Фиалка для Кардинала

Через два часа я началазадумываться о том, что предложение Кирана о выходном было весьма уместным.Ноги стали ватными, каждый шаг давался с усилием, словно я тащила за собойгири. Через три те самые «гири» начали заплетаться, и Эмили силком усадила меняна стул за барную стойку, всучив в руки чашку с крепким кофе.

— Пей и приходи в себя, покаГарри не увидел, — шепнула она мне на ухо, стреляя глазами в сторону кабинетауправляющего. Ее голос прозвучал тревожно, почти испуганно. — Он сегодня не вдухе.

Когда босс не в духе, все впролете: один косяк, и чаевых не видать всей смене, а нас тут, между прочим,пять человек. И всем деньги нужны позарез, не только мне.

Подводить никого не хотелось,поэтому я почти залпом выпила горячий напиток и поплыла обратно в зал,принимать заказы. За следующий час я столько раз бегала по залу туда-сюда, чточасы на руке дважды успели пиликнуть о достижении ежедневной цели по шагам. Ядаже не обратила внимания.

Звуки сливались в один сплошнойгул: смех, музыка, звон посуды, голоса – все это превратилось в белый шум, подкоторый так легко было потерять себя. Но я держалась.

— Четыре пива, — едва неврезавшись в барную стойку, попросила я Кирана. Он кивнул и сразу же подхватилв руки первый бокал.

Я выдохнула, давая себе этуминутку перерыва. Взгляд проскользил по залу, привычно отмечая пустые и занятыестолики, и дальше, за окно, где как раз остановился дерзкий серый джип.Дорогой, это сразу видно. Пожалуй, даже слишком дорогой для нашего скромногогородишки. Фары погасли, и в темноте машина выглядела как хищник, притаившийсяв тени.

Разом открылись обе двери, ипассажирская, и водительская, но кто именно оттуда вышел, я уже не увидела:Киран сообщил, что мой заказ готов. Где-то на краю сознания зашевелилось что-тотревожное, но я отмахнулась от этого чувства, как старалась делать это последниедни, чтобы окончательно не сойти с ума. Просто измотанность играла со мной злуюшутку. Просто недосып, моральное истощение, богатая фантазия.

Я поправила бокалы, чтобы нестибыло удобно, и подхватила поднос. Руки немного подрагивали от усталости, но язаставила себя собраться. Чаевых за эту неделю хватит на таблетки для отца,которые как раз заканчивались. Ради этого стоило потерпеть. Эта мысль, каквсегда, заставила меня выпрямить спину и улыбнуться.

Я развернулась, находя глазамистолик, куда мне следовало отнести заказ. Каких-то десять шагов. Что, несправлюсь?

Я сделала один, когда колокольчикнад дверью сообщил о новом посетителе. Сделала второй, когда голова повернуласьв сторону входа – профессиональная привычка, чтобы посмотреть, за чей столиксядет гость.

На третьем я споткнулась. Непотому что запнулась о что-то, а потому что мир вокруг внезапно перевернулся.Время замедлилось, растянулось, как резина. Звуки ушли куда-то далеко, словно япогрузилась под воду.

Четвертого уже не было, потомучто онемевшие пальцы выпустили поднос. Бокалы полетели вниз медленно, почтиграциозно, и краем глаза я успела заметить, как пиво выплескивалось из них,образуя в воздухе золотистые капли.

Посуда разбилась о пол соглушительным треском. Но ни звона стекла, ни ругательства клиентов с ближайшихстолов я просто не слышала – вопящая в моей голове сирена орала куда громче. Кровьотхлынула от лица, оставив после себя ледяной холод. Ноги подкосились, и я едваудержалась на них, вцепившись в край ближайшего стола.

Я смотрела туда, в двери, гдеостановился ОН.

Мужчина из подворотни.

Человек в Костюме.

Убийца, который сохранил мнежизнь.

В горле мгновенно пересохло.Сердце застучало как бешеное, выпрыгивая из груди, и каждый удар отдавался ввисках оглушительной болью. Воздух перестал поступать в легкие, и я поняла, чтозабыла дышать. Голос в голове – мой голос! – снова заговорил те же слова, что ив прошлую встречу с тьмой:

Беги, глупая. Беги, пока тебяне нашли!

