Дневник выжившего инженера

28 января

Сегодня мы открыли не просто дверь. Мы открыли будущее.

Спуск вниз с полным снаряжением и схемой в руках был похож на путешествие в недра истории. Туннель, метра полтора в диаметре, был выбит в скальной породе и укреплен бетонными кольцами. Воздух был затхлым, но дыхательные аппараты мы надели только для перестраховки, так как тяга ощущалась, вентиляция работала, хоть и слабо.

Мы шли медленно, проверяя крепость сводов, ставя метки на стенах. Лев вел себя как ребенок на рождество, то и дело останавливаясь, чтобы ткнуть пальцем в какой-нибудь инженерный узел или сохранившуюся кабельную трассу.

– Смотри, Марк, тянули силовой кабель! Значит, там в конце что-то требовало энергии. И не мало.

Путь занял около сорока минут напряженной ходьбы. И вот он уперся в стальную дверь. Не простую металлическую, а массивный, литой люк, похожий на дверь сейфа или шлюз подводной лодки. Посередине – замочная скважина. Та самая, под наш квадратный ключ.

Сердце колотилось так, что, казалось, эхом отдается в туннеле. Я вставил ключ. Он вошел тяжело, с сухим скрежетом, но провернулся. Раздался глухой щелчок механизмов, дремавших десятилетия. Мы с Львом уперлись в дверь, и она с тихим шипением отсечки давления отъехала внутрь.

То, что мы увидели, заставило нас застыть на пороге с открытыми ртами. Мы ожидали убежища, склада, может, даже небольшой лаборатории. Но не этого.

Перед нами была геотермальная скважина с когенерационной станцией.

Просторное, высоченное помещение, вырубленное в скале. В центре колодец, уходящий в кромешную тьму, окруженный сложной системой труб, теплообменников и турбин. По стенам шли ряды аккумуляторных батарей, похожих на те, что в нашем бункере, но в десятки раз больше и, судя по индикаторам на пульте управления, частично еще живых. На панели, покрытой тонким слоем пыли, горел одинокий зеленый светодиод.

Мы стояли, не в силах вымолвить слово. Лев первым пришел в себя. Он подошел к пульту, сдул пыль и начал изучать схемы, нарисованные прямо на металле.

– Господи… Это низкотемпературная геотермальная установка, – прошептал он с благоговением. – Они использовали тепло земли не для отопления, а для генерации электричества и… смотри! Теплообменник для системы обогрева и горячей воды! Это… это вечный двигатель в наших условиях. Пока ядро Земли теплое, эта штука может давать энергию.

Я подошел к краю колодца. Оттуда веяло влажным, теплым воздухом. Где-то глубоко ниже шумела, бурлила вода, нагретая магмой. Это была не просто находка. Это был ключ к настоящей, стабильной, безопасной жизни. С такой энергией мы могли позволить себе все: мощные системы освещения для ферм Иры, очистку и нагрев воды в неограниченных количествах, работу любого оборудования. Мы могли перестать выживать и начать жить по-настоящему.

Мы провели там несколько часов, осторожно изучая систему. Все было в поразительно хорошем состоянии, видимо, построено на века и законсервировано впрок. Лев уже прикидывал, как подключить наш бункер к этой сети, как перевести все системы на автономное питание.

Возвращались мы как с другой планеты. Несмотря на усталость, мы были на взводе, перебивая друг друга, строя планы. Когда мы вынырнули в наш старый бункер, Ира прочитала все по нашим лицам.

– Что? Что там? Вы целы?

– Целы и больше, чем целы, – сказал я, не в силах сдержать улыбку. – Мы нашли сердце. Сердце всего этого места.

Мы усадили ее и рассказали. Показывали схему, говорили о турбинах, о тепле земли. Она, как и мы, сначала не могла поверить. Потом ее глаза наполнились слезами. Но это были слезы радости.

– Значит… значит, свет никогда не погаснет? – спросила она простой, детский вопрос.

– Никогда, – твердо сказал Лев. – Теперь у нас есть солнце под ногами.

Вечер был самым домашним за все время. Мы не готовились к обороне. Мы праздновали. Ира приготовила особый ужин, мы достали ту самую банку сгущенки, припасенную для особого случая. Говорили не об угрозах, а о планах: о большой теплице, о библиотеке с электронными книгами, о мастерской, где можно чинить и создавать что угодно.

