вы мне отвели, – сказала я, – с жизнью, которую я могу начать строить сама. Да, с цветочков. Потому что это то, чего я хочу. И это уже больше, чем я хотела что-либо за последние двадцать лет.

Я наклонилась, схватила ящик с землёй и потащила его к двери. Мои руки дрожали от напряжения, но спина была прямая.

– И передайте вашему сыну, – бросила я, уже выходя на террасу, – что «нищая и никому не нужная» теперь занята. У неё есть дело. Ей некогда.

Я захлопнула стеклянную дверь, отрезав себя от её ошеломлённого, разгневанного лица. Вынесла ящик, поставила рядом с яблоней. Разорвала первый пакет с семенами подсолнуха. Они были крупные, полосатые, похожие на ногти. Я вдавила пальцы в холодную, влажную землю и начала делать лунки. Одна. Вторая. Десятая.

Слёз не было. Была только работа. Монотонная, успокаивающая. Каждое семя, опускаемое в землю, было моим маленьким «да». «Да» жизни. «Да» себе. «Да» будущему, о котором они не имели ни малейшего понятия.

Я не слышала, как уехала Людмила Павловна. Я не услышала, как вернулся Женя. Я закончила сажать, когда уже смеркалось. Вся моя «территория» теперь была усеяна будущими ростками. Я сидела на корточках, вытирая грязные руки о джинсы, и смотрела на свою работу.

Он вышел на террасу. Молча. Стоял и смотрел на меня, на газон, на яблоню, на свежевскопанную землю.

– Мать говорила с тобой? – спросил он наконец. Голос был усталым, без эмоций.

– Говорила.

– И?

– И мы всё выяснили, – сказала я, поднимаясь. Колени хрустели. – Теперь я знаю, что вы оба обо мне думаете. И мне… всё равно.

Он молчал. Потом сказал:

– Ты разрушаешь всё, Вика. Всё, что у нас было.

– У нас ничего не было, – тихо ответила я. – У тебя была служанка и инкубатор. Инкубатор сломался. А служанка… служанка увольняется.

Я прошла мимо него в дом. На этот раз он не пытался меня остановить.

Точка невозврата была не в его словах в офисе. Она была здесь. В тихом саду, в тёплой земле на моих руках, в простом осознании: их мнение, их приговор, их мир – больше не имеют надо мной власти. Я могла быть «нищей и ненужной» в их глазах. Но в своих собственных я только что посадила целый сад. И это было начало новой арифметики.

Глава 13

Глава 13. Тяжёлая утрата

Ночь после разговора со свекровью была странно спокойной. Я словно перешла некую черту, и за ней не осталось ни страха, ни ярости, только огромная, ледяная усталость и странная, пустая решимость. Я помылась, смывая с рук и под ногтями чёрную землю, и легла спать в гостевой комнате. Он не пришёл. И я не ждала.