Фиалка для Кардинала

– Я хочу, чтобы ты отвез Ривас к дочери.

Я усмехнулся.

– И с каких пор я заделался в таксисты?

– С тех пор как не можешь найти мне русскую сучку.

Ауч. Это не укор, конечно, а откровенный подъеб, потому что Анастасию я ему действительно обещал преподнести на блюде. И если бы не глупое чувство вины за то, что я не держу собственное же слово, я бы отказался. А так…

– Тем более, – с еще более ядовитой улыбкой добавил Орсини до того, как я успел согласиться, – Девчонка в Гринвилле. А ты там и так уже всех знаешь.

Я снова вернулся к бумагам, изучая их внимательнее. Приемные родители, данные из школьного аттестата, колледжа, медицинской школы.

– Будущий врач? – удивился я. Даже несмотря на то, что девчонка не знала своей биологической матери, она все равно пошла по ее следам.

Забавная наследственность.

Орсини не ответил. Я мельком пробежался по оставшейся информации. Тут было все: место жительства, работы, подработки – бар «У Гарри». Что-то шевельнулось на подкорке, знакомое, связанное с этим названием, но я отмахнулся. За последние недели где только мне не пришлось побывать. Бары – это еще не самое отстойное место.

– Целое досье, и ни одной фотографии? – закончив с бумагами, я отложил их обратно на столешницу.

– Фотки есть, – не разочаровал меня Данте. – Но я не собираюсь упрощать Ривас жизнь. Отвезешь ее к дочери – место и время выбери сам. А дальше путь полагается на свой материнский инстинкт или что у нее там.

Понятно. Благодарность благодарностью, а маленькая месть за дрянной характер – это вполне в духе Стального Дона.

– Знаешь, когда ты наматывал сопли на кулак в подвале, избивая битой несчастных китайцев, ты нравился мне больше. – Я поднялся, поправляя пиджак, и подхватил папку с данными на младшую Ривас. – В хорошем настроении ты стал слишком… стальным.

Я, конечно, лукавил – дни, когда Данте упивался своим чувством вины, пока Трис помирала без него в своей комнате, были даже хуже тех, когда жизнь Тени висела на волоске. Но если уж Стальной Дон позволял себе стебаться надо мной, кто я такой, чтобы не ответить ему тем же?

– Счастливый брак, – поделился секретом своей вечной улыбки Орсини, откладывая ручку на стол. – Рекомендую. Только выбирай такую жену, которая не сможет отрезать тебе яйца в порыве гнева.

Я усмехнулся. Скажи мне кто еще год назад, что Данте Орсини будет радоваться браку, и я бы пустил несчастному сумасшедшему пулю в лоб. А сейчас смотрите-ка: сидит, лыбится, татуировкой на пальце красуется.

Не дай боже когда-нибудь вписаться в такую же кабалу. Я не собирался ни жениться, ни детей заводить.

– Если доведешь свою жену до порыва гнева, яйца тебе отрежу я, – для профилактики напомнил я Орсини, хотя прекрасно понимал, что этого никогда не произойдет. Данте скорее весь мир разнесет к чертям, чем еще раз подставится под недовольство своей Тени. – Кстати, где она?

Все радушное настроение с лица Данте снесло моментально, и ответ мне больше не требовался.

– У нее физиотерапия, – буркнул Стальной Дон, возвращаясь взглядом к своему ноутбуку. – Она в зале.

– Удивительно, что ее врач до сих пор жив, – не смог отказать себе в очередном подколе, двигаясь к двери.

– Я убью его, как только он отменит свои занятия. Судя по тому, что Мейер их никак не отменит, он тоже это понимает.

Я тихо хохотнул. А доктор-то не дурак. Жаль, его это не спасет.

Глава 4. Марко

Трис действительно нашлась в зале: сидела на велотренажере и яростно давила на педали. Лицо сосредоточенное, губы – плотно сжаты, на лбу блестел пот, грозный взгляд устремлен в стену напротив.

У зеркал, на скамейке, сидел ее врач, Карл Мейер, и вносил какие-то данные в планшет. Рядом, прислоненная к стойке с гантелями, стояла трость.

– Новая? – уточнил я, подходя ближе.

Мейер тут же вскинулся, Трис – даже не повернулась в мою сторону. Словно давно знала, что я – здесь.

– Орсини никак не избавится от привычки дарить мне подарки каждый месяц.

