Дневник выжившего инженера

Я уже был на свободе, в темном переулке за гаражом, когда услышал голос прямо за углом.

-Эй! Кто тут?!

Один из них. Тот, что ушел в дозор. Он, видимо, обошел пожар и возвращался к лагерю. Мы столкнулись нос к носу в трех метрах друг от друга. В тусклом отблеске далекого пламени я увидел его оскаленное, небритое лицо и обрезок трубы в его руке.

Не было времени думать. Не было места для манёвра. Он уже заносил трубу для удара. Мое тело среагировало само. Рука дернула нож из ножен на поясе. Я не целился. Я просто рванулся навстречу, пытаясь выбить у него трубу, и вложил в движение весь свой страх, всю ярость, все отчаяние.

Стало тепло и мокро. Он хрипло ахнул, и его дыхание, зловонное и горячее, ударило мне в лицо. Труба с грохотом упала на асфальт. Он осел, хватая меня за куртку, потом разжал пальцы и рухнул на бок. Я стоял над ним, дрожа всем телом, с окровавленным ножом в руке. Впервые. Я… я убил человека. Не зверя. Человека.

Шок был таким сильным, что я чуть не потерял сознание. Но из-за угла донеслись крики его товарищей, которых, видимо, насторожил шум. Это вправило мне мозги. Я бросил нож, не глядя на тело, и побежал. Не по обходному пути. Прямиком, через руины, через овраги, к дому, ориентируясь по звездам и паническому биению сердца.

Я не помню, как добежал. Помню только давящую тяжесть рюкзака, колющую боль в боку (видимо, ударился или он меня все же задел) и одно слово, стучавшее в такт шагам: Домой. Домой. Домой.

Сигнал у шлюза был уже чистой импровизацией, слабый, сбивчивый стук костяшками пальцев. Дверь открылась почти мгновенно. На пороге, с фонарем в дрожащей руке, стояла Ира. Ее лицо, искаженное ужасом, осветилось, когда она увидела меня, и тут же помертвело снова, когда разглядела мою окровавленную куртку (не моя кровь, нет, слава богу, не моя, но она этого не знала), мой дикий взгляд и перекошенное от усталости и шока лицо.

Она втащила меня внутрь, захлопнула дверь. Не спрашивала ни о чем. Она действовала. Помогла скинуть рюкзак, усадила на стул, расстегнула куртку. Ее пальцы, обследуя меня на предмет ран, были твердыми и уверенными, но я чувствовал, как они дрожат.

– Ты ранен? Где? – ее голос был тихим и очень четким.

– Нет… не я… это не моя… – пробормотал я, но говорить было тяжело.

Она поняла. Кивнула, сглотнула. Принесла теплой воды, тряпку. Стала стирать с моих рук, с лица грязь и темные, чужие пятна. Я сидел, как ребенок, и смотрел на нее. На ее сосредоточенные брови, на губы, плотно сжатые в тонкую линию, на ресницы, отбрасывающие тени на щеки. В ее движениях была не только забота медсестры. Была ярость. Ярость на мир, который заставил меня это сделать. И была нежность. Та самая, которую я не мог разгадать.

Когда она закончила и убедилась, что со мной физически все более-менее в порядке, она вдруг обняла меня. Крепко-крепко. Прижала мое лицо к своему плечу. И заплакала. Тихими, сдавленными рыданиями, от которых содрогалась вся ее хрупкая фигура.

– Дурак… глупый, упрямый дурак… – шептала она сквозь слезы. – Я думала… я думала тебя больше не увижу.

И тогда что-то во мне сломалось. Оборвалось. Вся скованность, весь холод, весь ужас ночи отступили перед этим теплом, перед этой болью за меня. Я обнял ее в ответ, прижимая к себе, чувствуя, как бьется ее сердце. Искал слова, но нашел только ее имя.

– Ира…

Она отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо. Ее глаза, полные слез, сияли в свете лампы. В них не было вопросов. Не было сомнений. Была только радость, что я жив. И что-то еще. То самое, что я искал все эти дни.

И я поцеловал ее. Нежно, несмело, спрашивая разрешения этим прикосновением. Она не отстранилась. Наоборот, ее руки обвили мою шею, и она ответила. Это был поцелуй, в котором был вкус слез, страх потери и сладкое, горькое, невероятное облегчение от того, что мы оба здесь. Живые.

Он длился всего мгновение. Но в нем была вечность. Потом мы просто стояли, обнявшись, лоб к лбу, дыша навстречу друг другу.