Но темные глаза уже замерли намне, наполняясь каким-то опасным, диким блеском. Он стоял неподвижно, какстатуя, но в его позе чувствовалась хищная готовность. Костюм все так же сиделна нем безупречно, темная ткань впитывала свет, делая мужчину еще болеезловещим на фоне яркого освещения бара. А запах... тот самый лимонный,приторный запах его парфюма, который въелся в мою память навсегда, донесся доменя сквозь все остальные ароматы.

Он дал мне уйти в тот вечер.Приказал забыть и… я пыталась, честно! Но проще было выцарапать себе глазныеяблоки, чем выкинуть из головы тот ужас, что я пережила. Каждую ночь япросыпалась в холодном поту, слыша тот глухой хлопок и видя безразличные глазаубийцы. Каждый день я заставляла себя жить дальше, притворяясь, что все впорядке.

Но я заставила себя поверить, чтомы больше не встретимся. Никогда.

А теперь он здесь. Человек вКостюме.

Теперь он точно меня убьет. Вэтом я даже не сомневалась. Потому что второй раз свидетелей не отпускают.Потому что я знала слишком много, даже если пыталась забыть. И потому что в егоглазах уже не было той досадливой снисходительности, с которой он смотрел наменя тогда.

Теперь там была только холодная,безжалостная решимость.

И направлена она была именно на меня.

Глава 6. Марко

— А можно как-то побыстрее?

Я скосил взгляд на пассажирскоесидение.

— Торопишься на тот свет,Валерия?

— Уверена, твоя машина выдержитдаже прямой залп из гранатомета. Так что просто поддави на газ.

Ну, прямой залп может и невыдержит. Но автоматную очередь точно не пропустит.

Мы и так опережали график наполчаса как минимум: двухчасовой размеренный маршрут до Гринвилла пришлосьзначительно сократить, потому что выносить столько времени в замкнутомпространстве вместе с откровенно волнующейся Ривас было той ещё пыткой. Заокном мелькали поля, залитые закатным солнцем, но внутри салона атмосфера быладалека от идиллической.

Я думал, она страшна в гневе.Нифига. В материнской панике Валерия куда большая стерва.

Она стоически делала вид, чтоничего не происходит. Что наша поездка – это просто визит к дальнимродственникам, с которыми особо никто не общается. Но я видел, как она сжималаручки своей сумки до побелевших костяшек. Как закусывала губы и постоянносмотрела на часы.

А потом кидала свое командирское«А можно как-то побыстрее?»

Я и так значительно превышалсреднюю скорость потока. Но Ривас этого, разумеется, было мало. Ей нужен былкак минимум телепорт. Как максимум – способность переноситься самой куда угодноот одного только желания.

Я делал скидку на то, что она –мать, потерявшая ребенка на долгие восемнадцать лет. Но даже это оправданиепереставало работать.

Когда я заявил Ривас, что Дантепопросил отвезти ее к дочери, она планировала отменить операцию и сорваться вту же секунду. Пришлось умерить ее пыл и честно признаться, что я просто зашелпредупредить, а сам выезд будет вечером, потому что у меня еще были дела.Кажется, в тот момент она всерьез собиралась провести операцию на мне. Прямопосреди коридора. Без анестезии. И не важно, что Валерия – травматолог: по ееглазам я видел, что на мне она бы с радостью переучилась на нейрохирурга.

В общем, когда я забирал ее отклиники полтора часа назад, выглядела Ривас так, будто желание убивать все ещеее не покинуло. Поэтому пришлось ей всунуть в руки папку с историей ее дочери,иначе выносить атмосферу тотальной ненависти в таком маленьком пространствебыло невозможно.

Валерия молчала почти двадцатьвосемь минут.

Клянусь, это были мои лучшиедвадцать восемь минут в ее обществе.

А потом началось.

— А можно как-то побыстрее?

Я крепче сжал руль правой рукой,ощущая, как кожаная отделка тихонько поскрипывала под пальцами. За лобовымстеклом небо наливалось густым оранжевым, и солнце било прямо в глаза –пришлось опустить козырек. Привычка ездить в тишине в этот раз казалась мнепроклятьем: так бы хоть музыку включил, чтобы не слышать разговоров с соседнегосиденья.

— Обратила внимание? Твоя дочьтоже учится на врача, — решил зайти с другой стороны. Я был уверен, чтообсуждать со мной Алисию, которая теперь носила другое имя, Валерия не станет,но неожиданно Ривас ответила:

— Никогда не хотела, чтобы моядочь была врачом.

Я перевел вопросительный взгляд,но женщина на меня не смотрела: она изучала мелькающий пейзаж за окном.Пришлось задавать вопрос вслух.

— Почему?

