Фиалка для Кардинала

— Тем более, — с еще болееядовитой улыбкой добавил Орсини до того, как я успел согласиться, — Девчонка вГринвилле. А ты там и так уже всех знаешь.

Я снова вернулся к бумагам,изучая их внимательнее. Приемные родители, данные из школьного аттестата, колледжа,медицинской школы.

— Будущий врач? — удивился я.Даже несмотря на то, что девчонка не знала своей биологической матери, она всеравно пошла по ее следам.

Забавная наследственность.

Орсини не ответил. Я мелькомпробежался по оставшейся информации. Тут было все: место жительства, работы,подработки – бар «У Гарри». Что-то шевельнулось на подкорке, знакомое,связанное с этим названием, но я отмахнулся. За последние недели где только мнене пришлось побывать. Бары – это еще не самое отстойное место.

— Целое досье, и ни однойфотографии? — закончив с бумагами, я отложил их обратно на столешницу.

— Фотки есть, — не разочаровалменя Данте. — Но я не собираюсь упрощать Ривас жизнь. Отвезешь ее к дочери –место и время выбери сам. А дальше путь полагается на свой материнский инстинктили что у нее там.

Понятно. Благодарностьблагодарностью, а маленькая месть за дрянной характер – это вполне в духеСтального Дона.

— Знаешь, когда ты наматывалсопли на кулак в подвале, избивая битой несчастных китайцев, ты нравился мнебольше. — Я поднялся, поправляя пиджак, и подхватил папку с данными на младшуюРивас. — В хорошем настроении ты стал слишком… стальным.

Я, конечно, лукавил – дни, когдаДанте упивался своим чувством вины, пока Трис помирала без него в своейкомнате, были даже хуже тех, когда жизнь Тени висела на волоске. Но если ужСтальной Дон позволял себе стебаться надо мной, кто я такой, чтобы не ответитьему тем же?

— Счастливый брак, — поделилсясекретом своей вечной улыбки Орсини, откладывая ручку на стол. — Рекомендую.Только выбирай такую жену, которая не сможет отрезать тебе яйца в порыве гнева.

Я усмехнулся. Скажи мне кто ещегод назад, что Данте Орсини будет радоваться браку, и я бы пустил несчастномусумасшедшему пулю в лоб. А сейчас смотрите-ка: сидит, лыбится, татуировкой напальце красуется.

Не дай боже когда-нибудьвписаться в такую же кабалу. Я не собирался ни жениться, ни детей заводить.

— Если доведешь свою жену допорыва гнева, яйца тебе отрежу я, — для профилактики напомнил я Орсини, хотяпрекрасно понимал, что этого никогда не произойдет. Данте скорее весь мирразнесет к чертям, чем еще раз подставится под недовольство своей Тени. —Кстати, где она?

Все радушное настроение с лицаДанте снесло моментально, и ответ мне больше не требовался.

— У нее физиотерапия, — буркнулСтальной Дон, возвращаясь взглядом к своему ноутбуку. — Она в зале.

— Удивительно, что ее врач до сихпор жив, — не смог отказать себе в очередном подколе, двигаясь к двери.

— Я убью его, как только онотменит свои занятия. Судя по тому, что Мейер их никак не отменит, он тоже этопонимает.

Я тихо хохотнул. А доктор-то не дурак. Жаль, его этоне спасет.

Глава 4. Марко

Трис действительно нашлась взале: сидела на велотренажере и яростно давила на педали. Лицо сосредоточенное,губы – плотно сжаты, на лбу блестел пот, грозный взгляд устремлен в стенунапротив.

У зеркал, на скамейке, сидел ееврач, Карл Мейер, и вносил какие-то данные в планшет. Рядом, прислоненная кстойке с гантелями, стояла трость.

— Новая? — уточнил я, подходяближе.

Мейер тут же вскинулся, Трис –даже не повернулась в мою сторону. Словно давно знала, что я – здесь.

