Поцелуй чужими губами

Мы обсуждаем варианты. Я оживаю. Во мне шевелится что-то забытое – интерес, азарт. Лена обещает спросить о вакансиях в своей школе, может, нужен педагог по музыке в группу продлёнки. Мы договариваемся встретиться на следующей неделе, чтобы я посмотрела на её ребят. Я ухожу из кафе с лёгкостью, которой не чувствовала годами. Во мне теплится маленький, хрупкий огонёк надежды. Не на чудо. На действие.

Вечером Женя приходит домой рано. Неожиданно рано. Я на кухне, пробую новый рецепт супа-пюре из тыквы, который подсмотрела в интернете. На мне старый фартук, в волосах – мука. Я даже напеваю что-то под нос.

Он останавливается в дверях, наблюдает. Его взгляд скользит по мне, по кухне, и я вижу, как его лицо темнеет. Он чувствует перемену. Уловил её по какой-то неуловимой вибрации в воздухе.

– Что это ты такая оживлённая? – спрашивает он, скидывая пиджак.

– Так, ничего, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – Гуляла немного. Встретила старую подругу, Лену.

Имя падает между нами, как камень в воду. Он медленно подходит к острову, наливает себе виски.

– Лену? Ту, что с вечно ноющим мужем и двумя сопляками в хрущёвке?

Его тон – ядовитый. Огонёк внутри меня съёживается.

– У неё всё хорошо, – тихо говорю я. – Она работает в школе.

– Ну конечно, – фыркает он. – «Работает». За копейки. Чтобы потом жаловаться, как жизнь несправедлива. И чего вы там обсуждали? Цены на гречку и памперсы?

Я молчу, энергично взбивая суп блендером. Гул заполняет кухню, спасая меня от необходимости отвечать.

Он ждёт, пока я выключу прибор.

– Знаешь, Вик, – говорит он уже спокойнее, с отеческой снисходительностью. – Я не понимаю, зачем тебе эти контакты. Эти люди… они не нашего круга. Они тянут назад. Тебе от них одна депрессия. У тебя есть я, есть этот дом, есть всё для красоты и отдыха. Найди себе занятие поинтереснее. Сходи на спа-процедуры, закажи новое платье.

«Занятие поинтереснее». Как будто я – ребёнок, которого нужно занять, чтобы не мешал.

– Я думала… может, мне действительно работу найти, – выдыхаю я, не глядя на него.

Наступает тишина. Настолько густая, что её можно потрогать. Потом он тихо, с нехорошим спокойствием, говорит:

– Зачем?

Я поднимаю на него глаза.

– Что?

– Зачем тебе работа? – он повторяет, отчеканивая каждое слово. – У тебя есть всё. Работа – это стресс, глупая суета, зависимости. Ты хочешь, чтобы какой-то чмошник-начальник указывал тебе, что делать? Ты хочешь вкалывать за три копейки, когда я могу дать тебе в десять раз больше, просто так? Это что, неуважение ко мне? К моим возможностям?

Его логика железобетонна. И убийственна. В его картине мира работа жены – это пощёчина мужу-добытчику.

– Это не про деньги, Женя, – пытаюсь я объяснить, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Мне нужно… чувствовать себя полезной. Иметь своё дело.

– У тебя есть дело! – повышает он голос. – Этот дом! Моё благополучие! Ты думаешь, это просто так – приходить в идеальный дом, где всё сверкает, ужин готов? Это и есть твоя работа, Виктория. И она очень важна. Не принижай её.

Он подходит ко мне вплотную. От него пахнет алкоголем и дорогим парфюмом.

– А эти твои «подруги»… – он говорит слово с таким презрением, что мне хочется сжаться. – Они неудачницы. Потерпевшие. Они будут завидовать тебе, сеять в твоей голове какую-то чушь про «самореализацию». Потому что у них самих ничего нет. Не позволяй им тащить тебя на своё дно. Ты – выше этого.