— Потому что это тяжелаяпрофессия, — тяжело выдохнула Ривас, и ее глаза опустились к папке, которую оназачем-то засунула в свою маленькую сумку. — Чтобы начать в ней получатьнормальные деньги, нужно горбатиться полжизни. Или продать себя мафии.

Последняя фраза прозвучала сгорькой усмешкой.

— Ты же читал досье? — уточнилаВалерия, бросив на меня быстрый взгляд, который я скорее почувствовал, чемзаметил, и продолжила, не дожидаясь ответа. — Ей приходится работать медсестройи официанткой, чтобы сводить концы с концами и помогать приемным родителям.

— Ненавидишь их за это?

Я не мог себе представить, какогоэто: знать, что твоего ребенка все это время воспитывали чужие люди. Мне в этомплане не повезло: приемных родителей я так и не дождался. Мой путь из детскогодома привел меня прямиком в Дом Орсини, и сейчас я бы уже не желал себе другойсудьбы. Но дочери Ривас повезло в этом плане больше: она вообще не узнала, чтотакое приют для сирот. По информации, которую нарыл Данте, ее почти сразу послепохищения отдали в приемную семью, которой пришлось несколько лет постояннопереезжать с места на место под неусыпным контролем мексиканского картеля.

— Если я кого и ненавижу во всейэтой ситуации, то только себя, — еще раз горько усмехнулась Ривас, вновьотворачиваясь к окну. — И мужа, наверное.

— Он мертв, ты знаешь? — решилпрояснить и этот вопрос.

Валерия кивнула.

— Догадывалась. Мексиканцы его неотпустили бы. Точно так же, как вы никогда не отпустите меня.

В лучших традициях Беатрис Орсинимне захотелось закатить глаза. В словах Ривас было слишком многонеобоснованного трагизма. Да, она работала на Семью Орсини. Да, ей приходилосьлатать наших парней и помалкивать о том, сколько пуль и сколько ножевых раненийона при этом сосчитала. Но мы, в отличие от тех же мексиканцев, не просили ееубивать. Мы давали ей полную свободу в профессиональной деятельности, мыплатили ей огромные бабки. Зато давали защиту от всяких уродов. Да она былапрактически королевой в клинике со своим местом главврача!

Как по мне, условия для жизни иработы были практически идеальными. Но Ривас который год продолжала упорножаловаться. Ненавязчиво, намеками, но продолжала.

— Зато именно мы нашли твою дочь,которую ты отчаялась найти много лет назад, — резонно заметил я. — Согласись,достойная плата за твой рабский труд.

Валерия ожидаемо промолчала,порадовав меня еще парой минут приятной тишины.

— Как ты думаешь, она меняпомнит?

Впервые за время дороги… нет,впервые за все время нашего знакомства голос Ривас звучал глухо и… неуверенно,демонстрируя то, что эта женщина не показывала никогда: слабость.

Не скажу, что мне стало ее жаль,но некоторым сочувствием я проникся. Как-никак, речь шла о ее дочери, которуюВалерия, какой бы матерью она не была, она любила.

— Я не знаю, — честно призналсяя, сверяясь с навигатором. Гринвилл я изучил вдоль и поперек, но недостаточно,чтобы найти забегаловку «У Гарри» без карты. — У меня нет детей, чтобыпонимать, насколько они в состоянии запомнить что-то в четыре года.

Ривас кивнула. Вряд ли мои словаеё успокоили, но больше вопросов не последовало, и до места назначения мыдоехали в тишине.

Гринвилл встретил нас сумерками изапахом жареного мяса, доносившимся откуда-то из открытых окон. Тихий городишко– из тех, где все друг друга знают и где моя машина смотрелась как акула ваквариуме с золотыми рыбками.

Я припарковался прямо у входа вбар – неприметное заведение с мигающей неоновой вывеской, – привычно отметив,как машина сопровождения остановилась чуть позади. Охрана – требование Орсини.Правда, он пытался мне втюхать Кустоди, но от них я отмахнулся. Личная гвардиядона пусть при доне и остается, а мне если и нужна была компания, то немногоиного рода.

Я заглушил двигатель и повернулсяк Ривас. Она не торопилась покидать салон.

— А как же требования«побыстрее»? — не удержался.

Валерия наградила меня недовольнымвзглядом, на дне которого отчетливо читалась растерянность. И все же, вскинуввверх нос, Ривас выбралась на улицу, прихватив свою сумку.