– Больше не ходи один, – прошептала она. – Пожалуйста.

– Не буду, – пообещал я. И в этот раз это было обещание не выживальщика, а человека. Ее человека.

Лев спал, ничего не зная. Мир за стенами был все так же жесток. Но здесь, сейчас, в луже света на полу бункера, пахнущего антисептиком и ее волосами, началось что-то новое. Хрупкое, как первый росток. И сильное, как сталь.

Я вернулся. Я принес часть добычи. И я нашел нечто гораздо более ценное.

16 января

Тишина в бункере сегодня иная. Она не пугает, а сосредотачивает. Как тишина перед грозой, когда воздух наэлектризован и каждое движение отточено. После вчерашнего дня иллюзий не осталось. Мы объявили войну, сами того до конца не желая. Теперь нужно быть готовыми к ответу.

Лев, превозмогая боль, сидит за столом. Он не чертит схемы полива. Перед ним лежит карта района с нашим бункером в центре. Его взгляд аналитичен, холоден. Ира разбирает медикаменты, но ее глаза постоянно обращаются то ко мне, то к двери. В них больше нет паники. Есть решимость.

Мы провели совет. Без эмоций. Только факты: они будут искать. У них есть мотив (месть и добыча) и приблизительное место. Наша задача: превратить бункер из убежища в крепость.

Разделили работу, но теперь мы единый организм. Я занялся внешним контуром. Целый день провел на поверхности, маскируя вентиляционные выходы, устанавливая новые, более чувствительные датчики движения с выводом сигнала не на сирену, а на тихие световые индикаторы внутри. На подступах, в развалинах, начал расставлять «сюрпризы», не смертельные, но замедляющие: растяжки с шумовыми гранатами, ямы-ловушки, замаскированные под снег.

Когда я вернулся, промерзший до костей, Ира молча подала мне кружку обжигающего чая. Наши пальцы встретились. Взгляд задержался на секунду дольше. Не было слов. Было понимание. Она не спрашивала, как дела. Она видела это по моим рукам, испачканным землей и машинным маслом, и по выражению лица. И ее молчаливая поддержка грела сильнее чая.

Лев взял на себя внутреннюю оборону и вооружение. Из принесенных инструментов и найденных деталей он начал собирать нечто, названное им «Страж». Это была компактная, устанавливаемая в переносную тачку, пушка с приводом от авиационной пружины. Стреляла заточенными арматурными прутьями. Не огнестрельное оружие, но тихое, мощное и не требующее патронов. Пока он паял схему спускового механизма, Ира сидела рядом и натачивала на точильном камне эти самые прутья. Они работали молча, в полной гармонии, изредка обмениваясь взглядами или короткими репликами. Лев смотрел на сестру с новой, гордой нежностью.

17 января

Работа кипит. Сегодня Ира проявила инициативу. Пока мы с Львом возились с «железом», она изучила наши запасы трав и химикатов.

– Мы не можем рассчитывать только на грубую силу, – сказала она, и в ее голосе прозвучала та самая «ботаническая» сталь. – Нужно использовать и знания.

Она показала нам несколько флаконов с порошком-смесью перца чили, табачной пыли и едких химикатов из старой лаборатории.

-Если прорвутся к шлюзу, это ненадолго, но остановит их, – пояснила она. – Можно зарядить в самодельные дымовые шашки или рассыпать перед входом. И… – она немного смутилась, – я высадила колючие кусты дикого шиповника в ящиках у вентиляционных решеток. Прорастут не скоро, но это дополнительная преграда.

Я слушал ее и не мог отвести взгляд. Она была прекрасна в этой своей решимости. Не просто создатель жизни, но и защитник. Когда она ловила мой взгляд, на ее щеках проступал легкий румянец, но она не отворачивалась. Между нами теперь висело не просто напряжение, а тихое, взаимное признание, отложенное из-за более насущных угроз, но от этого не менее реальное.

Вечером, когда Лев рано уснул, обессиленный работой, мы с Ирой сидели в главном зале, проверяя снаряжение. Наши руки снова встретились, на этот раз над упаковкой бинтов. Она не отдернула свою. Я обхватил ее ладонь. Мы просто сидели так, в тишине, слушая, как гудит генератор. Никаких слов. Никаких поцелуев. Только тепло ее руки в моей и глубокая, бездонная тишина понимания.

– Как только это закончится… – начал я тихо.

-…все будет иначе, – закончила она за меня и улыбнулась. Улыбка была уставшей, но в ней сияла такая надежда, что у меня перехватило дыхание.