— Орсини никак не избавится отпривычки дарить мне подарки каждый месяц.

Беатрис произнесла все это стаким неудовольствием в тоне, что даже ее врач сочувственно покачал головой. Ноя-то понимал: если бы ей не нравились эти жесты от мужа, Трис нашла бы миллионспособов его остановить.

Но ей нравились. Беатрис не нужнобыло об этом говорить, все и так было понятно, не только мне, но и самомуДанте. Поэтому он и дарил на годовщину их брака все эти милые, но крайнеопасные вещи.

— И какой подвох у этого подарка?— поинтересовался я, поднося трость Трис.

Мне не нравился ее взгляд ивнешний вид: она выглядела усталой, что довольно логично для тренировки. Носжатые губы, чуть прищуренные глаза, нахмуренные брови. Словно наша Тень непросто занималась, а занималась через… боль?

Она продолжала накручивать педалис видом, будто от этого зависела ее жизнь. Я невольно бросил взгляд на дисплей.

— Док, а это нормально, что уТрис тут подъем в гору на девятом уровне и пульс за сто шестьдесят?

Карие глаза сверкнули в меняяростным взором – я проигнорировал. Зато доктор мои слова – нет: он сразуподскочил на ноги и двинулся к тренажеру.

— Беатрис, мы же договаривались!— Мейер надвигался, как мрачная туча, но этого было недостаточно, чтобынапугать донну Орсини. Она лишь закатила глаза и остановила программу, нодоказательства ее саботажа еще на пару минут останутся на экране. —Кардио-сессия, второй уровень, умеренная нагрузка! Ты хочешь остаться безколена?

В этом была вся Трис: онаненавидела чувствовать себя беспомощной, больной или бесполезной. Поэтомуготова была мучить себя (и всех остальных), лишь бы быстрее снова прийти в форму.

Реально думала, что теперьСтальной Дон позволит ей заниматься тем же, чем и раньше?

У меня для нее плохие новости.Очень, очень плохие.

— Мое колено в норме! —непримиримо ответила Беатрис и слезла с велосипеда, но, вопреки ее уверенности,тело думало иначе: Трис даже шагнуть не успела, лишь перенесла вес натравмированную ногу – и покачнулась. Я тут же подставил руку и придержал, необратив внимания на попытку выбраться.

— Будешь срывать терапию – я всерасскажу Данте, — пригрозил я, силой всучив трость донне Орсини в руки.

Зря. Уже через секунду Трисвыдергивала скрытый клинок и приставляла его к моему горлу.

— Не раньше, чем я тебя прирежу,Марко.

Я даже не удивился. Не мог же СтальнойДон подарить своей жене трость без сюрприза?

— Один-один, мелкая, — усмехнулсяя и поднял руки, отступая на шаг назад.

Трис ненавидела чувствовать себя немощной.Я ненавидел, когда она страдала. Мы оба это знали, поэтому относились кпереживаниям друг друга с взаимным пониманием, то есть делали вид, что незамечали их.

Жалость не нужна была нам обоим.Поддержка – и та не всегда.

— То-то же.

Беатрис вернула клинок воснование трости и оперлась на свой костыль. Мелькнувшее в ее глазах облегчениея заметил, хоть эта упертая донна и попыталась его скрыть.

Трис мне как сестра. С тех самыхпор, как мы выживали вместе в подвалах винодельни, а она, еще совсем малявка,бросилась на мою защиту. Или я первым попытался ее защитить? Уже и невспомнить. Но это чувство – признательности и доверия – осталось между наминавсегда.

У меня не было кровныхродственников, но всегда была Беатрис – девчонка, ради которой я убью, нераздумывая. И я точно знал, что для меня она сделает то же самое.

— У тебя листочки сыпятся, умник,— кивнула мне под ноги донна Орсини, отмахиваясь от нотаций врача.

— Твою мать!

