Фиалка для Кардинала

В ее глазах было столько застарелыхпереживаний, что мне стало почти физически больно. Почти – потому что мойсобственный страх все еще держал эмоции на коротком поводке, не давая имвырваться наружу.

— Я не прошу тебя простить меня,— Валерия первой отвела взгляд. — Не прошу принять. Я просто… хотела увидетьтебя. Убедиться, что ты в порядке. Что у тебя все хорошо.

Хорошо? У меня?

Я едва не рассмеялась.Истеричным, нервным смехом, который рвался из горла, как крик.

Мой отец умирал от инфекции,которую никто не мог вылечить. Мать работала на износ, ухаживая за ним. Я училасьи пахала на трех работах, чтобы хватало на лекарства. Спала по три-четыре часав сутки. А три месяца назад стала свидетельницей убийства, и теперь каждую ночьвидела один и тот же кошмар.

И человек из этого кошмара сиделв пяти шагах от меня, попивая кофе с таким видом, словно это обычный вечер.

Словно он не разрушил мою жизньодним своим появлением. Дважды.

— У меня все отлично, — выдавилая, и ложь обожгла язык, как кислота.

Валерия, кажется, не поверила. Носпорить не стала.

— Ты заканчиваешь медицинскуюшколу, — произнесла она вместо этого, и в ее голосе проскользнуло что-топохожее на гордость. — Хочешь стать врачом.

— Хирургом, — машинальнопоправила я. — Если смогу доучиться.

— Почему «если»?

Я пожала плечами. Не собираласьвыкладывать ей всю историю с больным отцом и финансовыми проблемами. Не ей. Несейчас. Не с убийцей за соседним столиком.

— Жизнь – сложная штука.

Валерия кивнула, словно понимала.И, возможно, действительно понимала – лучше многих.

— Я могу помочь, — осторожнопредложила она. — С деньгами. С учебой. С практикой. С чем угодно.

Деньги мафии. Грязные деньги,заработанные на крови и страданиях.

Я должна была отказаться. Сразу,не раздумывая. Гордо вскинуть подбородок и сказать, что мне ничего от нее ненужно.

Но перед глазами встало лицопапы, искаженное болью. Его крики по ночам, когда лекарства переставалидействовать. Его мольбы о смерти, когда боль становилась невыносимой. Очереднойсчет из аптеки с цифрами, которые заставляли сердце сжиматься. Пустеющая банкас нашими сбережениями, которую мы копили годами и которая таяла на глазах, какснег на солнце.

И я поняла, что гордость – этороскошь, которую я не могла себе позволить.

— Мне нужно подумать, — произнеславместо отказа и возненавидела себя за эту слабость.

Костюм за соседним столиком елезаметно усмехнулся. Словно услышал. Словно знал, что я уже почти сдалась.

Ублюдок.

— Конечно, — Валерия торопливозакивала, и на ее лице мелькнуло что-то похожее на надежду. — Конечно, подумай.Я… я оставлю тебе свой номер. Позвони, когда будешь готова. Или напиши. Когдаугодно.

Она полезла в сумку, доставаявизитку. Протянула мне. Я взяла – пальцы едва заметно дрожали.

«Валерия Ривас. Главный врач».

И номер телефона внизу. Никакогоадреса клиники, никаких дополнительных данных. Словно визитка была созданаспециально для этого момента.

Ривас. Значит, это моя настоящаяфамилия. Алисия – так она назвала меня, когда вошла. Не Вайлет. Не Ви.

Алисия.

Чужое имя, принадлежащее чужойдевочке из далекого прошлого.

— Мне пора возвращаться к работе,— я поднялась, пряча визитку в карман форменного фартука. Ноги все ещеподрагивали, но держали. — Спасибо за… за разговор.

Валерия тоже встала. На секундумне показалось, что она хотела обнять меня, но что-то в моем лице ееостановило.