Я пошел следом. Не потому, чтомне было интересно, что это там за Ривас-младшая. Потому что должен был удостовериться,что Ривас-старшая после этой встречи останется в состоянии выполнятьвозложенные на нее обязанности. Ей, как-никак, еще физиотерапию Трис отменять.И штифты с пластинами из ее тела доставать.

Я раскрыл дверь, пропускаяспутницу вперед. Вывеска над входом снова натолкнула меня на мысли, что где-тоназвание мне уже встречалось. Последние три дня я был уверен, что просто был вэтом баре, когда разыскивал Анастасию, но сейчас, входя внутрь, я понимал, чтопомещение мне незнакомо.

Взгляд привычно заскользил пообстановке, отмечая детали: запасной вход слева, три окна с видом на парковку,пара подозрительных компаний в дальнем углу. Ничего необычного. Типичнаязабегаловка маленького города, пропахшая дешевым пивом и жареным луком.

А потом что-то заставило меняостановиться.

Не звук. Не движение. Что-тодругое – древнее, инстинктивное, как у хищника, почуявшего знакомую добычу.

Мой взгляд нашел ее раньше, чем яосознал, что именно искал.

Она стояла между столами –тонкая, словно тростинка, которую вот-вот переломит ветер. Невысокая, макушкоймне едва до подбородка. Поднос в руках. Форма официантки. И эти глаза...

Господи, эти глаза.

Я видел много глаз в своей жизни.Глаза, полные ненависти. Глаза, молящие о пощаде. Пустые глаза мертвецов. Нотаких – никогда. Огромные, как у испуганной лани, с радужкой цвета молочногошоколада. И в них – страх. Не обычный страх, а тот самый, первобытный,животный, от которого кровь стынет в жилах.

Я узнал этот страх.

Я сам его туда вложил – тримесяца назад, в вонючем переулке, пропахшем кровью и порохом.

Время растянулось, как патока. Явидел, как расширялись девичьи зрачки, как белели костяшки пальцев на подносе,как губы приоткрывались в беззвучном крике. Видел, как она узнавала меня – мойкостюм, мое лицо, мой запах, наверное. Тот самый лимонный парфюм, который яношу годами и который она, судя по всему, запомнила до конца своих дней.

Грохот.

Поднос выскользнул из ее пальцев,бокалы разлетелись по полу золотистыми брызгами. Звон стекла разрезал гул бара,но я едва его услышал. Все мое внимание было приковано к ней – к этой маленькойофициантке, которая смотрела на меня так, словно я был самой смертью, явившейсяпо ее душу.

И, возможно, она была права.

Хреново. Очень хреново.

Я отпустил ее тогда. Приказалзабыть. Надеялся, что она окажется достаточно умной, чтобы похоронить ту ночь всамых глубоких закоулках памяти. Но ее глаза говорили об обратном — она помнилавсе. Каждую секунду. Каждый выстрел. Каждое мое слово.

Свидетель, который не забыл – этопроблема. А проблемы я решал одним способом.

Что-то неприятно кольнуло вгруди. Жаль. Неплохая девчонка. В больнице, кажется, работала – я помнил биркуна ее куртке. Студентка-медик с двумя работами и усталыми глазами. Из тех, ктопашет, чтобы выжить, а не чтобы разбогатеть.

Я шагнул вперед, и онаотшатнулась, вцепившись в край ближайшего стола. Побелевшие губы. Прерывистоедыхание. Она была в шаге от обморока или от того, чтобы броситься бежать.

И тут я наткнулся на Валерию.

Ривас стояла как вкопанная, не отойдяот порога пары шагов. Ее взгляд был прикован к той же девчонке – но совсемдругой. Не профессиональный, не оценивающий. В нем было что-то... сломанное.Что-то голодное и отчаянное, как у человека, который много лет блуждал впустыне и наконец увидел воду.

Шестеренки в моей головезаскрежетали, набирая обороты.

Бар «У Гарри». Официантка.Студентка-медик.

Алисия Ривас. Гринвилл. Бар «УГарри».

Нет.

Нет, нет, нет.

— Алисия... — едва различимыйголос Валерии, надтреснутый, как старое стекло. Она произнесла это имя так,словно оно было молитвой. Словно боялась, что если скажет громче – наваждениерассеется.

Мир вокруг меня на секунду замер.

А потом рухнул к чертовой матери.

Я чуть не грохнул дочку Ривас.

Причем дважды.

В переулке, когда она сталаслучайной свидетельницей. И сейчас, когда я уже прикидывал, как буду «подчищатьхвосты».