Бумаги из папки, которую я держалвсе это время подмышкой не той стороной, действительно по одной падали на пол.На секунду я даже почувствовал себя идиотом.

— Я бы помогла, но колено, самзнаешь, — издевалась где-то в стороне Трис, поглядывая на меня с наглойухмылкой.

Стерва, конечно. Надо ей меньшеобщаться с Лучией, но, боюсь, это уже ничего не исправит.

— Вам с Данте лишь быпоиздеваться надо мной, — устало выдохнул я, пряча кусочки. — Никакой заботы.

— Ты первый это начал, — пожалаплечами Беатрис и, едва заметно прихрамывая, двинулась на выход. — На сегоднязакончили. И если хоть кто-то проговорится моему мужу, в моей коллекциискальпов станет одним экспонатом больше.

Доктор Мейер лишь успел крикнутьей в спину, чтобы приложила лед к колену, но никаких гарантий, что Трис этовыполнит, ни у кого из нас не было.

Пришлось идти проверять. Заодно илекцию проводить.

— Иногда мне кажется, что тебеслишком понравилось валяться в постели обездвиженной куклой, — ворчал я,подстраиваясь под неторопливый шаг Трис.

К нашемувсеобщему счастью, путьона держала на кухню.

— Мне не нравится, что меня вовсем ограничивают, — под стать мне ворчала и Тень. — Я прекрасно знаювозможности своего тела, Марко. И я не собираюсь надрываться в том, что мнесовершенно точно по силам.

— Твой врач так не считает, —весомо заметил я.

— Мой врач – ссыкло! — Трис дажезамерла посреди коридора, оборачиваясь ко мне. Слышал или нет ее Мейер, ей былосовершенно плевать: кажется, вся эта терапия давно перестала приносить доннеОрсини наслаждение. — Не знаю, чем именно Данте его запугал, но Карл трясетсянадо мной, как над фарфоровой статуэткой! Ты хоть представляешь, как меня этобесит?

О, я вполне мог себе представить.Но говорил о другом:

— Так поговори с мужем. Он этоначал, ему и заканчивать.

Трис закатила глаза и двинуласьдальше.

— Данте не отменит физиотерапию,пока ему не разрешит Ривас, а та ничего не скажет, если не получит заключениеот Мейера. А он, как мы выяснили, считает, что мое колено все еще в зоне риска.

— Думаю, очень скоро Ривас будет,чем заняться помимо ваших семейных разборок, — усмехнулся я, припоминаясодержимое папки. — Так что сможешь продавить свою позицию. А если при этомскажешь, что Карл тебе не нравится – возможно, даже сохранишь ему жизнь.

До самой кухни Трис молчала. Однимкивком поздоровалась с Лаурой, вечной экономкой этого дома, и достала изморозилки пакет со льдом – теперь для нее там всегда имелся запас. Беатрисопустилась на стул у кухонного островка, а я подвинул ей другой и помогзакинуть на него больную ногу.

— Я бы и сама справилась, —возмущалась Тень.

— Даже не сомневаюсь, — отзывалсяя, водружая холодный пакет на пострадавшее колено. Документы при этом отложилна стол.

— Это про дочь Ривас? — тут жепротянула к ним свои проворные руки Беатрис. Я не успел спросить, с чего онаэто взяла, как донна Орсини сама ответила: — Видела фамилию, когда ты листыподбирал.

Разумеется, она видела. У нее женога больная, а не голова. И выводы Трис тоже умела делать.

— Данте решил тебя отправитьпорадовать нашу докторшу? — спросила она, без особого энтузиазма переворачиваялисты.

Значит, Орсини ей уже всерассказывал. И наверняка показывал.

— Это, скорее, наказание, —печально выдохнул я, раздобыв стул и для себя. Тут же перед нами Лаурапоставила две чашки кофе. Поблагодарил ее улыбкой. — Мои поиски Анастасии сновазашли в тупик.