Сейчас ночь. Ира спит, прижавшись ко мне, и на ее лице застыла улыбка. Лев уже храпит в своем углу, уставший, но счастливый. Я пишу эти строки, и передо мной лежит тот самый тяжелый ключ. Он больше не просто кусок металла. Это символ. Символ того, что даже в самом глубоком мраке можно найти источник света и тепла. Не на небе. А под землей. Вовне нас ждет непонятный «Росток» с его загадочными посланиями и возможные угрозы. Но теперь у нас есть тыл. Надежный, вечный, дающий силу.

Завтра начнется новая эра. Эра не выживания, а жизни. И мы готовы к ней.

29 января

Эйфория длилась ровно до полудня. Мы спустились в геотермальную камеру, полные решимости и планов. Лев, как главный инженер, взялся за пульт управления. Все выглядело логично: разомкнуть основные рубильники, запустить циркуляционный насос, проверить давление в системе.

– Кажется, тут все на автомате должно быть, – бормотал он, изучая древние, но понятные схемы. – Запускаем первичный контур…

Щелчок рубильника прозвучал громко в каменной тишине. Сначала все шло как по маслу: загудели вентиляторы охлаждения, где-то в глубине послышалось урчание воды. На панели замигали желтые индикаторы «ПУСК». И тут же, с резким треском и вспышкой синего огня, на одном из распределительных щитков что-то взорвалось. Пахнуло горелой изоляцией и озоном. Все индикаторы погасли, кроме одного – красного, с надписью «АВАРИЯ ПРЕОБРАЗОВАТЕЛЬ».

Мы застыли в оцепенении, оглушенные внезапной тишиной, нарушаемой лишь шипением дыма от сгоревшего модуля. Лев первым подошел к щитку, осторожно открутил обуглившуюся панель. Внутри чернела печатная плата с расплавленными микросхемами и вздувшимися конденсаторами. На корпусе была маркировка: «МОДУЛЬ СИНХРОНИЗАЦИИ ЧАСТОТЫ ГТС-7М».

– Преобразователь частоты, – мрачно констатировал Лев. – Без него турбина не сможет выдавать стабильный ток для наших сетей. Будут скачки, которые спалят все, что мы подключим. Система встала.

Мы провели остаток дня в лихорадочных поисках. Обшарили весь технический склад под бункером, каждый ящик в нашей мастерской. Находили много полезного, но не этот чертов модуль. Были его аналоги, но более ранних, несовместимых серий. Эта деталь была узким местом, специальной, и ее запасной копии здесь не оказалось.

Вечером мы сидели за столом в главном зале, атмосфера была тяжелой. Перед нами лежал обгоревший модуль как укор.

– Без него все это – просто печка, – сказал Лев, постукивая пальцем по схеме. – Мы можем греть воду, но не можем безопасно получить электричество. А значит, ни освещение для расширения фермы, ни мощные инструменты, ни стабильная связь.

– Его нужно найти, – тихо сказала Ира. Она смотрела не на модуль, а в окно-имитатор, за которым клубилась искусственная ночь. – Или сделать. Но для этого нужны детали. Специфические.

Так родился новый план. Не план обороны. План «Сердце». Мы должны были найти модуль ГТС-7М или его современный аналог, который можно было бы адаптировать. А это означало вылазку. Не за едой. За технологиями.

– Где искать? – спросил я. – Заводы электроники? Склады?

– Слишком расплывчато, – покачал головой Лев. – Нужно место, где могли обслуживать или хранить запчасти для подобных систем. ТЭЦ, крупные индустриальные объекты с автономным энергоснабжением… Или…

Он достал старую карту города и окрестностей. Его палец ткнул в точку в промзоне, но не ту, где хозяйничал Глыба. Рядом, через пару кварталов, была обозначена «НИИ Энергетических Систем».

– Вот. Научно-исследовательский институт. Если где и мог остаться специфический модуль или его чертежи, так это там. В лабораториях, на испытательных стендах.

Место было опасным. Район все тот же. Но цель того стоила. Мы начали готовить план. Это будет не блиц. Это будет полноценная экспедиция на день, а то и два. Нужно продумать все: маршрут в обход бандитских троп, укрытие на ночь, снаряжение для проникновения в возможно заваленное здание института, защиту от возможных «соседей», мутировавших животных или чего похуже.

Ира молча слушала, сжав губы. Она знала, что ее не возьмут. И знала, что не сможет их остановить. Потому что эта вылазка за будущее. Не за банку тушенки, а за саму возможность этого будущего.

– Я подготовлю вам еды, – сказала она наконец, вставая. – Самой питательной. И проверю аптечки.