Беатрис произнесла все это с таким неудовольствием в тоне, что даже ее врач сочувственно покачал головой. Но я-то понимал: если бы ей не нравились эти жесты от мужа, Трис нашла бы миллион способов его остановить.

Но ей нравились. Беатрис не нужно было об этом говорить, все и так было понятно, не только мне, но и самому Данте. Поэтому он и дарил на годовщину их брака все эти милые, но крайне опасные вещи.

– И какой подвох у этого подарка? – поинтересовался я, поднося трость Трис.

Мне не нравился ее взгляд и внешний вид: она выглядела усталой, что довольно логично для тренировки. Но сжатые губы, чуть прищуренные глаза, нахмуренные брови. Словно наша Тень не просто занималась, а занималась через… боль?

Она продолжала накручивать педали с видом, будто от этого зависела ее жизнь. Я невольно бросил взгляд на дисплей.

– Док, а это нормально, что у Трис тут подъем в гору на девятом уровне и пульс за сто шестьдесят?

Карие глаза сверкнули в меня яростным взором – я проигнорировал. Зато доктор мои слова – нет: он сразу подскочил на ноги и двинулся к тренажеру.

– Беатрис, мы же договаривались! – Мейер надвигался, как мрачная туча, но этого было недостаточно, чтобы напугать донну Орсини. Она лишь закатила глаза и остановила программу, но доказательства ее саботажа еще на пару минут останутся на экране. – Кардио-сессия, второй уровень, умеренная нагрузка! Ты хочешь остаться без колена?

В этом была вся Трис: она ненавидела чувствовать себя беспомощной, больной или бесполезной. Поэтому готова была мучить себя (и всех остальных), лишь бы быстрее снова прийти в форму.

Реально думала, что теперь Стальной Дон позволит ей заниматься тем же, чем и раньше?

У меня для нее плохие новости. Очень, очень плохие.

– Мое колено в норме! – непримиримо ответила Беатрис и слезла с велосипеда, но, вопреки ее уверенности, тело думало иначе: Трис даже шагнуть не успела, лишь перенесла вес на травмированную ногу – и покачнулась. Я тут же подставил руку и придержал, не обратив внимания на попытку выбраться.

– Будешь срывать терапию – я все расскажу Данте, – пригрозил я, силой всучив трость донне Орсини в руки.

Зря. Уже через секунду Трис выдергивала скрытый клинок и приставляла его к моему горлу.

– Не раньше, чем я тебя прирежу, Марко.

Я даже не удивился. Не мог же Стальной Дон подарить своей жене трость без сюрприза?

– Один-один, мелкая, – усмехнулся я и поднял руки, отступая на шаг назад.

Трис ненавидела чувствовать себя немощной. Я ненавидел, когда она страдала. Мы оба это знали, поэтому относились к переживаниям друг друга с взаимным пониманием, то есть делали вид, что не замечали их.

Жалость не нужна была нам обоим. Поддержка – и та не всегда.

– То-то же.

Беатрис вернула клинок в основание трости и оперлась на свой костыль. Мелькнувшее в ее глазах облегчение я заметил, хоть эта упертая донна и попыталась его скрыть.

Трис мне как сестра. С тех самых пор, как мы выживали вместе в подвалах винодельни, а она, еще совсем малявка, бросилась на мою защиту. Или я первым попытался ее защитить? Уже и не вспомнить. Но это чувство – признательности и доверия – осталось между нами навсегда.

У меня не было кровных родственников, но всегда была Беатрис – девчонка, ради которой я убью, не раздумывая. И я точно знал, что для меня она сделает то же самое.

– У тебя листочки сыпятся, умник, – кивнула мне под ноги донна Орсини, отмахиваясь от нотаций врача.

– Твою мать!

Бумаги из папки, которую я держал все это время подмышкой не той стороной, действительно по одной падали на пол. На секунду я даже почувствовал себя идиотом.

– Я бы помогла, но колено, сам знаешь, – издевалась где-то в стороне Трис, поглядывая на меня с наглой ухмылкой.

Стерва, конечно. Надо ей меньше общаться с Лучией, но, боюсь, это уже ничего не исправит.

– Вам с Данте лишь бы поиздеваться надо мной, – устало выдохнул я, пряча кусочки. – Никакой заботы.