Он гладит меня по щеке. Жест выглядит нежным, но его пальцы холодные.

– Я забочусь о тебе. Хочу, чтобы у тебя было только лучшее. Поверь мне. Забудь про эту ерунду с работой. И про Лену– тоже. Она тебе не друг.

Он целует меня в лоб – сухой, быстрый поцелуй– и уходит, забирая с собой бокал. Я остаюсь стоять у плиты, рядом с кастрюлей тыквенного супа, который теперь кажется мне символом всей моей жалкой, наивной попытки вырваться.

Всё, что он сказал, было обёрнуто в красивую упаковку заботы. «Я хочу для тебя лучшего». «Я оберегаю тебя от стресса». «Ты – выше этого». Но под упаковкой – голый, жёсткий контроль. Он рисует идеальную картинку: он –успешный добытчик, я – прекрасная, ухоженная хранительница очага. Любое отклонение от роли – угроза картине. Работа? Значит, он недостаточно обеспечивает. Подруги? Значит, я ищу понимания на стороне, значит, он недостаточен как собеседник и защитник.

Я медленно выключаю плиту. Огонёк внутри погас. Задут одним дыханием. Я открываю мессенджер. Лена прислала сообщение: «Было так здорово! Жду на следующей неделе! Скинула тебе ссылку на вакансию в соседней школе, посмотри!»

Я смотрю на экран. Потом поднимаю глаза и вижу своё отражение в чёрном стекле панорамного окна. Женщина в фартуке. С пустыми глазами.

Мой палец зависает над экраном. Набрать ответ? Согласиться? Пойти против его воли? Скандал, упрёки, холодная война… У меня нет сил. Ещё нет.

Я пишу: «Спасибо, Лен. Посмотрю. Как будут силы – я напишу». И стираю второе предложение. Оставляю только сухое: «Спасибо. Посмотрю».

Я откладываю телефон. Беру тарелку, наливаю суп. Сажусь за стол одна. Суп вкусный. Тёплый. Успокаивающий. Но я ем его без удовольствия. Как лекарство. Как питательную смесь, которая поддерживает в тебе жизнь, когда душа уже хочет умереть.

В тот вечер я не плачу. Я просто понимаю. Понимаю, что моё «хватит» должно быть громче. Должно быть подкреплено чем-то, что не сломается от одного его слова. Пока у меня этого нет. Пока я – только тыквенный суп и несмелое «посмотрю».

Но где-то в глубине, под слоем покорности, зреет новое чувство. Не надежда. Решимость. Холодная, твёрдая, как камень. Чтобы вырваться из этой красивой клетки, мне понадобится своя отмычка. Свои ресурсы. Своя, тихая, невидимая для него сила.

И я начинаю её искать.

Глава 8

Глава 8. Две полоски

Тишина в доме после его ухода на работу всегда была особенной. Не просто отсутствием звуков, а густой, плотной субстанцией, в которой можно было утонуть. Я ходила по комнатам, поправляя уже идеальные складки на шторах, и мое тело помнило. Помнило другую тишину. Тот, первый раз.

***

Это было через два года после свадьбы. Мы переехали в нашу первую собственную квартиру, купленную на деньги от его первого большого контракта. Я всё ещё работала в музыкальной школе, но уже подумывала сократить часы – он настаивал, что «пора жить для себя». И тогда это случилось. Задержка. Сначала я боялась даже думать. Потом купила тест. Дешёвенький, в белой коробочке из аптеки у метро.

Я сделала его утром, пока он спал. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Я сидела на краю ванной и смотрела, как в окошке проявляется призрачная, но неумолимая вторая полоска. Сначала бледная, как намёк. Потом всё ярче. Розовая. Жизнь.

Я не закричала от радости. Я онемела. Осторожно, как святыню, взяла тест в руки и вышла в спальню. Он лежал на спине, один мускулистая рука закинута за голову. Я села на край кровати, тронула его за плечо.

– Женя. Посмотри.