— Береги себя, Али… Вайлет, —поправилась она, и голос ее дрогнул.

Я кивнула и развернулась, чтобыуйти.

И едва не врезалась в Костюма.

Он стоял прямо передо мной –вырос из ниоткуда, бесшумный, как тень. Его парфюм – лимонный, приторный –ударил в нос, и меня затошнило от накативших воспоминаний.

— Не делай глупостей, — произнесон тихо, так, чтобы слышала только я. — И все будет хорошо.

Это не было угрозой. Или было –но замаскированной под заботу.

Я столкнулась с ним взглядами –впервые за весь вечер – и утонула в этой черноте. Глубокой, непроницаемой, какночное небо без звезд. Там снова не было эмоций: ни злобы, ни ненависти, нидаже раздражения. Там была только пустота. Холодная, безразличная пустота,которая до сих пор приходила мне во снах.

— Вы уже говорили мне этооднажды, — прошептала я. — В переулке. После того как убили человека.

Костюм чуть склонил голову набок,изучая меня, словно интересный экспонат. В уголке его губ дрогнуло что-то,отдаленно напоминающее улыбку. Но это была не улыбка радости или удовольствия.Это была улыбка хищника, который знал, что добыча уже в ловушке.

— И я сдержал слово, — произнесон тихо, почти ласково. — Ты ведь все еще жива, не так ли?

Это не вопрос – это новоепредупреждение. Как обещание того, что может случиться, если я забуду о егословах.

Он обошел меня и направился квыходу. Валерия уже ждала его у двери и бросала на меня последний, полный тоскивзгляд, приправленный печальной улыбкой.

Колокольчик над дверью звякнул,выпуская их в ночь.

А я осталась стоять посреди бара,чувствуя себя так, словно только что пережила ураган. Посуда разбита, столыперевернуты, и где-то под завалами – то, что раньше было моей жизнью.

Ты ведь все еще жива.

Да. Пока да.

Но почему-то это больше неказалось мне утешением. Потому что быть живой – это еще не значит бытьсвободной. Потому что каждый день с этой визиткой в кармане будет напоминатьмне о выборе, который я должна сделать. О выборе между гордостью и выживанием. Междупринципами и любовью к отцу.

И я боялась, что уже знала, в какую сторону склонитсячаша весов.

Глава 8. Вайлет

Утром следующего дня яблагодарила вселенную за то, что первую пару отменили. И за то, что я увиделасообщение в чате до того, как вышла из дома: дала себе поспать лишниепятнадцать минут, за время которых и началась массовая рассылка. Как итог,спала я не пятнадцать, а целых шестьдесят минут.

И даже без кошмаров.

Когда после этого я, потираяглаза, спустилась на кухню, очень удачно столкнулась с мамой. Несмотря на то,что мы жили в одном доме, из-за моего графика пересекались в лучшем случае разв сутки на пару минут. А тут я могла даже позавтракать за неторопливой беседой!

— Вайлет! — мама расплылась вулыбке, отставляя свою чашку с чаем: кофе она категорически не переносила. Ноулыбка была слишком яркой, слишком натянутой. Я заметила, как она быстропровела рукой по лицу, смахивая что-то невидимое. — Я думала, ты давно ушла.

— Первую пару отменили, —сообщила я и привычно нырнула в распахнутые объятия.

Хоть Эрика и Ноа Джонсон не былимоими родными родителями, это не мешало мне любить их всем сердцем. Они сдетства окружили меня заботой, любовью и теплотой. Научили трудолюбию,терпению, взаимовыручке. Я никогда бы не пожелала себе других родителей, и вчерашняявстреча с Валерией Ривас никак на это убеждение не повлияла.

Я стояла, вдыхала с детствазнакомый аромат моей мамы – настоящей мамы, – и чувствовала, как меня изнутринаполняет силой. Я со всем справлюсь, пока у меня такие тылы.