Трис сочувственно выдохнула исделала глоток.

— Может, тебе стоит перестатьискать мать, а попытаться найти ребенка? — спустя пару минут уютного кофепитияпроизнесла она.

— Думаешь, найти младенца,который не оставляет следов, проще? — усмехнулся я. — Она не рожала в больнице,Трис, это я проверил. Ни в городской, ни в частной. Ее ребенок, даже если онродился живым, – призрак еще больший, чем она.

На роды я делал отдельную ставку– это ведь большой фактор риска. Но Воронцова оказалась достаточно умна, чтобыне светить свою или чужую страховку. Зато меня теперь знают во всех клиникахближайших городов. Так себе достижение, если честно.

— Но младенцы требуют особенногоухода, — задумавшись, выдала Трис. — Подгузники, смеси, присыпки. А это всеточно надо где-то покупать.

— Предлагаешь мне проверить всесупермаркеты? — удивился я. Не потому, что это невозможно – на самом деле,деньги решали такие незначительные сложности на раз. Потому, что этоколоссальное количество времени.

— Ты бы пошел в супермаркет скучей камер, если бы скрывался от мафии? — усмехнулась Трис. — Нет, тебе нужнымаленькие магазинчики или аптеки в спальных районах. Или неподалеку от них,если Барби прячется где-то в гетто. Таких ведь уже меньше, не правда ли?

— В таких обычно нет камер, —задумчиво выдал я, оценивая такой подход со всех сторон.

— Зато там ограниченноеколичество продавцов, — не сдавалась Тень. — И они точно знают наизусть всехсвоих постоянных клиентов.

Черт. А ведь это и правда мысль.

— Возможно, ты права, — протянуля, отпивая кофе. Кажется, в мрачном тоннеле семейства Воронцовых забрезжил светнадежды.

Такая проверка, конечно, все ещезаймет много времени. Но это явно проще, чем сверять записи с городских камерза последние восемь месяцев.

— Обращайся, — великодушноразрешила мне Трис. Кофе и лед значительно улучшили ей настроение. — Но имей ввиду, следующий совет будет платным.

Она поправила листы и прикрылапапку, придвигая ее ко мне кончиками пальцев.

— Когда поедешь?

Я пожал плечами.

— Без понятия. Надо сначалаизучить график этой… — я бросил взгляд на приклеенный ярлык, — Алисии. Потомобрадовать Ривас и состыковаться с ней.

Трис кивнула.

— На затягивай, — она опрокинулав себя остатки из чашки, откинула пакет со льдом на стол и чуть корявоподнялась на ноги. — Если Валерия поймет, что о месторасположении ее дочери тызнал, и ничего ей не сказал, она возненавидит тебя даже больше, чем Данте.

— Не велика потеря, онаненавидела меня и до этого. Как и всех нас.

— Кроме меня, — не оборачиваясь,усмехнулась Беатрис. — Я – ее любимый пациент.

— Может, стоит ей рассказать протвой сегодняшний фокус на тренировке? — я сделал вид, будто всерьез об этомзадумался.

— Не рой другому яму, Марко, —Трис все-таки замерла в дверях и поймала мой взгляд. А после улыбнулась: хищно,опасно. Как она любила. — Или я сама тебя в нее столкну.

Показав мне средний палец, доннаОрсини скрылась в коридоре, отбивая своей тростью тихий ритм по мраморнымполам. Стерва, конечно. Но такой она нравилась мне даже больше.

После всего, через что ейпришлось пройти, Трис наконец-то оживала, и это делало меня счастливым.

Я вернулся взглядом к несчастнойпапке. Алисия Ривас. Мне совсем не было до нее дела, но Беатрис и тут оказаласьправа: чем дольше я буду тянуть, чем больше негатива потом придется вытерпетьот ведьмы Валерии. Поэтому я притянул к себе листы и углубился в чтение, покаЛаура без напоминаний доливала в мою чашку новую порцию кофе.