– Ты первый это начал, – пожала плечами Беатрис и, едва заметно прихрамывая, двинулась на выход. – На сегодня закончили. И если хоть кто-то проговорится моему мужу, в моей коллекции скальпов станет одним экспонатом больше.

Доктор Мейер лишь успел крикнуть ей в спину, чтобы приложила лед к колену, но никаких гарантий, что Трис это выполнит, ни у кого из нас не было.

Пришлось идти проверять. Заодно и лекцию проводить.

– Иногда мне кажется, что тебе слишком понравилось валяться в постели обездвиженной куклой, – ворчал я, подстраиваясь под неторопливый шаг Трис.

К нашему всеобщему счастью, путь она держала на кухню.

– Мне не нравится, что меня во всем ограничивают, – под стать мне ворчала и Тень. – Я прекрасно знаю возможности своего тела, Марко. И я не собираюсь надрываться в том, что мне совершенно точно по силам.

– Твой врач так не считает, – весомо заметил я.

– Мой врач – ссыкло! – Трис даже замерла посреди коридора, оборачиваясь ко мне. Слышал или нет ее Мейер, ей было совершенно плевать: кажется, вся эта терапия давно перестала приносить донне Орсини наслаждение. – Не знаю, чем именно Данте его запугал, но Карл трясется надо мной, как над фарфоровой статуэткой! Ты хоть представляешь, как меня это бесит?

О, я вполне мог себе представить. Но говорил о другом:

– Так поговори с мужем. Он это начал, ему и заканчивать.

Трис закатила глаза и двинулась дальше.

– Данте не отменит физиотерапию, пока ему не разрешит Ривас, а та ничего не скажет, если не получит заключение от Мейера. А он, как мы выяснили, считает, что мое колено все еще в зоне риска.

– Думаю, очень скоро Ривас будет, чем заняться помимо ваших семейных разборок, – усмехнулся я, припоминая содержимое папки. – Так что сможешь продавить свою позицию. А если при этом скажешь, что Карл тебе не нравится – возможно, даже сохранишь ему жизнь.

До самой кухни Трис молчала. Одним кивком поздоровалась с Лаурой, вечной экономкой этого дома, и достала из морозилки пакет со льдом – теперь для нее там всегда имелся запас. Беатрис опустилась на стул у кухонного островка, а я подвинул ей другой и помог закинуть на него больную ногу.

– Я бы и сама справилась, – возмущалась Тень.

– Даже не сомневаюсь, – отзывался я, водружая холодный пакет на пострадавшее колено. Документы при этом отложил на стол.

– Это про дочь Ривас? – тут же протянула к ним свои проворные руки Беатрис. Я не успел спросить, с чего она это взяла, как донна Орсини сама ответила: – Видела фамилию, когда ты листы подбирал.

Разумеется, она видела. У нее же нога больная, а не голова. И выводы Трис тоже умела делать.

– Данте решил тебя отправить порадовать нашу докторшу? – спросила она, без особого энтузиазма переворачивая листы.

Значит, Орсини ей уже все рассказывал. И наверняка показывал.

– Это, скорее, наказание, – печально выдохнул я, раздобыв стул и для себя. Тут же перед нами Лаура поставила две чашки кофе. Поблагодарил ее улыбкой. – Мои поиски Анастасии снова зашли в тупик.

Трис сочувственно выдохнула и сделала глоток.

– Может, тебе стоит перестать искать мать, а попытаться найти ребенка? – спустя пару минут уютного кофепития произнесла она.

– Думаешь, найти младенца, который не оставляет следов, проще? – усмехнулся я. – Она не рожала в больнице, Трис, это я проверил. Ни в городской, ни в частной. Ее ребенок, даже если он родился живым, – призрак еще больший, чем она.

На роды я делал отдельную ставку – это ведь большой фактор риска. Но Воронцова оказалась достаточно умна, чтобы не светить свою или чужую страховку. Зато меня теперь знают во всех клиниках ближайших городов. Так себе достижение, если честно.

– Но младенцы требуют особенного ухода, – задумавшись, выдала Трис. – Подгузники, смеси, присыпки. А это все точно надо где-то покупать.

– Предлагаешь мне проверить все супермаркеты? – удивился я. Не потому, что это невозможно – на самом деле, деньги решали такие незначительные сложности на раз. Потому, что это колоссальное количество времени.

– Ты бы пошел в супермаркет с кучей камер, если бы скрывался от мафии? – усмехнулась Трис. – Нет, тебе нужны маленькие магазинчики или аптеки в спальных районах. Или неподалеку от них, если Барби прячется где-то в гетто. Таких ведь уже меньше, не правда ли?