— Ты совсем себя изводишь, — какобычно, заявила мама, поглаживая меня по спине и целуя в макушку – с ее ростомэто не составляло труда. — Может, возьмешь пару отгулов? На тебя смотретьстрашно!

— Все нормально, ма, —отстраняясь, призналась с улыбкой. — Вчера были хорошие чаевые, можем купитьпапе ампулы, они как раз заканчиваются.

О том, что чаевые были хорошимииз-за того, что Костюм оставил за кофе три сотки, я предпочитала не думать.Если это была плата за его появление, я могла с этим смириться.

Но в памяти всплыл его взгляд –холодный, безразличный, как у хищника, оценивающего добычу. И слова: «Ты ведьвсе еще жива, не так ли?» Они звучали в голове, как эхо, каждый раз, когда япыталась забыть.

— Кстати, как он? — перевела ятему, пока мама не начала в очередной раз причитать о том, что мне необязательно так утруждаться. Очевидно, что обязательно. Кто будет это делать,если не я? — Я еще к нему не заходила.

Мамин взгляд заметно потускнел, иона поспешила отвернуться, чтобы не показывать мне этого.

Только я уже все увидела. Позднобыло скрывать.

— Вчера он смотрел фильм, и дажекомментировал его, как раньше, — слишком быстро щебетала мама, суетливохватаясь сразу за все: поставила чайник, залезла в холодильник, только послепроверила, есть ли вода для кипятка. Ее движения были резкими, нервными, словноона пыталась убежать от чего-то. — Мне кажется, лекарства, которые ему выписалина последнем осмотре, неплохо помогают.

Врала. Если бы дело действительнобыло так, она говорила бы мне это с улыбкой на лице и глядя в глаза. А с учетомтого, что моего взгляда мама упорно избегала, выводы были очевидны.

Просто последние лекарствадешевле предыдущих, которые хоть немного, но работали.

— Мам, — позвала я, но онапродолжила о чем-то говорить, заваривая чай.

Пришлось повторить болеенастойчиво:

— Мама!

Она замерла, дернув рукой.Струйка воды из носика пролилась мимо чашки, и маме пришлось отставить чайник всторону. Она уперлась руками в столешницу, ее плечи сгорбились. Готова быласпорить: она крепко сжимала веки, чтобы не позволить слезам пролиться, но онивсе равно проступили сквозь ресницы, оставляя мокрые следы на щеках.

Я подошла и обняла ее со спины.

— Я ведь будущий врач, забыла? —тихо и нежно произнесла я, проводя ладошками по ее рукам, чтобы снять с нихнапряжение. — Не надо меня обманывать, я и сама все понимаю. Говори как есть.

Мама всхлипнула и повернулась,уткнувшись лбом в мое плечо. Я знала, как она не любила демонстрироватьслабость, но сейчас… сейчас она была на грани. Я чувствовала, как ее тело тряслосьот сдерживаемых рыданий, как она пыталась сдержать крик, который рвался изгруди.

Не только на меня многосвалилось. Я хотя бы видела мир за этими стенами, а она была привязана к дому иотцу. Это было ничуть не легче, чем мой двадцатичасовой рабочий день.

— Вчера он не смог даже сесть,Ви, — жаловалась мне мама, и ее голос разбивался на куски, как стекло. — Емубыло так больно, что он даже не разговаривал со мной! Просто лежал и смотрел впотолок. Словно уже смирился. Словно уже умер, просто еще не знает об этом.

Значит, я была права. Новыетаблетки не помогали. Совсем. От предыдущих уколов был хоть какой-то толк.

Но все это лишь убирало симптомы.Нужно было лекарство, которое лечит, а не облегчает.

Невольно перед глазами встала карточка,оставленная на столе в моей комнате. Валерия Ривас. Главный врач.