Я медленно выдохнул, чувствуя,как напряжение стягивало плечи. Кобура под пиджаком потяжелела на пару килограммов.

Вот же дерьмо.

Судьба определенно имела на меня зуб. Или чувствоюмора – черное, как моя душа.

Глава 7. Вайлет

Костюм оплатил все, что яразбила.

Эта мысль крутилась в голове какзаевшая пластинка. Он заплатил за мою ошибку. За мой страх. За то, что я несмогла сдержаться, увидев его лицо. И почему-то это волновало меня куда больше,чем женщина, сидящая напротив и называющая себя моей матерью.

Моя мать.

Слова отскакивали от стенчерепушки, как горох от стены. Не цеплялись. Не находили отклика. Потому чтомоя мать – это та, что сейчас дома, у папиной постели, меняла ему повязки иуговаривала выпить хоть глоток воды. Та, что продала свою машину, чтобы оплатитьмне учебу. Та, что каждое утро оставляла в холодильнике бутерброд, зная, что яего не съем, потому что некогда.

А эта… эта женщина с усталымиглазами и дрожащими руками была просто фотографией.

Я ее помнила. Не какие-товоспоминания о счастливом детстве или что-то подобное. Нет. Я помнила ее изображениев кулоне, который мама и папа подарили мне после окончания школы – тогда я иузнала, что мои родители на самом деле приемные. Не скажу, что меня этошокировало: в конце концов, я не слепая, и прекрасно видела, что у нас с нимисовершенно никакого внешнего сходства: они оба – блондины, я – темненькая. Иростом высокие, в то время как я почти коротышка. Поэтому я скорее получилаподтверждение своим мыслям, чем открыла для себя Америку.

А теперь та самая женщина сфотографии сидела напротив меня, правда, значительно постаревшая. Больше морщинв уголках глаз и губ, поблекшие, но все еще черные волосы. Смуглая кожа.Сходство, как говорится, на лицо: я словно смотрелась в зеркало, котороеувеличивало возраст лет на сорок. И видела себя.

В общем, тест ДНК делать нужды небыло.

Она представилась Валерией испросила, можем ли мы где-то побеседовать. Я собиралась отказать, особеннокогда на шум выскочил недовольный Гарри. Но… Костюм перехватил его первым. Итеперь мы сидели в дальнем углу бара, а за соседним столиком с чашкой кофеустроился мой ночной кошмар.

Он не сводил с меня глаз. И ячестно пыталась смотреть на мать, а не коситься в его сторону.

Но это было сложно. Его взглядпронзал меня, словно тысячи молний за раз. И каждая из них что-то во мнеубивала.

Клянусь, я бы предпочла умеретьот тихого «пух»: это было хотя бы быстро.

— Я, наверное, должнаобъясниться, — произнесла Валерия, переплетая пальцы на столе.

Я понимала, что она волновалась:это было видно по тому, как она все время пыталась занять чем-то руки. К кофе,которое стояло перед ней, она даже не притронулась.

Я же оставалась совершенноспокойной, если не считать страха. Он с легкостью убивал все другие эмоции,превращая меня в ледяную статую, которая только внешне выглядела живой. За этоя могла бы сказать ему спасибо – по крайней мере, не пришлось разрываться междузлостью, обидой и каким-то странным, предательским любопытством.

Когда-то я думала о том, чтобы найтибиологических родителей. Наверное, эта мысль посещала всех приемных детей. Ядаже представляла, как найму частного детектива, чтобы он изучил мою биографию,раздобыл данные о моем рождении, а уже по ним вычислил настоящих маму и папу.

Но вскоре после этого я поступилав колледж, затем отец сломал ногу, после – моя медшкола и его болезнь… и сталововсе не до людей, которые меня оставили.

Еще полчаса назад я бы сказала,что мне были бы интересны объяснения матери, которая от меня отказалась. Носейчас… сейчас меня больше волновало, почему Валерия явилась в компанииЧеловека в Костюме.

Как они связаны? Чем оназанимается, раз водит дружбу с бандитом? Или это вовсе не дружба? Может…любовь?

От этой мысли меня передернуло.Нет. Слишком большая разница в возрасте. Хотя кого это когда останавливало?

— Тебя похитили, когда тебе былочетыре года, три месяца и двадцать один день, — продолжила Валерия, и язаставила себя сосредоточиться на ее словах. — Это было не похищение с целью выкупа– иначе я бы продала душу, чтобы вернуть тебя домой. Но люди, которые этосделали… им не нужны были деньги. Тебя выкрали, чтобы надавить на меня и моегомужа.