Она ушла в свою импровизированную кладовую, но я видел, как ее плечи напряглись под тяжестью новой тревоги.

Сегодняшний день начался с триумфа инженерной мысли и закончился ее горьким поражением. Но это поражение лишь обозначило новую цель. Мы снова идем в темноту. Но на этот раз, чтобы зажечь свет, который никогда не погаснет.

30 января

Планы на бумаге обретают вес, когда начинаешь собирать для них снаряжение. Сегодня наш бункер превратился в оружейную мастерскую. Триумф геотермальной станции отложен, на первый план вышла суровая прагматика. Нам нужно не просто дойти до института. Нужно пройти по краю бандитской территории, проникнуть в полуразрушенное здание, обыскать его и вернуться с тяжелой, хрупкой добычей. Пистолет с тремя патронами и лук – недостаточно. Нужно бесшумное, надежное оружие на дистанции.

Так родилась идея арбалетов. На складе под бункером нашелся ящик с мощными стальными пружинами от каких-то промышленных амортизаторов. Лев, с горящими глазами, уже прикидывал чертежи.

– Легче лука в обращении, мощнее, точнее. И бесшумно. Главное сделать надежный спусковой механизм и плечи, которые не сломаются от натяжения.

Весь день мы провели в работе. Лев, с его инженерной точностью, вытачивал из старых водопроводных труб ложи, монтировал направляющие. Я занимался тетивой, сплетал ее из сверхпрочного кевларового троса, найденного там же. Ира не осталась в стороне. Она не могла помогать с металлом, но ее золотые руки нашли другое применение. Из толстой кожи от старых ремней и курток она шила колчаны и регулируемые ремни для переноски. А еще – наконечники для болтов. Не просто заточенные прутья. Она отлила их из свинца (расплавив старые грузила) в самодельных глиняных формах, получив тяжелые, сокрушительные наконечники с тремя гранями. «Чтобы останавливали наверняка», – сказала она без тени сомнения, и в ее глазах была та же сталь, что и при заточке арматуры для «Стража».

Пока мы работали, я несколько раз подходил к радио. Включал приемник, настраивался на волну «Ростка». В ответ только мертвое шипение пустоты. Их молчание после странного последнего сообщения начинало тревожить сильнее прямых угроз. Что означал «песок в глазах»? Неужели у них случилась беда? Или они просто ушли в эфир, поняв, что мы не «Василий»? Эта неизвестность висела фоновым гулом, добавляя мрачных красок к и без того рискованному предприятию.

Вечером, когда три почти готовых арбалета лежали на столе, а колчаны с двадцатью смертоносными болтами каждый висели на стене, наступило время тихих разговоров. Лев рано отправился проверять и смазывать механизмы, оставив нас с Ирой наедине.

Она сидела, скрестив руки, глядя на оружие, которое мы создали. В ее позе читалась не гордость, а глубокая тревога.

– Опять, – прошептала она. – Опять вы уходите туда. В самое пекло.

– На этот раз не в пекло, – попытался я шутить. – В институт. Это почти цивилизованно.

Она не улыбнулась.

– Там может быть что угодно. И Глыба, и эти… «знаки», которые мы не до конца понимаем. И молчание по радио… Все это неправильно, Марк.

Я подошел, опустился перед ней на колени, взял ее холодные руки в свои.

– Ира. Без этого модуля наша «вечная» энергия – просто теплая дыра в земле. Мы вернемся к свечам и страху, что генератор кончится. Наши планы на теплицу, на свет, на безопасность… все это рассыплется. Мы будем просто прятаться, а не жить. Я не могу позволить этому случиться. Не сейчас, когда мы так близко.

Она смотрела мне в глаза, и я видел, как в ее собственых борются страх и понимание.

– Я знаю, – выдохнула она. – Я знаю, что это нужно. Просто… раньше мне было нечего терять. Кроме Льва. А теперь…

Она не договорила, но я все понял. Я притянул ее к себе, обнял. Она прижалась ко мне, спрятав лицо у меня на плече.

– Я обещаю, мы вернемся, – сказал я в ее волосы. – Оба. С этим чертовым модулем. И тогда… тогда мы включим наше подземное солнце. Навсегда.

Мы просидели так долго. Говорили не о планах, не об опасностях. Говорили о будущем. О том, как будет выглядеть наша теплица при стабильном свете. О том, какие книги будем искать, когда появится энергия для электронных читалок. О глупостях, о смешном. Старались отогнать тени предстоящего дня.