– В таких обычно нет камер, – задумчиво выдал я, оценивая такой подход со всех сторон.

– Зато там ограниченное количество продавцов, – не сдавалась Тень. – И они точно знают наизусть всех своих постоянных клиентов.

Черт. А ведь это и правда мысль.

– Возможно, ты права, – протянул я, отпивая кофе. Кажется, в мрачном тоннеле семейства Воронцовых забрезжил свет надежды.

Такая проверка, конечно, все еще займет много времени. Но это явно проще, чем сверять записи с городских камер за последние восемь месяцев.

– Обращайся, – великодушно разрешила мне Трис. Кофе и лед значительно улучшили ей настроение. – Но имей в виду, следующий совет будет платным.

Она поправила листы и прикрыла папку, придвигая ее ко мне кончиками пальцев.

– Когда поедешь?

Я пожал плечами.

– Без понятия. Надо сначала изучить график этой… – я бросил взгляд на приклеенный ярлык, – Алисии. Потом обрадовать Ривас и состыковаться с ней.

Трис кивнула.

– На затягивай, – она опрокинула в себя остатки из чашки, откинула пакет со льдом на стол и чуть коряво поднялась на ноги. – Если Валерия поймет, что о месторасположении ее дочери ты знал, и ничего ей не сказал, она возненавидит тебя даже больше, чем Данте.

– Не велика потеря, она ненавидела меня и до этого. Как и всех нас.

– Кроме меня, – не оборачиваясь, усмехнулась Беатрис. – Я – ее любимый пациент.

– Может, стоит ей рассказать про твой сегодняшний фокус на тренировке? – я сделал вид, будто всерьез об этом задумался.

– Не рой другому яму, Марко, – Трис все-таки замерла в дверях и поймала мой взгляд. А после улыбнулась: хищно, опасно. Как она любила. – Или я сама тебя в нее столкну.

Показав мне средний палец, донна Орсини скрылась в коридоре, отбивая своей тростью тихий ритм по мраморным полам. Стерва, конечно. Но такой она нравилась мне даже больше.

После всего, через что ей пришлось пройти, Трис наконец-то оживала, и это делало меня счастливым.

Я вернулся взглядом к несчастной папке. Алисия Ривас. Мне совсем не было до нее дела, но Беатрис и тут оказалась права: чем дольше я буду тянуть, чем больше негатива потом придется вытерпеть от ведьмы Валерии. Поэтому я притянул к себе листы и углубился в чтение, пока Лаура без напоминаний доливала в мою чашку новую порцию кофе.

Надо найти удачное время для поездки в Гринвилл, чтобы она не ломала все мои планы.

Но, кажется, этот визит мои планы не просто поломает, а разнесет напрочь.

И зачем я только согласился?

Глава 5. Вайлет

Мысль о том, что я не вывожу такой график, появлялась каждый раз, когда после ночной смены в больнице мне приходилось тащиться на работу в бар.

Второй курс медицинской школы не должен подразумевать под собой подобную практику. В идеальном мире студент-медик должен просыпаться утром, идти на лекции, учиться, практиковаться в клинике в рамках учебной программы, а вечера проводить за учебниками или в кругу друзей. Но я жила не в идеальном мире. Я жила в мире, где счет за антибиотики мог стоить больше, чем месячная зарплата моей мамы, а каждая просроченная таблетка для отца отдаляла надежду на его выздоровление.

В нашей городской больнице вечно не хватало рук, поэтому мне с легкостью доверяли работу младшего помощника – летом наш главврач даже «нарисовал» мне диплом о прохождении курсов медсестер, чтобы проверка не докопалась. Нет, сами курсы я тоже прошла – прослушала, вызубрила, сдала все экзамены. Но вместо положенного года завершила их за несчастные шесть месяцев, вгрызаясь в учебники по ночам после смен, жертвуя сном и отдыхом, лишь бы войти в штат.

Официальная должность подразумевала больший оклад. А для нашей семьи это не просто важно. Это критично. Это разница между жизнью и смертью. Между надеждой и отчаянием.

Лет пять назад папа поскользнулся на подъездной дорожке, выходя из машины, и сломал ногу. Казалась бы, какая ерунда – перелом? Пара недель в ортезе, курс физиотерапии, и жизнь снова пошла своим чередом. Он даже шутил, что зато теперь есть официальная причина, чтобы не выносить мусор.