Я… погуглила. Вчера, когда ехалас работы – пыталась не уснуть в автобусе и забила имя и фамилию своейбиологической матери в поисковик. Она вчера не сказала, в какой областимедицины специализировалась, и я была готова увидеть кого угодно: врача общей практики,пластического хирурга, офтальмолога, даже уролога.

Но когда результаты поиска выдалимне травматолога, я перепроверила шесть раз, пока не поверила.

Валерия Ривас былахирургом-травматологом. Именно тем врачом, который должен лечить остеомиелитмоего отца.

А еще она предлагала помощь. Итеперь я видела еще меньше поводов отказываться.

Но принимать решениесамостоятельно я не имела права, значит, о моем новом знакомстве нужнорассказать.

— Мам, послушай, — я отстранилаее от себя за плечи. И подхватила стакан с чаем, тут же опуская в него глаза.Привычка мельтешить и занимать чем-то руки у меня явно от мамы. От обоих мам. —Вчера к нам в бар пришла одна женщина.

— Какая-нибудь ваша молодежнаязнаменитость из соцсетей? — улыбнулась ма. Она понимала, что я пыталась ееотвлечь, но пока не представляла себе масштаба.

— Не совсем. — Я сделала глоток.Горячий напиток обжег рот и горло, но помог справиться с напряжением. — Этобыла Валерия Ривас. Моя биологическая мать.

Последнюю фразу я могла бы и неговорить – уже на имени взгляд Эрики Джонсон изменился, и я поняла: она точнознала, какую фамилию я носила до удочерения. Но… откуда, если, по словамВалерии, меня похитили?

— Ох.

Мама оступилась, тут же находярукой спинку стула. И тяжело опустилась на него, бегая взглядом по кухне.

— Она… она нашла тебя сама? — сзапинкой, глухо спросила она, и я протянула ей свой стакан.

— Я ее не искала, если ты обэтом, — призналась честно, когда мама маленьким глотком отпила чая. — Даже непыталась, мне банально некогда этим заниматься. Когда увидела ее, входящей вбар, даже поднос с напитками уронила.

О том, что причиной подобногоказуса была вовсе не Ривас, я предпочла не уточнять.

— Тебя, наверное, оштрафовали?

У меня не было секретов от мамы,поэтому она прекрасно знала все правила, установленные в баре «У Гарри», в томчисле и штрафные. А я, когда говорила про поднос, просто пыталась сгладитьатмосферу!

Забыла совсем, что мама у меня –сама внимательность.

— Нет. Валерия все оплатила, —пришлось врать дальше, чтобы не волновать маму еще больше. — Но дело не в этом.

Я взяла второй стул и придвинулаего ближе. Опустилась за стол, накрыла мамины руки своими и несильно сжала.

— Мам. Она – врач, — срасстановкой, четко произнесла я, придавая весомости своим словам. —Травматолог. Главный врач в частной клинике недалеко отсюда, в Санта-Люминии. Ядумаю, что…

— Нет-нет-нет! — мама подскочилас места, будто у нее вместо стула была горячая сковородка. — Я догадываюсь, кчему ты клонишь, Ви, но нет! Это исключено! Мы не будем обращаться к этойженщине для лечения твоего отца!

— Почему? — я даже не успелаподготовиться к такому резкому отпору. Мама обычно была мягкой, терпеливой, онаумела выслушать и обсудить. Но сейчас в ее голосе было что-то твердое,непоколебимое. И это пугало меня больше, чем реакция Валерии на запрет обсуждатьсвое прошлое. Но не больше, чем возвращение Костюма в мою реальную жизнь. — Онаже специалист именно в этой области, мам. Я прочитала про нее, у нее оченьбольшой стаж, куча сложных операций. Разве это не то, что нам нужно?

— Нам нужно, чтобы твой отецвыздоровел, — мама обхватила себя руками, словно пыталась сдержать дрожь. Но явидела, как она тряслась. От злости? От страха? — Но не любой ценой, Вайлет. Нетакой ценой.