Позже, когда в бункере погас свет и остались только тусклые индикаторы на моей сигнальной панели, она снова пришла ко мне. Легла рядом и прижалась так крепко, будто хотела впитать мое тепло и мою решимость на все время разлуки. Я обнял ее, чувствуя, как ее дыхание постепенно становится ровным и глубоким. Она заснула, доверяя мне свою тревогу и свою любовь.

А я лежал, глядя в темноту, и думал. Думал о сгоревшем модуле. О молчании в эфире. О тяжести арбалета в руках. И о тепле тела рядом. Этот контраст: нежность и сталь, любовь и опасность – теперь и есть суть нашей жизни. Мы идем в бой не потому, что хотим сражаться. А потому, что хотим защитить право на эту нежность. Завтра мы снова шагнем в неизвестность. Но на этот раз у нас за спиной не просто выживание. А мечта о солнце под ногами.

31 января

Последний день января встретил нас не морозным скрежетом, а влажной, тяжелой оттепелью. Снег осел, обнажив черные скелеты развалин, и с крыш капала ледяная вода. Эта кажущаяся мягкость была обманчива, под ногами хлюпала грязь, а тишина, нарушаемая лишь каплями, казалась еще более зловещей.

Мы вышли на рассвете, как и планировали. Арбалеты, пристрелянные вчера в дальнем коридоре, лежали у нас за спинами в самодельных чехлах Иры. На поясах ножи, в рюкзаках минимум еды, инструменты для взлома и обследования, и пустая, утепленная сумка для драгоценного модуля. На прощание Ира лишь крепко обняла нас по очереди, ее слова застряли в горле. Мы пошли.

План маршрута, тщательно вычерченный на карте, работал. Мы петляли через подвалы, по канализационным коллекторам, выбираясь на поверхность только на коротких, просматриваемых участках. Тишина, которую мы так опасались, была нарушена только один раз. Из-под груды железного лома, словно из преисподней, выскочили три одичавшие, тощие тени – псы. Их рваные уши были прижаты, пасти оскалены в беззвучном рыке. Они атаковали молча, стремительно.

Лев, шедший сзади, развернулся первым. Щелчок спускового механизма, короткий свист в воздухе, и первый пес с хрипом рухнул на бок, тяжелый болт глубоко вошел в его грудь. Я выхватил арбалет, но второй был уже в прыжке. Не успел прицелиться, выстрелил почти с бедра. Болт чиркнул по ребру и ушел в темноту, лишь сбив зверя с траектории. Пес ударился о землю, но тут же вскочил. Третий рванулся ко мне. Тогда Лев, не тратя время на перезарядку, шагнул вперед и ударил его прикладом арбалета по голове. Раздался глухой костяной хруст. Второй пес, оглушенный моим выстрелом, попытался укусить Льва за ногу, но я успел вонзить нож ему в шею. Тихо, быстро, смертельно.

Мы стояли, тяжело дыша, среди теплых тел и запаха крови. Это был не бой, а скорая, жестокая необходимость. Мы не чувствовали триумфа. Только холодную пустоту и понимание, что мы еще больше пахнем смертью для чужого нюха.

Продвигались дальше с удвоенной осторожностью. И именно она спасла нас. На подходе к промзоне, у пересечения двух аллей, Лев жестом остановил меня. Он показал на крышу двухэтажного дома. Там, среди дымовой трубы, я еле разглядел силуэт человека с обрезом. Дозорный.

Обойти было нельзя – открытое пространство. Он смотрел в другую сторону, но рано или поздно должен был нас заметить. Шепотом мы приняли решение. Это был не зверь. Это был человек, который по первому же крику мог поднять всю банду. И наш план, наша миссия – все бы рухнуло.

Я выбрал позицию за углом, откуда был хороший угол. Лев приготовился на случай промаха. Я прицелился, поймал силуэт на примитивную мушку, затаил дыхание. Выстрел арбалета был всего лишь глухим щелчком и коротким шелестом. Болт нашел цель. Дозорный дёрнулся, схватился за плечо (я целился в центр массы, но ветер или дрожь взяли свое), и начал падать с крыши. Его падение заглушил грохот обломков шифера, на которые он рухнул. Больше никакого звука.

Мы не пошли проверять. Мы рванули вперед, используя поднятый нами же шум как прикрытие, и скрылись в лабиринте развалин за считанные секунды. Сердце колотилось, в ушах стоял гул. Мы убили человека. Снова. Ради шанса на свет в конце туннеля. Грань между необходимостью и чудовищностью истончилась до предела.