Он приоткрыл один глаз, потом второй. Сфокусировался на пластиковой полоске в моих дрожащих пальцах. Его лицо прошло через несколько стадий за секунду: непонимание, догадку, осторожную проверку. Потом он сел. Медленно взял тест из моих рук, рассмотрел.

– Ты… уверена? – спросил он, и в его голосе прозвучала не радость, а проверка, как будто я могла ошибиться в таком.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. И тогда он улыбнулся. Это была не та беззаботная улыбка с нашей первой встречи. Это была улыбка победителя. Человека, у которого идёт всё по плану. Карьера, дом, а теперь – наследник. Он обнял меня, крепко, почти до хруста в рёбрах.

– Молодец, – сказал он в мои волосы. – Молодец, Вика. Вот это новость!

В тот день он отменил все встречи. Мы поехали завтракать в самый дорогой ресторан с видом на реку. Он заказал шампанское (мне – сок), рассказывал официанту, что у нас «важнейшее событие». Он говорил о будущем: «Нужно подумать о доме побольше», «Сын будет заниматься теннисом с пяти лет», «Нанять лучшего врача». Он строил планы с такой уверенностью, с таким размахом, что моя собственная, тихая радость немного терялась на его фоне. Но я была счастлива. Он был счастлив. Казалось, вот оно – настоящее начало.

Я уволилась с работы. «Теперь твоя работа – заботиться о нём», – сказал Женя, поглаживая мой ещё плоский живот. Он нанял домработницу, чтобы я «не напрягалась». Купил кучу книг о беременности, дорогие витамины, записал меня к модному врачу в частную клинику. Моя жизнь сузилась до ежедневных ритуалов: прогулка, здоровая еда, визиты к врачу, отдых. Мне даже купили пианино, чтобы я «расслаблялась музыкой». Но играть не хотелось. Я была сосредоточена на одном – на этой новой жизни внутри.

Я разговаривала с ним. Мыслила о нём, как о мальчике. Читала ему сказки, хотя он был размером с горошину. Я шила на машинке, которую когда-то купила себе на первую зарплату, крошечный плед. Жёлтый, как цыплёнок. Каждый стежок был молитвой. Каждый день я просыпалась с мыслью: «Сегодня я на один день ближе к тебе». Мир за стенами нашей квартиры перестал существовать.

Женя стал внимательнее, заботливее, но эта забота была облечена в форму контроля. «Ты сегодня гуляла?», «Что ты ела?», «Доктор сказал не нервничать, так что никаких глупых сериалов». Он был моим благодетелем и стражем. И я принимала это, потому что это было «для малыша».

На восьмой неделе я впервые увидела его на УЗИ. Маленькое, пульсирующее пятнышко на экране. «Сердцебиение есть, – сказала врач. – Всё развивается хорошо». Я расплакалась прямо там, в кабинете. Женя сжал мою руку. Он тоже улыбался, но его взгляд был прикован к экрану с каким-то деловым интересом, как к удачному графику.

А потом началась тревога. Сначала лёгкая, как предчувствие. Я ловила себя на том, что постоянно прислушиваюсь к своему телу, ищу подозрительные ощущения. Потом, на десятой неделе, я проснулась ночью от странной, тянущей боли внизу живота. Не сильной. Но другой.

Я разбудила Женю. Он сначала буркнул что-то невнятное, потом включил свет, увидел моё лицо.

– Наверное, живот прихватило от ужина, – сказал он, но встал. – Ладно, поедем, успокоимся.

В приёмном покое частной клиники было тихо и пусто. Нас приняли сразу. Врач, молодая женщина, сделала УЗИ. Она долго водила датчиком, её лицо было сосредоточенным, непроницаемым. Потом вытерла мой живот салфеткой и сказала, глядя куда-то мимо нас:

– К сожалению, сердцебиения нет. Произошла замершая беременность.

Я не поняла. Словно она говорила на другом языке. Я посмотрела на Женю. Его лицо стало каменным.