— Какой ценой? — я поднялась,чувствуя, как внутри закипало что-то неприятное, колючее. Злость? Обида? Иливсе это вместе, смешанное с усталостью и отчаянием? — Она просто предложилапомощь, мам. Не просила ничего взамен. Просто… хотела помочь.

— Ты действительно так наивна? —мама покачала головой, и в ее серых глазах мелькнуло что-то, похожее наразочарование. От этого в горле застрял комок. — Или просто слишком устала,чтобы думать?

Я открыла рот, чтобы ответить, нослова не шли. Потому что она была права. Я действительно была слишком устала.Слишком измотана, чтобы анализировать мотивы Валерии, чтобы думать опоследствиях. Я просто увидела возможность помочь отцу, и все остальное отступилона второй план.

— Она бросила тебя, Ви, — тихопроизнесла мама, и голос ее задрожал. — Бросила, когда тебе было четыре года.Или… или от тебя избавились. Я не знаю всей истории, но я знаю одно: тебя нашлина улице, грязную, перепуганную, в тонком платьице. Ты молчала целую неделю.Вообще не разговаривала, ни единого звука. Только плакала по ночам.

Мамины руки сжались в кулаки,костяшки побелели. Она смотрела куда-то в пространство перед собой, но виделане нашу уютную кухню, а что-то другое. Что-то из прошлого, что до сих порпричиняло боль.

— Ты боялась каждого звука,каждого движения. Даже меня. Даже папу. Мы пытались обнять тебя, а ты вжималасьв угол, закрывая лицо руками. Как будто ожидала удара.

Я замерла. Мама никогда нерассказывала мне подробности моего появления в их доме. Они просто принялименя, полюбили, дали мне свою фамилию и свою жизнь. И я никогда не спрашивала,откуда именно я взялась. Боялась, наверное. Боялась, что узнаю что-то, чтоизменит все, что я о себе знаю.

Теперь же у меня было целых двеистории, которые слишком разнились между собой. Валерия говорила о похищении,мама – о брошенном ребенке. Были ли они правдивы обе? Или кто-то мне все-такисоврал?

— Когда мы оформили документы,нам сказали, что твоя настоящая мать пропала. Или мертва. — мама опустилаглаза, играя с подолом своего фартука. — Поэтому мы и стали твоими родителями.Не потому, что не могли иметь своих детей. Потому что хотели, чтобы у тебя быласемья. Настоящая.

— У меня и есть настоящая семья,— тихо ответила я, чувствуя, как ком в горле разрастался. — Ты и папа. Вы – моиродители. Настоящие.

— Тогда почему ты хочешьобратиться к ней за помощью? — мама подняла на меня взгляд, и в ее глазах яувидела боль. Глубокую, старую, как шрам, который никогда не заживет. И страх.Огромный, всепоглощающий страх потери. — Почему ты готова принять что-то оттой, кто тебя оставила?

Потому что папа умирал.

Эти слова не вышли наружу,застряли где-то в груди, причиняя физическую боль. Но я понимала: именно это ибыло правдой. Не благодарность. Не желание наладить отношения с биологическойматерью. Просто отчаяние. Желание использовать все возможности, все шансы,чтобы спасти того, кого я любила больше всего на свете.

— Мам, — я подошла к ней и сноваобняла. На этот раз она не ответила на объятие, оставаясь неподвижной, словнокаменная статуя. — Я не хочу иметь с ней ничего общего. Но папа… Папа умирает,мам. И если она может помочь…

— А если это ловушка? — тихо,почти шепотом произнесла мама. — Что, если она вернулась не для того, чтобыпомочь? Что, если она хочет тебя вернуть? Или использовать тебя для чего-то?

Вчерашняя встреча с Костюмомвсплыла в памяти, как кошмар, от которого не избавишься. Его слова. Его взгляд.Его предупреждение. «Не делай глупостей. И все будет хорошо.» Это не былаугроза. Это было обещание того, что может случиться, если я забуду об осторожности.