Тогда мы еще не знали, что врач, ставивший штифты, занес в кость инфекцию.

Остеомиелит дал о себе знать внезапно три года назад: я тогда как раз доучивалась в колледже и грезила медшколой. Упавшая стремянка задела ногу отца, микротрещина, кровоизлияние – и дремлющая до поры инфекция проснулась, вырвалась наружу, как зверь из клетки. Бактерии было не остановить.

Сначала папа отмахивался, говорил, что ничего серьезного. Мужская привычка не жаловаться, не показывать слабость. Он терпел боль, хромал, но продолжал ходить на работу. А когда уже не смог встать с кровати без посторонней помощи, когда каждое движение вызывало такие спазмы боли, что он терял сознание, для щадящего лечения было уже поздно.

Теперь любое движение причиняло отцу невыносимую боль. Даже простой поворот в постели, попытка сесть, выпить воды – все это превращалось в пытку. Обезболивающие не справлялись. Сначала помогали, потом эффект ослабевал, и дозы приходилось увеличивать, пока врачи не начали предупреждать о риске зависимости, о побочных эффектах, которые могут убить быстрее самой болезни.

Надежда была только на курсы инъекционных антибиотиков, сильных, дорогих, которые страховка не покрывала. Плюс побочки, которые нужно было мониторить и пресекать заранее, поэтому к уколам добавлялись еще и горы различных таблеток: для поддержки печени, для почек, для сердца, витамины, добавки. Целый арсенал фармацевтики, каждая упаковка которой стоила как полноценный обед для всей семьи.

Все врачи, к которым мы смогли попасть на прием, пожимали плечами и говорили одно и то же: нужно ждать. Организм или сам справится с инфекцией, или… Они не договаривали. Но мы понимали. Или папа останется без ноги. Или… умрет.

На ампутацию мы не были согласны. Папа, который всю жизнь был активным, независимым, сильным, не мог согласиться на то, чтобы стать инвалидом, обузой, которую нужно возить в коляске. А мы… мы не могли позволить ему принять такое решение. Поэтому приходилось выкручиваться, вкалывать за каждый цент, чтобы дать организму то самое время, которого ему так не хватало.

Мама почти все время проводила рядом с отцом, отказываясь от всего: от работы, от друзей, от собственной жизни. Ему было сложно обслуживать себя самостоятельно, и она стала его руками, его ногами, его силой. Ухаживала, кормила, меняла повязки, делала уколы. Терпела его вспышки боли и отчаяния, когда он кричал, что не хочет больше мучиться, что проще умереть. Она держалась, потому что нужно было. Потому что любила. Потому что не могла иначе.

Нам удалось выбить пособие для него, но это жалкие крохи в суммах, в которые нам обходились лекарства. Мы продали машину, опустошили сбережения, отложенные на мою учебу – всю копилку, которую мама собирала годами, чтобы исполнить мою мечту стать врачом.

И когда стало ясно, что этого недостаточно, что счет в аптеке растет быстрее, чем наши доходы, я нашла себе работу.

Сначала, как и всякая идеалистка, я сунулась в больницу, думая, что там, среди врачей, найду понимание и помощь. Мне повезло: студентку первого курса взяли на неофициальную должность «принеси-подай». Я бегала по коридорам, разносила анализы, заполняла истории болезни, убирала, помогала медсестрам. Работала за копейки, получая зарплату в конверте, потому что официально меня нельзя было принимать без документов. Но очень скоро стало ясно, что эти крохи нас не спасут.

Тогда мне предложили вариант с курсами для медсестер – официальная должность, официальная зарплата, пусть и маленькая, но стабильная. Я согласилась, не раздумывая. Шесть месяцев адской учебы параллельно с основными курсами, ночные зубрежки, бесконечная практика. Я думала, что справимся. Что теперь будет легче.

Но после первых осложнений в папином анамнезе, когда инфекция начала подбираться к суставу и врачи заговорили о необходимости более сильных, более дорогих препаратов, стало ясно: даже официальной зарплаты медсестры недостаточно. Пришлось искать другие варианты.

Так я и оказалась в баре «У Гарри». Однокурсница – Эми – привела. Здесь спокойно относились к работникам-студентам, шли навстречу при составлении графика, а еще оставляли чаевые в полном размере. Никаких отчислений в «общий котел», никаких поборов. Все, что клиент оставил, – твое.