18 января

Крепость готова. «Страж» установлен у главного шлюза. Датчики расставлены по всему периметру. Ловушки заряжены. Запасы еды и воды пересчитаны и распределены. Мы провели учебную тревогу – все сработало четко, как часы.

Мы стоим втроем в центре нашего подземного мира. Лев опирается на монтировку, но держится прямо. Ира стоит между нами, ее плечо касается моего. Я смотрю на них – на брата и сестру, ставших моей семьей, на женщину, которая за несколько дней перевернула всю мою вселенную.

– Они могут прийти сегодня. Могут – через неделю, – говорю я, и мой голос звучит спокойно в натянутой тишине. – Но теперь мы готовы. Мы не просто выживаем. Мы защищаем свой дом.

Лев кивает, его взгляд тверд.

– Пусть попробуют. У нас тут целый арсенал инженерной мысли и… ботанической изобретательности.

Ира берет меня за руку, а другой рукой – Льва. Ее хватка крепкая.

– Мы вместе. Это главное. Это наше оружие, которого у них нет.

Они правы. Раньше я защищал схему, систему, убежище. Теперь я защищаю нечто большее. Я защищаю нас. Наш хрупкий, пробивающийся сквозь бетон росток будущего. Нашу зарождающуюся, еще не названную вслух любовь. Нашу общую волю жить не в страхе, а несмотря на страх.

Первая глава моей истории выживания закончена. Начинается новая. Глава защиты. Глава семьи.

Марк.

Конец первой главы.

Глава вторая: Росток в крепости

19 января

Напряжение первых дней после «гаража» понемногу начало переходить в рутину. Не в спокойную, нет. В рутину боевого дежурства. Мы живем на осадном положении, но сама осада пока не началась. Эта неопределенность порой хуже прямого нападения.

Но сегодня, впервые за долгое время, в бункере было что-то, отдаленно напоминающее обычную жизнь. Утро началось не с проверки датчиков (хотя это было первым делом), а с тихого восторженного возгласа Иры. Первый урожай. Тот самый салат, крошечные зеленые листики, выросшие под лампами, были готовы к сбору.

Мы стояли втроем вокруг лотка, как вокруг алтаря. Ира аккуратно срезала ножницами несколько веточек. На завтрак у нас были жесткие галеты, тушенка и… горсть свежего, хрустящего, невероятно зеленого салата. Каждый листик был праздником. Вкус был острым, живым, взрывным. Это была не просто еда. Это было доказательство: жизнь не просто теплится здесь, под землей. Она произрастает.

После завтрака мы провели полную инвентаризацию. Все, что принесли из супермаркета и что осталось от старых запасов, было разложено по полкам, взвешено, внесено в новый журнал, который завела Ира. Цифры успокаивали: при жесткой экономии нам хватит на два-три месяца. А там, глядишь, и орошительная система Льва заработает на полную.

Лев, окрепший за эти дни, сегодня снова погрузился в свои чертежи. Теперь он проектировал не просто систему полива, а целый автономный модуль с рециркуляцией воды и подсветкой, оптимизированной под идеальные вычисления Ирв. Он что-то бормотал себе под нос, делая расчеты, а я помогал ему таскать трубы.

Именно тогда это и случилось. Ира подошла ко мне, чтобы передать измеритель уровня жидкости. Наша встреча у полок с инструментами была чистой случайностью, но когда она протягивала прибор, ее пальцы скользнули по моим, и она не сразу отпустила. Мы замерли на секунду, и я увидел, как в ее глазах мелькнула та самая теплая, смущенная искра. Я не удержался и легонько сжал ее ладонь.

Раздался громкий и театральный кашель. Мы оба вздрогнули и отпрыгнули друг от друга, как школьники. Лев стоял в дверях мастерской, опираясь на костыль (его собственное изобретение из трубы и обрезков кожи), и смотрел на нас с невероятно довольным, чуть лукавым выражением лица.

– Не помешал, надеюсь? – спросил он, и в его голосе звенела безобидная насмешка. – Тут, понимаете, давление в системе нужно измерить. Но если у вас тут… более важные переговоры идут, я могу подождать.

Ира покраснела до корней волос и что-то пробормотала про необходимость проверить раствор, после чего быстро ускользнула к своим растениям. Я же почувствовал, как жар разливается по моей собственной шее.

– Лев… – начал я, не зная, что сказать.

– Да все в порядке, Марк, – он махнул рукой, и лукавинка в его глазах сменилась на искреннюю, теплую улыбку. – Я только рад. Серьезно. После всего этого ада… приятно видеть что-то хорошее. Настоящее.