Надо найти удачное время дляпоездки в Гринвилл, чтобы она не ломала все мои планы.

Но, кажется, этот визит мои планыне просто поломает, а разнесет напрочь.

И зачем я только согласился?

Глава 5. Вайлет

Мысль о том, что я не вывожутакой график, появлялась каждый раз, когда после ночной смены в больнице мнеприходилось тащиться на работу в бар.

Второй курс медицинской школы недолжен подразумевать под собой подобную практику. В идеальном мирестудент-медик должен просыпаться утром, идти на лекции, учиться, практиковатьсяв клинике в рамках учебной программы, а вечера проводить за учебниками или вкругу друзей. Но я жила не в идеальном мире. Я жила в мире, где счет заантибиотики мог стоить больше, чем месячная зарплата моей мамы, а каждаяпросроченная таблетка для отца отдаляла надежду на его выздоровление.

В нашей городской больнице вечноне хватало рук, поэтому мне с легкостью доверяли работу младшего помощника –летом наш главврач даже «нарисовал» мне диплом о прохождении курсов медсестер,чтобы проверка не докопалась. Нет, сами курсы я тоже прошла – прослушала,вызубрила, сдала все экзамены. Но вместо положенного года завершила их занесчастные шесть месяцев, вгрызаясь в учебники по ночам после смен, жертвуясном и отдыхом, лишь бы войти в штат.

Официальная должностьподразумевала больший оклад. А для нашей семьи это не просто важно. Этокритично. Это разница между жизнью и смертью. Между надеждой и отчаянием.

Лет пять назад папа поскользнулсяна подъездной дорожке, выходя из машины, и сломал ногу. Казалась бы, какаяерунда – перелом? Пара недель в ортезе, курс физиотерапии, и жизнь снова пошласвоим чередом. Он даже шутил, что зато теперь есть официальная причина, чтобыне выносить мусор.

Тогда мы еще не знали, что врач,ставивший штифты, занес в кость инфекцию.

Остеомиелит дал о себе знатьвнезапно три года назад: я тогда как раз доучивалась в колледже и грезиламедшколой. Упавшая стремянка задела ногу отца, микротрещина, кровоизлияние – идремлющая до поры инфекция проснулась, вырвалась наружу, как зверь из клетки.Бактерии было не остановить.

Сначала папа отмахивался,говорил, что ничего серьезного. Мужская привычка не жаловаться, не показыватьслабость. Он терпел боль, хромал, но продолжал ходить на работу. А когда уже несмог встать с кровати без посторонней помощи, когда каждое движение вызывалотакие спазмы боли, что он терял сознание, для щадящего лечения было уже поздно.

Теперь любое движение причинялоотцу невыносимую боль. Даже простой поворот в постели, попытка сесть, выпитьводы – все это превращалось в пытку. Обезболивающие не справлялись. Сначалапомогали, потом эффект ослабевал, и дозы приходилось увеличивать, пока врачи неначали предупреждать о риске зависимости, о побочных эффектах, которые могутубить быстрее самой болезни.

Надежда была только на курсыинъекционных антибиотиков, сильных, дорогих, которые страховка не покрывала.Плюс побочки, которые нужно было мониторить и пресекать заранее, поэтому куколам добавлялись еще и горы различных таблеток: для поддержки печени, дляпочек, для сердца, витамины, добавки. Целый арсенал фармацевтики, каждаяупаковка которой стоила как полноценный обед для всей семьи.

Все врачи, к которым мы смоглипопасть на прием, пожимали плечами и говорили одно и то же: нужно ждать.Организм или сам справится с инфекцией, или… Они не договаривали. Но мыпонимали. Или папа останется без ноги. Или… умрет.

На ампутацию мы не были согласны.Папа, который всю жизнь был активным, независимым, сильным, не мог согласитьсяна то, чтобы стать инвалидом, обузой, которую нужно возить в коляске. А мы… мыне могли позволить ему принять такое решение. Поэтому приходилосьвыкручиваться, вкалывать за каждый цент, чтобы дать организму то самое время,которого ему так не хватало.