– Что вы имеете в виду? – спросил он холодно, чётко.

– Плод перестал развиваться. Примерно неделю назад. Нужна чистка.

Мир не рухнул. Он замер. Звуки отдалились, свет стал плоским. Я смотрела на потолок, на белые плитки, и думала о жёлтом пледе, который не успела дошить. О сказке, которую читала вчера вечером. О том, что я уже придумала ему имя. Тихо, про себя. Саша.

Процедуру сделали под общим наркозом. Когда я очнулась, была уже ночь. Я лежала в отдельной палате, похожей на гостиничный номер. В горле стоял противный привкус лекарств. В животе – пустота. Физическая, зияющая пустота.

Женя сидел в кресле у окна. Он был уже одет в свой обычный костюм, смотрел в телефон. Услышав моё движение, поднял глаза.

– Ну вот, – сказал он без предисловий. Голос был усталым, раздражённым. – Бывает. Первый раз, ничего страшного. Врач сказала, это часто случается. Природа отбраковывает нежизнеспособное.

Его слова резали, как нож из льда. «Нежизнеспособное». Про нашего Сашу.

– Ты… как? – спросила я хрипло.

– Я? У меня совещание в девять утра. – Он встал, поправил манжет. – Ты тут отлежишься, тебя выпишут. Домой приедешь на такси. Деньги в твоей сумке. Не волнуйся ни о чём.

Он подошёл, поцеловал меня в лоб. Такой же сухой, быстрый поцелуй, как всегда.

– Отдохни. Мы ещё попробуем.

И ушёл. Его шаги затихли в коридоре. Я осталась одна. С пустотой внутри и с деньгами в сумке для такси. Он не кричал, не плакал, не обвинял. Он просто констатировал неудачу и перешёл к следующему пункту повестки дня.

Я лежала и смотрела в потолок. Слёз не было. Было чувство, будто меня вывернули наизнанку, а всё самое важное, нежное – выскребли дочиста, оставив только холодную, скользкую оболочку.

Тогда я ещё не знала, что это было только начало. Что «мы ещё попробуем» превратится в долгий, унизительный крестный путь по клиникам, в уколы, которые превратят моё тело в синяк, в гормоны, которые съедят мою психику, в надежды, за которыми каждый раз будет следовать вот это – леденящее молчание на УЗИ или две полоски на тесте, тающие через неделю в кровавом кошмаре.

Но в тот момент, в той палате, я поняла главное. Его мечта о ребёнке и моя – были разными. Для него это был проект. Продолжение его успеха, его рода, его империи. Для меня – это была жизнь. Маленькая, хрупкая, желанная сама по себе. И когда проект провалился, он просто отложил его в сторону. А я… я потеряла жизнь. И осталась с пустотой, которую не могли заполнить ни новый дом, ни деньги в сумке, ни его уверенное «мы ещё попробуем».

Я сжала кулаки под одеялом. В первый раз в душе, рядом с горем, поселилась крошечная, едва различимая искра гнева. Не на него. На несправедливость этого. На то, что моё огромное, всепоглощающее горе было для него всего лишь досадной заминкой в графике.

Но тогда я эту искру быстро потушила. Сказала себе: «Он прав. Так бывает. Нужно держаться. Ради будущего». Ради следующей попытки. Которая станет ещё одним кирпичиком в стене моего одиночества в этом браке.

***

Я вздрагиваю, возвращаясь в настоящее. Я стою посреди гостиной, и мои ладони лежат на животе. Там – шрам от лапароскопии и вечная, холодная пустота. А в памяти – тот жёлтый плед, который я так и не дошила. Я сожгла его потом, во время одной из особенно тяжёлых депрессий после очередного провала.

Мечта о детях. Она не умерла с последним протоколом ЭКО. Она умерла тогда, в той палате, когда я поняла, что несу её в одиночку. Что мое материнство началось и закончилось в тишине, среди белых плиток на потолке, пока его жизнь шла своим чередом – к совещанию в девять утра.