Мама, кажется, была права. Вотличие от меня, она всегда была настороже, а я, по ее словам, порой быласлишком наивной.

Но если она права, почему тогда явсе равно чувствовала, что визитка в моей комнате – это не ловушка, аединственная надежда?

— Может, стоит хотя бы узнать? —осторожно предложила я, чувствуя, как мамины плечи напряглись под моими руками.— Не обещать ничего. Не давать никаких обязательств. Просто… узнать, что онаможет предложить. Или… она предлагала деньги, мам. Сказала, что может помочьими, если нужно. Если ты не хочешь обращаться к ней как к врачу, может,рассмотрим этот вариант?

Мама молчала. Слишком долго.Настолько, что я начала думать, что она вообще не ответит. Что наш разговор наэтом закончится, и тема Валерии Ривас будет закрыта навсегда.

Но потом она тихо, почти неслышнопроизнесла:

— Твой отец должен знать.

Я кивнула. Это было справедливо.Папа имел право знать. И решать сам.

Но вот только как ему сказать?Как объяснить человеку, который прикован к постели и борется с болью каждыйдень, что единственный шанс на выздоровление связан с той, кто бросил его дочь почтидвадцать лет назад?

Как объяснить ему, что его жизньможет зависеть от выбора, который даже не он будет делать?

Я не знала ответа. Не знала дажетого, как подступиться к нему с этим разговором.

Но еще до того, как я всерьезначала строить планы, меня опередила мама:

— Я поговорю с ним, — твердо, даваяпонять, что это – вопрос решенный, проговорила она, и даже кивнула. — И, еслион согласится, ты ей позвонишь. Она ведь оставила тебе номер?

— Да. Визитка на столе в моейкомнате.

Мама снова качнула головой. Еевзгляд изменился: боль и страх оттуда ушли, словно их смыло одной приливнойволной, и на их место заступила какая-то мрачная уверенность. Мама определенночто-то для себя решила, и в этом чем-то она точно сможет убедить отца, как этобывало всегда.

Но я не была уверена, что речь опринятии помощи. И это… напрягало.

Мама Эрика всегда была доброй имягкой. Но сейчас в ней проскальзывало что-то такое, что совершенно не вязалосьс образом женщины, которая меня растила последние восемнадцать лет.

Было что-то хищное. Опасное.Острое.

Появилось и так же быстроисчезло, но успело оставить после себя холодок в груди. Как будто я увидела несвою маму, а кого-то другого. Кого-то, кто умел защищаться. Кто знал, какбороться. Кто не боялся делать то, что нужно.

— Не переживай ни о чем, — мамаулыбнулась так, как улыбалась всегда: нежно, заботливо, очень трогательно. Онашагнула вперед, накрыла ладонью мою щеку и погладила большим пальцем скулу. — Тыу нас такая умница. Мы с папой очень гордимся тобой.

— Спасибо, — я тоже улыбнулась,чувствуя, как напряжение меня отпускало. Это ведь моя мама, я знала ее всю своюжизнь. Откуда бы в ней взяться чему-то темному? Она самый светлый человек вмоем мире. — Умница может рассчитывать на твои фирменные сэндвичи?

— Конечно! — мама тут жеотстранилась. — Две минуты, мое солнышко!

Ее голос звучал нормально.Обычно. Но что-то в нем было не так. Что-то, что я не могла уловить, ночувствовала кожей.

Я опустилась обратно на стул.Несмотря на разговор с мамой, складывалось ощущение, что день пройдет хорошо.

Хотя бы сегодняшний. Потому чточуть позже мама поговорит с отцом, а завтра… завтра мне, возможно, придетсянабрать номер, который лежал на столе в моей комнате. И тогда все изменится.Навсегда.