Идеальный вариант – если бы не такой выматывающий.

Но я справлялась. Правда справлялась! Я держалась, работала, училась, ухаживала за отцом, поддерживала маму. Жила на автопилоте, но жила. Функционировала. Выживала.

Пока не случилась та встреча в переулке…

Теперь я вздрагивала от любого громкого звука: разбитой посуды, визга шин, хлопка двери, даже громкого смеха. В каждом из них мне чудился тот тихий, почти неслышный «пух», который отнимал жизни. Инстинкт выживания, доведенный до абсурда, превратил меня в параноика, который видел опасность в каждом теневом силуэте, в каждом незнакомом лице, в каждой темной машине.

За каждым звуком, за каждым углом, за каждой закрытой дверью я ждала появления Человека в Костюме.

Но он не приходил.

Первые недели было особенно тяжело. Мои и без того короткие перерывы на сон, которые я выкраивала между работой в больнице, лекциями и сменой в баре, сократились до критического минимума из-за постоянных кошмаров. В них Костюм стрелял в меня, в них я умирала медленно и мучительно, в них я видела, как мои родители получали известие о моей смерти, и папа умирал от горя, не выдержав еще одного удара судьбы.

При выходе на улицу я постоянно оглядывалась, вжимала голову в плечи, как будто пыталась сделать себя меньше, незаметнее. Всматривалась в проезжающие мимо машины, особенно – большие черные джипы: почему-то мне казалось, что бандиты если и ездили по Гринвиллу, то только на таких. Роскошных, грозных, как бронированные крепости на колесах.

Я дергалась, как припадочная, если кто-то тихо подходил ко мне со спины или неожиданно клал руку на плечо. Коллеги начали замечать, друзья спрашивали, все ли в порядке. Я отмахивалась, говорила, что просто устала, что все в порядке, что просто стресс от учебы и работы.

Со временем стало лучше, конечно. Острые приступы паники стали реже, кошмары – менее яркими, навязчивые мысли – менее навязчивыми. Но это чувство – тотального, всепоглощающего страха – так и не ушло окончательно. Оно запряталось куда-то в темный, дальний уголок души, как опасный вирус, который не проявлял симптомов, но заражал организм изнутри, медленно, незаметно, но верно.

Оно отравляло все мое существование. Я смеялась над шутками друзей, радовалась августовскому солнцу, успешным дням в больнице или спокойным дежурствам, улыбке отца или блинчикам мамы. Но это мерзкое, липкое, противное ощущение притаившейся за спиной опасности, дышащей в затылок, омрачало каждый миг даже самого маленького счастья.

Это было еще одной причиной, по которой я все чаще ловила себя на мысли, что не вывезу. Что этот груз – болезни отца, финансовые проблемы, постоянная усталость, страх смерти – слишком тяжел. Что я вот-вот сломаюсь, рухну, перестану держаться.

Мне нужен был перерыв. Пара дней, не больше, за время которых я смогла бы отоспаться хотя бы с десяти вечера до восьми утра, выдохнуть, перестать чувствовать, как каждый нерв напряжен до предела, смириться, что моя жизнь теперь такая – тяжелая, беспросветная, изматывающая, но все еще моя.

Но…

– Ви, не спать!

Киран пощелкал пальцами у меня перед носом, и я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом, а веки с трудом отдирались друг от друга, как будто их склеили супер-клеем. Бармен указал на поднос, где уже стояли три чашки с кофе и бокал пива.

– Шестой и седьмой столик, помнишь? – я кивнула, пряча зевок за ладошкой. – Уверена, что вытянешь? Может, возьмешь выходной?

Я отрицательно махнула головой и нацепила на лицо дежурную улыбку.

– Сам знаешь, круче вечерних смен – только праздничные, – сообщила я парню, поднимая поднос.

– Если они не после ночного дежурства в больнице, – резонно заметил Киран.

Я не ответила. Что тут сказать? Виновна! Сегодня еще и ночь, как на зло, выдалась богатой на вызовы: три ДТП, два ножевых, один сердечный приступ. Приемный покой жужжал как улей, забитый до отказа, и я вместе с ним, потому что кого, как не студентов, отправлять брать анализы у пьяных, заполнять истории у тех, кто не может говорить, убирать кровь после операций, успокаивать истеричных родственников?