Мама почти все время проводиларядом с отцом, отказываясь от всего: от работы, от друзей, от собственнойжизни. Ему было сложно обслуживать себя самостоятельно, и она стала его руками,его ногами, его силой. Ухаживала, кормила, меняла повязки, делала уколы.Терпела его вспышки боли и отчаяния, когда он кричал, что не хочет большемучиться, что проще умереть. Она держалась, потому что нужно было. Потому чтолюбила. Потому что не могла иначе.

Нам удалось выбить пособие длянего, но это жалкие крохи в суммах, в которые нам обходились лекарства. Мыпродали машину, опустошили сбережения, отложенные на мою учебу – всю копилку,которую мама собирала годами, чтобы исполнить мою мечту стать врачом.

И когда стало ясно, что этогонедостаточно, что счет в аптеке растет быстрее, чем наши доходы, я нашла себеработу.

Сначала, как и всякая идеалистка,я сунулась в больницу, думая, что там, среди врачей, найду понимание и помощь.Мне повезло: студентку первого курса взяли на неофициальную должность«принеси-подай». Я бегала по коридорам, разносила анализы, заполняла историиболезни, убирала, помогала медсестрам. Работала за копейки, получая зарплату вконверте, потому что официально меня нельзя было принимать без документов. Ноочень скоро стало ясно, что эти крохи нас не спасут.

Тогда мне предложили вариант скурсами для медсестер – официальная должность, официальная зарплата, пусть ималенькая, но стабильная. Я согласилась, не раздумывая. Шесть месяцев адскойучебы параллельно с основными курсами, ночные зубрежки, бесконечная практика. Ядумала, что справимся. Что теперь будет легче.

Но после первых осложнений впапином анамнезе, когда инфекция начала подбираться к суставу и врачизаговорили о необходимости более сильных, более дорогих препаратов, стало ясно:даже официальной зарплаты медсестры недостаточно. Пришлось искать другие варианты.

Так я и оказалась в баре «УГарри». Однокурсница – Эми – привела. Здесь спокойно относились кработникам-студентам, шли навстречу при составлении графика, а еще оставляли чаевыев полном размере. Никаких отчислений в «общий котел», никаких поборов. Все, чтоклиент оставил, – твое.

Идеальный вариант – если бы нетакой выматывающий.

Но я справлялась. Правдасправлялась! Я держалась, работала, училась, ухаживала за отцом, поддерживаламаму. Жила на автопилоте, но жила. Функционировала. Выживала.

Пока не случилась та встреча впереулке…

Теперь я вздрагивала от любогогромкого звука: разбитой посуды, визга шин, хлопка двери, даже громкого смеха.В каждом из них мне чудился тот тихий, почти неслышный «пух», который отнималжизни. Инстинкт выживания, доведенный до абсурда, превратил меня в параноика,который видел опасность в каждом теневом силуэте, в каждом незнакомом лице, вкаждой темной машине.

За каждым звуком, за каждымуглом, за каждой закрытой дверью я ждала появления Человека в Костюме.

Но он не приходил.

Первые недели было особеннотяжело. Мои и без того короткие перерывы на сон, которые я выкраивала междуработой в больнице, лекциями и сменой в баре, сократились до критическогоминимума из-за постоянных кошмаров. В них Костюм стрелял в меня, в них я умираламедленно и мучительно, в них я видела, как мои родители получали известие омоей смерти, и папа умирал от горя, не выдержав еще одного удара судьбы.

При выходе на улицу я постояннооглядывалась, вжимала голову в плечи, как будто пыталась сделать себя меньше,незаметнее. Всматривалась в проезжающие мимо машины, особенно – большие черныеджипы: почему-то мне казалось, что бандиты если и ездили по Гринвиллу, тотолько на таких. Роскошных, грозных, как бронированные крепости на колесах.