Она замолчала, ожидая какой-тореакции. Вопросов. Слез. Объятий, может быть.

Я молчала.

Не потому, что мне было нечегосказать. Внутри меня бушевала буря вопросов, обвинений, криков. Но все слова застревалигде-то в горле, запертые страхом и усталостью, словно путь им преграждала пробка,которая не давала вырваться наружу ни единому звуку. И еще – я не знала, чточувствовать. Злость? Обиду? Радость от встречи с матерью, которую никогда не видела?Или все это сразу, смешанное в один коктейль из противоречий, которые отравлялидушу?

Ничего. Я не чувствовала ничего,кроме тупого оцепенения. Эмоциональной анестезии, которая защищала меня отболи, но одновременно лишала способности реагировать нормально, по-человечески.

И взгляд Костюма на своемзатылке. Его я ощущала предельно четко, как если бы он прижимал к моей головедуло своего пистолета, который, я не сомневалась, прятал под полами своегодорогого, неподходящего этому месту пиджака.

— Мой муж… твой отец, — Валериязапнулась на этих словах, — работал на плохих людей. Когда он попытался уйти,они забрали тебя. И заставили меня делать… вещи. Страшные вещи.

Ее голос дрогнул. Я заметила, какона сжала пальцы еще крепче, до белых костяшек, совсем как я сама пару минутназад, когда держала тот злосчастный поднос.

— Какие вещи? — спросила я, исобственный голос показался мне хриплым и далеким. Не-моим.

Валерия бросила быстрый взгляд всторону Костюма. Я рефлекторно обернулась, чтобы заметить, как тот едва заметнокачнул головой.

И тут же его глаза сверкнули вмою сторону.

Я поняла, что его запрет касалсяне только моей биологической матери.

Она на мой вопрос так и неответила.

Ясно. Имелись темы, которыенельзя обсуждать при посторонних. Или при таких, как я – случайных свидетелях,которых по какой-то причине оставили в живых.

— Я работала на них, — тихопроизнесла Валерия. — Много лет. За обещание, что тебя вернут. Но каждый размне предоставляли только крохи информации: фотографии, видеозаписи, твоирисунки. Но я не знала, где ты и с кем. И не представляла, как мне тебявернуть.

В ее глазах блеснули слезы.Настоящие, не наигранные. Я видела достаточно людей в больнице, чтобы отличитьодно от другого.

Но даже это не пробило мою броню.

— А потом? — я откинулась наспинку стула, скрещивая руки на груди. Защитный жест. Глупый, наверное,учитывая, что от пули он не спасет. Но хоть какая-то иллюзия контроля.

— Потом я… отчаялась, — тихо,едва различимо произнесла Валерия, глядя куда-то в стол. Она прятала глаза, ноя понимала, что ей стыдно. — Собрала вещи и сбежала, чтобы вырваться из тойчерноты, в которую меня затянули. Думала, что наконец-то смогу жить, не озираясьпо сторонам, но...

Желание обернуться прямо сейчасбыло таким сильным, что я с трудом в себе его подавила. В истории Валериинаходилось столько соприкосновений с моей, что я невольно начинала задумыватьсяо проклятье. Родовом.

— Но по факту просто сменилахозяев, — усмехнулась моя биологическая мать.

— На него? — я кивнула в сторонуКостюма, и оборачиваться мне перехотелось.

Теперь понятно, какие отношенияхих связывали. Вовсе не любовные. Но, кажется, не менее крепкие.

Валерия снова замялась, бросаябыстрые взгляды на мужчину за моей спиной.

— Его босс нашел информацию отебе. И… отправил нас сюда.

Нас. Не ее одну. Ее – и убийцу вкачестве эскорта. Либо Валерия была очень важной персоной, либо очень опасной.Либо и то, и другое.

— Вы работаете на бандитов, — этоне было вопросом.

Мать – надо же, как странно дажемысленно называть ее так – опустила глаза. Она не подтверждала, но и неотрицала моих слов.

— Я врач. Работаю в частнойклинике. И да, мои… работодатели – не самые законопослушные люди. Но у меня небыло выбора.

— Выбор есть всегда, — тиховозразила я, вспоминая слова отца. Приемного отца. Настоящего.

— Не когда речь идет о жизнитвоего ребенка.

Мы уставились друг на друга.Кажется, впервые за весь разговор.