Я опускаю руки. Подхожу к окну. Смотрю на газон. И думаю, что, может быть, есть другие способы дать жизнь. Не плоти и крови. А чему-то ещё. Чему-то, что не сможет от меня так просто уйти.

Глава 9

Глава 9. Страшный вердикт

Жёлтый плед сгорел в камине с едким запахом синтетики. Я смотрела, как языки пламени лижут недовязанные края, и думала, что сжигаю не просто вещь, а целую вселенную. Вселенную, в которой был Саша. Потом был Максим, замерший на восьмой неделе. Потом – надежда на двойню после первого ЭКО, обернувшаяся выкидышем на двенадцатой.

После каждой потери во мне оставалась выжженная территория. И каждую такую территорию Женя методично заселял новой версией «нашего будущего».

– Не зацикливайся, – говорил он после первой чистки, заказывая путевки на Мальдивы. – Смени обстановку. Нужно отвлечься.

Я смотрела на бирюзовый океан и видела бездонную, равнодушную глубину, в которой утонула моя маленькая, нерожденная вселенная.

– Ты слишком нервничаешь, – ворчал он после второго провала, нанимая мне личного фитнес-тренера и нутрициолога. – Телу нужна идеальная форма, чтобы принять беременность. Никакого стресса.

Я выполняла план тренировок, ела прописанную зелень и чувствовала, как моё тело превращается в безупречный, стерильный, пустой сосуд. В инкубатор.

С каждым разом его участие становилось всё более… деловым. Он изучал рейтинги клиник, сравнивал протоколы, выбирал врачей, как менеджер проекта выбирает подрядчиков. Он платил. Это было его главным вкладом. Его жертвой. И эта жертва давала ему моральное право требовать.

– Я вкладываю в это колоссальные средства, Вика, – говорил он, когда я, обессиленная гормонами, не могла встать с кровати от мигрени. – Ты хотя бы старайся держаться. Не раскисай.

«Не раскисай». Когда тебя разрывает от пустоты внутри и от химической бури снаружи.

А потом был тот разговор, после третьего, особенно мучительного протокола, который закончился ничем. Я лежала на диване, завернувшись в плед, и смотрела в одну точку. Он ходил по гостиной, разгневанный.

– Я не понимаю! Все анализы в норме, деньги заплачены, лучшие специалисты! Что ты делаешь не так?

Я посмотрела на него. Прямо. Впервые за долгое время.

– «Я»? – тихо переспросила я.

Он махнул рукой.

– Ну ты же понимаешь, о чём я! Организм должен откликаться! Может, дело в твоей… психосоматике? Ты слишком зажата, боишься. Нужно расслабиться.

В тот момент во мне что-то переломилось. Но не в сторону освобождения. В сторону отчаяния. Он был прав в одном– я боялась. Боялась, что это никогда не случится. И это «никогда» было страшнее всего. Потому что если не ребёнок, то что оставалось? Ради чего я терпела его пренебрежение, его измены, его унизительные «шутки»? Ради чего я отказалась от работы, от друзей, от самой себя?

Ребёнок стал единственной валютой, в которой я могла оправдать своё существование в этом браке. Для себя. Не для него. Для него оправданием были мои красота, ухоженность, умение вести дом – функции жены. Но для меня, внутри, эти функции ничего не стоили. Они были оболочкой. Смысл должен был быть в начинке. В продолжении. В любви, которая примет тебя всю, даже такую сломанную.

Я представляла, как держу на руках младенца. Своего. Его тёплое, доверчивое тельце. И в этой картинке было всё: и оправдание («я ради тебя всё стерпела»), и надежда («ты изменишь своего отца, ты сделаешь нас семьёй»), и спасение («ты будешь любить меня просто так, ты будешь моим»). Это была моя светлая атлантида, ушедшая под воду, к которой я бесконечно пыталась доплыть.