Я дергалась, как припадочная,если кто-то тихо подходил ко мне со спины или неожиданно клал руку на плечо.Коллеги начали замечать, друзья спрашивали, все ли в порядке. Я отмахивалась,говорила, что просто устала, что все в порядке, что просто стресс от учебы иработы.

Со временем стало лучше, конечно.Острые приступы паники стали реже, кошмары – менее яркими, навязчивые мысли –менее навязчивыми. Но это чувство – тотального, всепоглощающего страха – так ине ушло окончательно. Оно запряталось куда-то в темный, дальний уголок души,как опасный вирус, который не проявлял симптомов, но заражал организм изнутри,медленно, незаметно, но верно.

Оно отравляло все моесуществование. Я смеялась над шутками друзей, радовалась августовскому солнцу,успешным дням в больнице или спокойным дежурствам, улыбке отца или блинчикаммамы. Но это мерзкое, липкое, противное ощущение притаившейся за спинойопасности, дышащей в затылок, омрачало каждый миг даже самого маленькогосчастья.

Это было еще одной причиной, покоторой я все чаще ловила себя на мысли, что не вывезу. Что этот груз – болезниотца, финансовые проблемы, постоянная усталость, страх смерти – слишком тяжел.Что я вот-вот сломаюсь, рухну, перестану держаться.

Мне нужен был перерыв. Пара дней,не больше, за время которых я смогла бы отоспаться хотя бы с десяти вечера довосьми утра, выдохнуть, перестать чувствовать, как каждый нерв напряжен допредела, смириться, что моя жизнь теперь такая – тяжелая, беспросветная,изматывающая, но все еще моя.

Но…

— Ви, не спать!

Киран пощелкал пальцами у меняперед носом, и я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова была тяжелой,словно налитой свинцом, а веки с трудом отдирались друг от друга, как будто ихсклеили супер-клеем. Бармен указал на поднос, где уже стояли три чашки с кофе ибокал пива.

— Шестой и седьмой столик,помнишь? — я кивнула, пряча зевок за ладошкой. — Уверена, что вытянешь? Может,возьмешь выходной?

Я отрицательно махнула головой инацепила на лицо дежурную улыбку.

— Сам знаешь, круче вечерних смен– только праздничные, — сообщила я парню, поднимая поднос.

— Если они не после ночногодежурства в больнице, — резонно заметил Киран.

Я не ответила. Что тут сказать?Виновна! Сегодня еще и ночь, как на зло, выдалась богатой на вызовы: три ДТП,два ножевых, один сердечный приступ. Приемный покой жужжал как улей, забитый доотказа, и я вместе с ним, потому что кого, как не студентов, отправлять братьанализы у пьяных, заполнять истории у тех, кто не может говорить, убирать кровьпосле операций, успокаивать истеричных родственников?

Обычно за время дежурстваудавалось поспать хотя бы пару часов урывками, в пустой палате или в комнатедля персонала. Но сегодня у меня вряд ли набралось и тридцать минут.

После – душ в больничнойраздевалке, ледяная вода, которая не смывала усталость, но хотя бы бодрила.Заехать домой, обменять медицинскую форму на обычную одежду, проглотить на ходубутерброд, который мама оставила в холодильнике. Отсидеть лекции в медшколе,делая вид, что слушала, что усваивала материал, а на самом деле просто держаласьв сознании, борясь с накатывающими волнами сонливости.

И вот я здесь. В баре «У Гарри»,где пахнет пивом, жареным мясом и дешевым парфюмом. Моя смена до одиннадцати, адальше… домой, несколько часов сна перед следующим днем, и все по кругу. Будемнадеяться, что я не вырублюсь на лавке в подсобке, как в прошлый раз, когдаГарри нашел меня спящей в три часа ночи, прижавшуюся к стопкам полотенец, как кподушке.