Он подошел ближе, понизив голос.

– Она у меня золото. И видит в тебе… что-то настоящее. Так что не порть. И не вздумай ее обидеть, а то мой "страж" стреляет не только в бандитов.

В его тоне была шутка,но в глазах – серьезное предупреждение брата. Я кивнул, не в силах вымолвить слово. Он похлопал меня по плечу и, посвистывая, отправился к своим трубам.

Вечер прошел в удивительно мирной, почти домашней атмосфере. Мы вместе готовили ужин (Ира добавила в тушенку щепотку сушеных диких трав, и запах наполнил бункер невероятным уютом). Лев рассказывал забавные истории из своего студенчества. Ира смеялась, а ее нога под столом изредка, случайно, касалась моей. И каждый раз этот легкий контакт отзывался во мне тихим, радостным гулом.

Мы все еще начеку. Дежурства сменяют друг друга по графику. Датчики на внешнем контуре молчат, но мы не обманываем себя. Буря еще впереди.

Но сегодня, 19 января, мы не просто выживали в крепости. Мы жили в ней. Смеялись. Росли. И прятали в сердцах первые, хрупкие и такие сильные ростки чего-то нового. Чего-то своего.

20 января

Сегодняшний день был соткан из контрастов. С одной стороны холодная сталь подготовки. С другой невероятная, хрупкая теплота, которая пробивается сквозь эту сталь, как первый зеленый росток сквозь бетон.

Утро началось с проверки самого дальнего датчика, который вчера дал сбой. Я уходил на поверхность, в предрассветный морозец. Ира, уже проснувшаяся, молча подала мне термос с горячим чаем. Не сказав ни слова, она поправила шарф у меня на шее, и ее пальцы на мгновение коснулись кожи. Этот простой, заботливый жест грел меня все время, пока я чинил промерзший контакт на ветру.

Вернувшись, я застал ее у орошительной установки. Лев что-то объяснял ей, показывая на схему, а она, присев на корточки, проверяла корни салата. Солнечный свет от имитатора окна падал ей на волосы, и они светились, и как же это меня завораживает… Она что-то спрашивала у брата, и в ее голосе, всегда таком мягком, слышались нотки делового интереса. Она не просто поливала растения. Она изучала их, как я изучаю схемы, вникая в саму суть процессов.

Именно это в ней поражает. Ее сила не громкая. Она тихая, как рост корня, но такая же неотвратимая. Она может быть нежной, ухаживая за ростком, и через минуту собранной и жесткой, когда речь заходит о защите нашего дома. Она помнит, у кого из нас сегодня дежурство, у кого болят от напряжения плечи, и незаметно подкладывает под спину дополнительные подушки или настаивает успокаивающие травы.

После обеда мы с Львом усиливали внутреннюю перегородку у главного шлюза на случай, если его пробьют. Работа была грязной и шумной. Ира принесла нам воды и на несколько минут присела на ящик рядом, наблюдая. И я ловил себя на том, что отвлекаюсь. Не на работу. На то, как она сидит: поджав под себя ноги, обхватив колени. На то, как она покусывает нижнюю губу, когда сосредоточена. На маленькую родинку у нее на шее, чуть ниже линии волос. На эти детали, которые не имеют никакого значения для выживания, но которые теперь для меня важнее всего.

Однажды, когда Лев отвернулся, чтобы закрутить болт, наши взгляды встретились. Я был весь в пыли и поте, а она – чистая, в своем поношенном, но аккуратном свитере. Она улыбнулась. Не широко. Тихо, уголками губ и глаз. И в этой улыбке было столько понимания, столько молчаливого «я здесь, я вижу тебя», что у меня перехватило дыхание. Я хотел сказать что-то. Но слова застряли где-то глубоко внутри, смешавшись с этим новым, теплым и пугающим чувством.

Вечером, когда Лев рано отправился отдыхать (старые травмы дают о себе знать), мы с Ирой остались одни. Мы молча мыли посуду. Плечом к плечу. Ее присутствие было таким… физическим. Я чувствовал тепло ее тела, слышал ее тихое дыхание. Водопроводная вода шумно текла в раковину, а в бункере стояла такая тишина, что можно было услышать, как бьется сердце. Мое. Наверное, и ее тоже.