Но пока что я могла простосидеть, наслаждаться мамиными сэндвичами, разговаривать ни о чем ипритворяться, что завтра никогда не наступит.

Хотя где-то в глубине души язнала: оно уже наступило, и теперь ждало меня в той визитке на столе. В техсловах, которые сказал Костюм. В том выборе, который мне предстояло сделать.

И ничто уже не могло это остановить.

Глава 9. Марко

В кабинете Стального Дона меняждал не только он. Я бы не удивился, заметив в кресле справа Трис, но женщиной,его занимавшей, была вовсе не она.

Снова Валерия Ривас. Еестановилось слишком много в моей жизни.

С нашей поездки в Гринвилл прошловсего два дня. На обратном пути Валерия, к моему великому счастью, быламолчалива и задумчива, поэтому я даже умудрился словить кайф от вождения. Вконце концов, не зря же моя любимая тачка – прокаченная Ауди. Сидеть за еерулем – сам по себе кайф.

Мы договорились, что я доброшуРивас до клиники. А на прощание она попросила меня об услуге.

— Это будет дорого тебе стоить, —пошутил я, хотя какие уж там шутки.

Сама Валерия Ривас решила проситьу меня одолжения. У меня, бандита и мафиозника! Не иначе как в этот моментпланета остановилась. И снова двинулась в путь, когда вместо остроты илиязвительного комментария наш главный доктор молча кивнула, подписываясь на всете ужасы, которые я мог для нее приготовить.

— В документах, — она кивнула напапку, что все еще торчала трубочкой из ее сумки, — сказано, что приемный отецАлисии болеет, но не указан диагноз. Ты не мог бы его выяснить?

Мог бы. Более того, я уже егознал: просто заранее выложил нужные листы из дела, чтобы Валерия-доктор неиспортила встречу Валерии-матери.

— Хочешь помочь дочери? — уточниля, решая, открыть карты прямо сейчас или дать Ривас примириться с произошедшим.

— Эти люди воспитали ее, — пожалаплечами женщина, глядя в окно на подсвеченную огнями больницу. Для посетителейбыло уже слишком поздно, но я понимал, что только здесь Валерия могласпрятаться от внутренних переживаний.

Работа прекрасно прочищала мысли,не давая думать о том, что причиняло боль. Я об этом знал не понаслышке.

— Очевидно, что для Алисии ониважны, — закончила мысль Ривас и тут же исправилась, поспешно добавив: —Вайлет. Для Вайлет.

Перед глазами встал образ:худенькая, невысокая девушка в форме официантки. Черные прямые волосы до плеч,изящная тонкая шейка. Острый нос, тонкие губы. И огромные глазищи. Вся такаяхрупкая, что дотронься пальцем – и сломается пополам.

Вайлет. Подходящее для нее имя:она как нежный цветочек. Настоящая Фиалка.

— Ладно, — в итоге соглашался я,решив, что отдать недостающие бумажки смогу и позже, когда у Ривас эмоции отвстречи чуть поутихнут. — Но, думаю, ты и сама могла бы узнать по своимврачебным каналам.

Для меня не секрет, что у Валериимного знакомых в этой сфере – для Трис физиотерапевта она и вовсе из Европыпритащила. А тут – всего лишь пациент из соседнего городишки.

— Не хочу, чтобы они узнали о моем интересе, —я не ждал откровения, но Ривас все-таки призналась. — Вдруг там что-то такое, вчем я окажусь бессильна? Только зря расковыряю старые раны.

Я максимально далек отмедицинских терминов, но, если я правильно понял слова из больничной выписки,именно толковый травматолог и нужен был Ноа Джонсону.

Кстати, надо бы имя пробить.Слишком… примитивное.

— Сделаю и позвоню, —напутствовал я Ривас, прежде чем она покинула мою машину.

А теперь она снова передо мной, ая так и не отдал ей бумажки. Как-то все некогда было.

Но не стала бы она из-за этогожаловаться Данте, верно?