К институту энергетических систем мы подобрались уже в сумерках. Здание, некогда монументальное, представляло собой печальное зрелище: выбитые окна, обрушившаяся часть фасада, заросшие трещины. Но каркас стоял. Мы нашли полузаваленный служебный вход с той стороны, куда не выходили окна. Лев, используя лом и титановые клинья, смог приподнять тяжелую дверь достаточно, чтобы протиснуться внутрь.

Внутри царил хаос разрушения, но не мародерства. Видимо, бандитов интересовало более простое добро. Мы забаррикадировали вход изнутри и поднялись на второй этаж, в какое-то кабинетное помещение с целыми стенами. Здесь и решили заночевать. Разводить огонь нельзя – свет выдаст. Съели по холодной лепешке с мясом, запили ледяной водой из фляг.

Сейчас сижу у окна, заложенного куском шифера, и пишу при свете налобного фонаря, прикрытого рукой. Лев дремлет, прислонившись к стене, арбалет на коленях. Снаружи воет ветер, гуляя по пустым коридорам института.

Мы на месте. Мы живы. На нашей совести новые смерти. Но мы дошли. Завтра, с первым лучом, начнем поиски. Сердце нашего будущего должно быть где-то здесь, среди пыли, паутины и обломков прошлого мира. Мы найдем его. Мы обязаны.

1 февраля

Новый месяц начался не с надежды, а с пыльной, кропотливой, разочаровывающей работы. Мы проснулись в ледяном кабинете института, и с первыми лучами серого света, пробивавшимися сквозь пыльные окна, начали поиск.

Институт был лабиринтом из сломанной мебели, рассыпавшихся бумаг и мертвой электроники. Мы методично обыскивали комнату за комнатой, начиная с лабораторий и складов на верхних этажах. Надежда таяла с каждым часом. Мы находили многое: старые осциллографы, ящики с резисторами и конденсаторами, даже целую библиотеку технических журналов. Но модуля ГТС-7М не было. Ни одного. Даже на складе комплектующих, где пыль лежала нетронутым саваном, на нужных полках зияла пустота. Кто-то взял их до нас. Или они вообще сюда не поставлялись.

К полудню настроение было ниже плинтуса. Мы сидели на полу в какой-то проектной комнате, жуя безвкусную похлебку из тюбика. Лев в ярости швырнул пустую консервную банку в стену.

– Значит, все зря. Мы зря пришли. Зря… – он не договорил, но мы оба понимали: зря убили.

И тут мой взгляд упал на сейф в углу комнаты. Небольшой, настенный. Дверца была приоткрыта. Внутри, под слоем пыли, лежала не пачка денег, а толстая папка с чертежами. Я вытащил ее. На верхнем листе стоял штамп: «ГТС-7М. МОДЕРНИЗАЦИЯ. МОДУЛЬ ГТС-9С. СХЕМЫ СОВМЕСТИМОСТИ».

Сердце екнуло. Мы расстелили чертежи на полу. Лев, забыв про еду, впился в них глазами. Новая модель, «девятка». Более компактная, с улучшенной защитой от перегрузок. И главное – схема адаптации для замены в старых системах, вроде нашей. Модуля не было, но были его внутренности. Список компонентов, спецификации микросхем, параметры трансформаторов.

– Мы можем его собрать, – прошептал Лев, и в его голосе снова зазвучала живая нота. – Смотри: эта микросхема… у нас есть аналог в старых запасах из подбункера. Этот трансформатор… мы можем снять с нерабочего блока питания из лаборатории здесь же. Конденсаторы, реле… часть здесь, часть у нас.

Это был шанс. Не идеальный, но реальный. Мы потратили следующие несколько часов, как одержимые, обыскивая институт уже не вслепую, а целенаправленно, по списку. Мы разобрали несколько единиц старого оборудования, выпаяли нужные детали. Нашли даже небольшой рабочий паяльник на газовом баллончике. К середине дня у нас в рюкзаках лежала тяжелая коробка с будущим «сердцем» станции. Это был не готовый модуль, а его разобранная душа, которую предстояло воскресить.

Мы вышли из института уже после обеда, торопясь, пока светит день. И сразу попали в ад.

Воздух в промзоне изменился. Он вибрировал от далекого, но яростного крика. По улицам, не таясь, бродили вооруженные фигуры. Глыба мстил за своего дозорного. Они искали. И шли они как раз с той стороны, откуда нам нужно было возвращаться.