И с каждой неудачей эта мечта становилась не слабее, а навязчивее. Одновременно и раной, и наркотиком. Я ловила себя на том, что засматривалась на коляски в парке, и тут же отворачивалась, сжавшись от боли. Я покупала и прятала на дальнюю полку крошечные носочки – талисманы. Я читала форумы для таких же, как я, и чужое отчаяние подпитывало моё.

Женя использовал это. Не со злым умыслом, нет. Он просто видел рычаг и нажимал на него.

– Если бы у нас был ребёнок, ты бы не сидела, уткнувшись в телефон, – бросал он, когда я пыталась отстраниться, погрузившись в книгу.

–Ты думаешь только о себе и своих страданиях. А представь, каково мне? Я тоже хочу сына! – говорил он, возвращаясь с запахом чужого парфюма.

И я верила. Верила, что ребёнок всё исправит. Что материнство наконец-то даст мне ту неуязвимость, ту внутреннюю силу, чтобы либо изменить его, либо перестать нуждаться в его любви. Ребёнок был тем волшебным ключом, который должен был открыть дверь в нормальную жизнь. Ту, где мы – семья. Где он смотрит на меня не как на фон, а как на мать своего ребёнка. С уважением. С благодарностью.

Поэтому я терпела. Терпела его комментарии по поводу моего веса, набранного от гормонов. Терпела его раздражение, когда я плакала от отчаяния. Терпела его любовниц, убеждая себя, что «это просто физиология, он же возвращается ко мне, в нашу семью, которую мы построим». Я вкладывала в мечту о детях все свои нерастраченные силы, всю подавленную ярость, всю невыплаканную боль. Она стала гигантским, тихим оправданием для всего.

А потом пришёл последний, окончательный вердикт врача. «Резерв истощён. Своими клетками – шансов нет. Можно рассмотреть донорские или суррогатное материнство».

Я рассказала ему вечером. Он слушал, смотря на меня через стол.

– Донорские? – переспросил он, и его лице выразило брезгливость. – Чужие клетки? Нет, Вика, это не вариант. Я не собираюсь растить чужого ребёнка.

– Но он будет моим… нашим, – слабо попыталась я возразить.

– Биологически – нет. Это подмена. – Он отпил вина. – Суррогатка… дорого, морока, и опять же – чужая женщина будет вынашивать. Неприятно. Нет, раз природа распорядилась так… значит, нужно принимать.

«Принимать». Как приговор.

И в тот момент рухнула не просто мечта. Рухнуло единственное оправдание. Вся конструкция, на которой держалась моя жизнь в этом браке двадцать лет, рассыпалась в прах. Осталась я. Сорокачетырёхлетняя женщина. Без детей. Без карьеры. Без уважения мужа. С пустым, бесплодным телом и такой же пустой, выжженной душой.

И тогда, в леденящей тишине после его слов, и родилось то самое «хватит». Оно родилось не из силы, а из полного, тотального краха. Когда терять уже нечего, страх теряет власть.

Я сижу сейчас в гостиной и понимаю это. Понимаю, что все эти годы я пыталась заполнить ребёнком дыру, которую прогрыз в моей душе он. Я хотела дать жизнь, чтобы почувствовать себя живой. Это была ошибка. Жизнь нельзя вложить в другого, как в копилку, надеясь, что он вернёт её тебе с процентами любви и смысла.

Я смотрю на свои руки. Те же руки, что гладили воображаемый животик, шили несшитый плед, втыкали в себя бесчисленные иглы от уколов. Они сильные. На них видны вены. Это руки взрослой женщины. Не матери. Но просто – женщины. Которая существует. Сама по себе.

Мечта о детях была моим щитом и моей клеткой. Теперь щита нет. Клетка осталась. Но дверь в ней… дверь в ней теперь не заперта на замок под названием «а как же дети?». Она просто тяжелая. Заросла паутиной страха и привычки. Но её можно открыть. Если набраться духу и толкнуть.