Я рискнул. Просушивая тарелку, я нечаянно (совсем не нечаянно) коснулся ее руки своей ладонью. Она не отодвинулась. Наоборот, повернула руку и на мгновение прижала свою ладонь к моей. Быстро, почти незаметно. Но этого было достаточно. Этого было больше, чем достаточно.

– Марк, – тихо сказала она, не глядя на меня.

– Да?

– Спасибо. За все.

Она говорила не только за сегодня. Она говорила за спасение в промзоне, за риск, за этот бункер, за ту надежду, что мы теперь охраняем вместе. Я только кивнул, не в силах выдавить ни слова. Потому что «спасибо» должен был говорить я ей. За каждый ее взгляд, за каждую улыбку, за этот тихий, непоколебимый свет, который она принесла в мое подземное царство.

Мы до сих пор ждем осады. Каждый скрип металла заставляет насторожиться. Каждая тень на мониторе проверять оружие. Но теперь, рядом с этой тревогой, живет что-то иное. Что-то, ради чего стоит сражаться не на жизнь, а насмерть.

Не просто выжить. А защитить этот тихий свет. Защитить ее.

21 января

Тишина начинает действовать на нервы. Не та благословенная тишина безопасной ночи, а тяжелая, подозрительная пауза. День прошел в бесконечных проверках: Лев и я обошли все датчики внешнего периметра, проверили каждую растяжку, каждую защелку. Все в идеальном, не тронутом состоянии. Это странно. Слишком тихо после такого громкого вызова, который я им бросил.

За обедом Лев высказал то, что витало в воздухе:

– Либо они тупее, чем мы думали, и наши следы замело. Либо они умнее. Готовятся. Изучают нас.

Эта мысль неприятно скребла под лопаткой.Враг, который не лезет напролом, а думает самый опасный.

После обеда напряжение висело в воздухе густой пеленой. Чтобы отвлечься, я полез в свои запасы, в ящик со старым радиоэлектронным хламом. Среди прочего нашел допотопный, но в целом целый коротковолновый радиоприемник «Океан». Батареи к нему давно умерли, но я подключил его к нашему блоку питания. От скуки, от потребности занять руки чем-то, что не связано с ожиданием удара.

Пока я копался с паяльником, пытаясь оживить древнюю схему, в бункере остались мы с Ирой. Лев ушел в дальнюю часть проверять вентиляцию. Она сидела за столом, сортировала семена, но чувствовалось, что ее мысли тоже далеко.

– Он прав, знаешь, – тихо сказала она, не глядя на меня. – Лев. Возможно, что они готовятся.

– Знаю, – пробормотал я, пытаясь впаять конденсатор.

– И я… я боюсь. Но не так, как раньше.

Я оторвался от платы,посмотрел на нее.

– А как?

Она встретила мой взгляд.В ее глазах не было паники. Была ясность, какая-то новая, взрослая решимость.

– Раньше я боялась просто умереть. Сейчас я боюсь потерять… это. Нас. То, что мы начали строить. Это страшнее.

Слова повисли в воздухе. Паяльник в моей руке тихо шипел. Я отложил его, вытер руки.

– Я тоже, – признался я, и голос мой прозвучал хрипло. – Все эти годы я боялся только за свою шкуру. Это было просто. А теперь… теперь у меня есть ахиллесова пята размером с целый бункер. Две пяты, если считать Льва.

Она улыбнулась,но в улыбке была грусть.

– Мы – твое слабое место.

– Нет, – я встал и подошел к столу. – Вы мое единственное по-настоящему крепкое место. Основание. Без вас это всего лишь сталь и бетон. Мертвая схема.

Мы смотрели друг на друга через стол, заваленный пакетиками с семенами. Дистанция в метр казалась непроходимой пропастью и ничтожным промежутком одновременно.

– Я не знаю, как это называется, что между нами, Марк, – сказала она еще тише. – После всего, что было… любовь кажется слишком хрупким, слишком «домашним» словом. Но это… это есть. И оно сильное.

– Это правда, – выдохнул я. Больше я ничего не мог сказать. Все слова казались неподходящими, дешевыми. Вместо этого я обогнул стол и взял ее руки в свои. Она встала. Мы стояли так, просто глядя друг другу в глаза, и в этом молчаливом признании было больше смысла, чем в любых клятвах.

Потом я поцеловал ее. Медленно, нежно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Ее руки обвили мою шею, и она ответила на поцелуй со всей той страстью и нежностью, которые, казалось, копились в ней все эти годы выживания. Это был поцелуй не беглецов, поцелуй не от отчаяния. Это был поцелуй выбора. Нашего выбора. Здесь и сейчас, среди запаха олова, земли и страха, мы нашли друг в друге то забытое чувство, которое делает человека человеком. Надежду на завтра не потому, что выживешь, а потому, что будет ради кого просыпаться.