Наш тщательно продуманный маршрут был перекрыт. Пришлось отступать, и сделать петлю. Мы слышали их голоса все ближе. Один раз нас чуть не заметили, когда мы пересекали открытый двор, но мы вовремя нырнули в полуразрушенный гараж. Они прошли в метре от нашего укрытия, грубо ругаясь.

В итоге, уже в сумерках, мы оказались заблокированными в небольшом, полуразрушенном здании бывшего магазина на окраине их зоны поисков. Войти сюда пришлось через разбитое окно подвала. Здесь мы и засели. Лев завалил вход в подвал обломками кирпича. Мы сидим в полной темноте, прислушиваясь. Снаружи доносятся отдаленные крики, лай собак (не диких, это бандиты используют псов для поиска). Они методично прочесывают квартал.

Еды у нас осталось на сегодня. Воды должны хватить ещё на день, два. Мы не можем двигаться ночью, они наверняка выставили патрули. Остается одно: ждать рассвета. Надеяться, что за ночь их пыл немного остынет, и мы сможем проскользнуть.

Сейчас пишу это, при свете, фонарики, прикрытого рукой, чтобы свет не рассеивался. Лев сидит, прислонившись к стене, и на ощупь проверяет детали в коробке. Его лицо выглядит сосредоточено. Он уже мысленно собирает схему.

Мы так близки. У нас есть чертежи, есть детали. Нужно только донести их домой. Преодолеть эти последние километры, которые сейчас кажутся непроходимой полосой смерти.

Новый месяц, февраль. Он начался с погони и осады. Но он также начался с чертежа, дающего надежду. Надо только дожить до утра. И прорваться.

2 февраля

Пишу наспех, сквозь туман в голове, которая гудит, как трансформаторная будка. Сознание возвращается обрывочно, яркими, болезненными вспышками. Больше всего помню запах влажной земли, ржавчины и собственной крови, едкой и теплой.

Рассвета мы почти не видели. Выскользнули из нашего укрытия в предрассветной мгле, когда даже птицы еще молчали. Шли, прижимаясь к теням развалин, как призраки. Арбалеты наготове, каждый шаг – расчет. Дозорных видели дважды. Первого спалил у входа в какой-то цех, курил. Мы замерли за грузовиком, пока он, зевая, не ушел внутрь. Второго заметили на крыше, но он смотрел в другую сторону. Оставили его позади, проползя по ледяной канаве.

Казалось, худшее позади. До дома оставалось километра два, уже знакомые места, где мы ставили свои метки и ловушки. И тут провал в памяти. Резкая, взрывная боль в затылке. Не звук, а именно ощущение, будто череп лопнул изнутри. И темнота.

Очнулся от холода и тихого, отчаянного шипения над ухом: «Марк! Марк, держись, черт тебя дери!» Это был Лев. Я лежал на спине в какой-то узкой щели между двумя стенами, голова раскалывалась. Попытался пошевелиться и мир поплыл, в глазах замелькали красные искры.

– Не двигайся, – его голос был жестким, но под контролем. – Сотрясение, наверное. Проклятый гад ударил сзади трубой. Я его… я его достал.

Лев говорил отрывисто, помогая мне сесть. Судя по всему, он успел выстрелить из арбалета, затащил меня в это ущелье и теперь пытался остановить кровь, сочившуюся из рассеченной кожи на затылке. Его руки были в моей крови. Я видел его лицо в полутьме: бледное, перекошенное яростью и страхом, но собранное.

– Надо… идти, – выдавил я, и каждый звук отдавался болью в висках.

– Знаю. Держись за меня.

Дальше – кошмарный, растянутый марафон. Я почти не помню дороги. Помню, как опирался на Льва, как он нес на себе оба наших рюкзака, не выпуская из рук арбалет. Помню, как мир то наклонялся, то вращался, как ноги подкашивались. Помню вкус крови на губах и ледяной ветер, который, казалось, продувал мозг насквозь. Лев тащил меня, подбадривая сквозь стиснутые зуба, ругая, обещая, что вот-вот придем. Он стал моими глазами, моими ногами, моей волей.

И вот, знакомые трубы, скрип открывающейся двери, резкий свет изнутри, и… ее лицо. Ира. Ее глаза, расширившиеся от ужаса при виде нас. Ее руки, подхватившие меня, когда ноги окончательно подкосились. Потом мягкая поверхность, запах антисептика и трав, ее тихий плач и быстрые, уверенные движения, когда она обрабатывала рану. Лев что-то говорил ей, отрывисто, хрипло. Потом темнота снова поглотила меня целиком.