Внизу, у моих ног, постанывает во сне Дэзи. Она – не ребёнок. Она – старая собака. Но она любит меня. И я люблю её. Это – не та грандиозная, искупительная любовь, о которой я мечтала. Это – простое, тихое чувство. Оно не оправдывает двадцать лет унижений. Но оно – настоящее. И его, возможно, достаточно, чтобы сделать первый шаг. Чтобы начать искать другие способы быть живой. Не через кого-то. Для себя.

Глава 10

Глава 10. Визит свекрови

Дверь в холле хлопнула с такой силой, что дрогнули хрустальные подвески в люстре. Это был не Женя – он открывал дверь резко, но бесшумно, натренированным движением. Это была свекровь, Людмила Павловна. Её визиты всегда были похожи на кавалерийский наскок: без предупреждения, со свитой из сумок с гостинцами «для сыночка» и вихрем тяжёлых духов «Шанель №5».

Я замерла на кухне с тряпкой в руках, почувствовав ледяной укол под ложечкой. Она знала. Должна была знать. Женя не мог не рассказать ей о последнем вердикте врачей. Это было событие, позорящее её род. Значит, визит имел конкретную цель.

– Виктория! Ты где? – её зычный голос пронёсся по дому.

– На кухне, Людмила Павловна, – отозвалась я, вытирая руки.

Она вошла, как входит в свою собственную гостиную. Высокая, статная, в идеальном костюме цвета бордо, с безупречно уложенной седой волной волос. Её глаза, такие же светло-карие, как у Жени, но лишённые его молодого задора и полные холодной проницательности, осмотрели меня с ног до головы. Взгляд задержался на моём лице, на простом домашнем халате.

– Так-так, – протянула она, ставя на стол коробку дорогих конфет. – Привезла Женечке. Он у меня вечно забывает поесть нормально. А ты чего такая серая? Небось, опять на диетах этих своих сидишь?

«Серая». Это было её любимое слово для меня. Вначале, двадцать лет назад, оно звучало как «скромная, милая». Теперь – как приговор.

– Просто не выспалась, – пробормотала я, включая чайник. Протокол был отработан до автоматизма: чай, конфеты, слушать.

– Не выспалась, – передразнила она, усаживаясь на барный стул с видом королевы на троне. – От чего не спалось? Подумаешь, заботы: дом, муж, бездетность…

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое, как её духи. Я чуть не уронила чашку. Она смотрела на меня, не отводя глаз, ждала реакции. Я молча поставила перед ней чай, села напротив, сцепив пальцы под столом.

– Женя рассказал мне, – начала она, медленно размешивая ложкой в чашке. Ложка звякала о фарфор, отбивая ритм моему учащённому сердцебиению. – Ну что ж, Виктория. Дожили. Двадцать лет ждали наследника. И что в итоге? Пустота.

– Врачи сказали, что…

– Врачи! – она отмахнулась, будто от назойливой мухи. – Что они понимают? Я тебе с самого начала говорила: нужно было укреплять организм. Не эти твои диеты и фортепиано. Народными средствами. Я тебе рецепты давала! Ты хоть одно попробовала?

Я помнила эти «рецепты». Настойки на полыни и боровой матке, которые воняли аптекой и отчаянием. Обёртывания из глины. Посты в определённые дни цикла. Я тихо сходила с ума, пытаясь совмещать это с предписаниями врачей из клиники ЭКО. А она каждый раз спрашивала: «Ну что, помогает?» И качала головой, когда я признавалась, что нет.

– Пробовала, – тихо сказала я.

– Не так, видно, пробовала. Недостаточно веры было, – заключила она, отпивая чай. – У нас в роду Соколовых все женщины – матери. Моя бабка десятерых родила. Я – троих, двоих, слава Богу, выходила. А ты… – она снова окинула меня оценивающим взглядом, – ты даже одного выносить не смогла. Слабенькая что-то. Неженка.