Нас прервал резкий, хриплый треск из динамика приемника. Мы вздрогнули и разомкнули объятия, как пойманные на чем-то. Приемник, который я в итоге кое-как оживил, ловил волны. Сквозь шипение и помехи пробивалась не речь, а сигнал. Ровный, ритмичный. Азбука Морзе.

Мы с Ирой замерли, слушая. Лев, услышав шум, вернулся в зал.

– Что это?

Я схватил блокнот и начал записывать точки и тире. Сигнал повторялся. Короткая последовательность. Я расшифровал:

«PRISPET FACIAL»? Бессмыслица. Лев, заглянув через плечо, нахмурился.

—Латинский? «Primum specta faciem»? «Сначала посмотри в лицо»? Нет… «Primum spatio facili»? «Первое на легком расстоянии»? Бред.

Сигнал повторился снова. И снова. Одно и то же. Кто-то выходил в эфир. Не случайно. Нарочно. На зашифрованном языке. Возможно, на смеси латыни и кода. Кто? Другие выжившие? Военные? Или… ловушка? Приманка, чтобы выманить таких, как мы?

Трепет первого поцелуя сменился леденящим холодом новой, незнакомой угрозы. Теперь у нас была не только опасность от бандитов, которые где-то там, в тишине. Теперь у нас был голос из эфира. Тайный, зашифрованный, непонятный.

Осада еще не началась. Но поле боя неожиданно расширилось. И на нем появился новый, невидимый игрок.

22 января

Сегодня в бункере пахло не страхом и пылью, а азартом и… надеждой. С самого утра мы с головой погрузились в головоломку. Зашифрованное послание из эфира, как магнит, притянуло все наши мысли. Это было не просто отвлечение, это был вызов нашему разуму, намек на то, что за стенами нашего бетонного кокона существует не только хаос.

Мы распечатали азбуку Морзе, латинские словари (благо, в лабораторной библиотеке нашлось кое-что) и уселись за стол втроем. Лев, с его инженерной логикой, выстроил возможные варианты перевода, исходя из аббревиатур или известных латинских фраз. Ира, с ее вниманием к деталям, искала закономерности в повторах. Я же пытался представить, как мыслит тот, кто посылает сигнал.

«PRISPET FACIAL» не складывалось ни в что вразумительное. Пока Ира не сказала, задумчиво глядя на запись:

-А если это не латынь? А если это… слова, но на другом языке, просто записанные латинскими буквами как фонетика? Или даже с ошибками?

Эта мысль стала ключом.Лев начал перебирать похожие звучания.

-«Приспеть фашиал»? «Приспе факел»? Бред.

-«Приспет… приспеть… Приспеть? Нет. Привет? – вдруг выдохнула Ира. – «Привет факел»?

Мы замерли.«Привет факел». Бессмыслица. Но…

– «Привет, Фасил»? Имя? – предположил я.

– Или не имя, – медленно проговорил Лев, водя пальцем по буквам. – «Привет, Фасил»… Нет… «Привет, FACIL»… Facil – это «легкий» на испанском! «Привет, легкий»?

Нам казалось, что был прорыв.Мы начали раскладывать код заново, допуская ошибки в передаче или простейший шифр – сдвиг букв. Через час кропотливой работы, после десятка отброшенных версий, снова бессмыслица. Но Лев, как и мы все, уже разгоряченный, не сдавался.

Тогда Ира предложила гениально простое: а что, если это изначально русские слова, записанные латиницей как слышится, а потом зашифрованные сдвигом? Мы попробовали. С мучениями и спорами, мы восстановили исходную фразу, записанную на латинице: «PRIVET FASIL». И наконец, прочитали это как звучание русских слов:

«ПРИВЕТ ВАСИЛИЙ»

Мы сидели в полной тишине, глядя на эти два слова. «Привет, Василий». Это было не военное донесение. Не код бандитов. Это было… личное обращение. Радиопозывной? Попытка связаться с конкретным человеком? А может, общий сигнал для своих? Но главное тон. Мирный. Почти бытовой.

Мы долго обсуждали, что делать. Риск был огромен. Это могла быть ловушка. Но в послании не было угрозы, вымогательства, не было даже намека на агрессию. Была странная, наивная надежда, словно кто-то в темноте кричит знакомое имя, чтобы узнать, не отзовется ли кто.