БЕЛА + МАКС = новогодний роман (1999)

Шарик рванул в сторону коменданта.

– Ко мне! – крикнул я.

Шарик резко развернулся и скоро уже сидел у моей левой ноги.

– Вот это послушка! – повторил маршал. – А что ещё вы умеете?

– Нарушать образцовый порядок! – ответил я. – Причём образцово его нарушать. Об этом вам подробно может доложить подполковник Онищенко! Он обожает делать такие доклады.

Вряд ли министра обороны сподобило выслушивать по этому поводу коменданта. А вот с начальником гостиниц СГВ, моей матерью, он, разумеется, потолковал о том, о сём. И она – не вокруг да около, а по-армейски – живописала ему все мои «подвиги». В том числе и те, что были связаны с занятием спортом. Поэтому в следующую нашу встречу Гречко начал с вопроса по существу, чтобы тут же взять быка за рога:

– Спортивная гимнастика – это серьёзно? Или только так, потому что все ходят в какие-нибудь секции?

– Не знаю, – ответил я, как на духу. И задал встречный вопрос: – А участие в Олимпийских играх – это серьёзно?

– Ого! Твоя цель – стать олимпийским чемпионом? Citius, altius, fortius22?

– Utique! Vera veritas!23

– Так хорошо знаком с латынью? – сказал он. – Мой совет: пора теперь переходить к стратегии и тактике, как одолеть противника. Есть версия, что большой спорт – это война. С самим собой – в первую очередь.

После этого мы подробно разобрали все последние победы наших гимнастов, поговорили также о технических тонкостях выполнения фляков, сальто, пируэтов в акробатике, «солнышка» на перекладине, «креста» на кольцах. Неизвестно сколько бы мы ещё проговорили, если бы на горизонте не появился адъютант Гречко: значит, министра обороны в штабе СГВ заждались. И мы распрощались.

Итак, почему обратил на меня внимание министр обороны и почему состоялась дружба с ним?

1. Благодаря Шарику.

2. Благодаря моей причастности к спорту.

Если бы не сбежал из питомника мой «немец», если бы не было моих занятий гимнастикой – не видать мне в собеседниках маршала, как собственных ушей.

Что ещё было в моём отчёте про Гречко для «Боевого Знамени»?

Что-то мимоходом, вскользь – по поводу армии как таковой, в НАТО и в СССР. Что-то по поводу плюсов и минусов службы в небе, на флоте, на земле: где лучше, где хуже. Что-то по поводу перспектив выпускника военного училища стать министром обороны за железным занавесом и у нас, и ещё про многое другое, что сегодня стёрлось из памяти.

Не стёрлось из памяти впечатление от общения с моими именитыми знакомцами. Если Гречко был простым собеседником, который не тяготился на равных говорить с малолетним хулиганом и нарушителем порядка, то с паном Ярузельским было всё в точности наоборот.

– Следующий на очереди у нас маршал Победы Жуков? – улыбнулась Бела.

С Жуковым я познакомился при иных обстоятельствах: лучшие сюжеты рождаются не за письменным столом.

Гостиница № 25, в которую никогда и никого не заселяли, была единственной в Квадрате, огороженной по периметру высоким бетонным забором. На её территории имелся огромный яблоневый сад. Вот оно – лучшее место, где заниматься с собакой, вместо того чтобы постоянно доводить до состояния белого каления Онищенко.

Об этом мне без театральных подковырок намекнул отец после очередной жалобы коменданта: зачем в тихом омуте будить чёрта, если с ним можно покончить тихо?

Смехотворно-правильный постулат, подумал я, достойный, чтобы взять его на вооружение и применять его – от случая к случаю – в виде исключения из правил.

Шарику сад понравился, мне – тоже. Здесь спокойно можно было отрабатывать команду «фас». Случайных прохожих нет, никого до смерти мы не напугаем. Это подтвердил и солдатик-кинолог, обещавший мне в ближайшее время прислать фигуранта в ватном костюме опасного неприятеля. А пока его нет, я могу показывать рукой в направлении предполагаемого врага своей собаке и кричать «фас». Шарик срывался с места, пересекал сад и, не обнаруживая, кого следовало порвать как грелку, прыгал с лаем на забор. Потом он галопом возвращался назад и получал кусочек сырого мяса.

Как-то за завтраком мама сказала, что у неё сегодня крайне хлопотливый день – она будет заселять гостиницу № 25, поэтому я ни в коем случае не должен там появляться ни сегодня, ни завтра, а может, и неделю.

– Gut 24 ? – спросила она, поставив на стол яичницу, приготовленную на маленькой чугунной сковородке.

– Dobrze25, – ответил я, не придав услышанному особого значения. – Sehr gut.

И, конечно, в одно моё ухо влетело, в другое – вылетело: я начисто забыл об утреннем предупреждении, когда после уроков в школе, как обычно, отправился в гостиницу № 25. Привычка – вторая натура!

Шарик носился из конца в конец яблоневого сада, отрабатывая лакомство, когда вдруг металлическая дверь рядом с воротами на территорию гостиницы распахнулась, и я увидел, как в неё входит группа генералов, во главе которой был невысокого роста маршал. Это был Г. К. Жуков, о чём я узнал позже.

Мать, выглянув из-за его спины, погрозила мне крепко сжатым кулачком.

Мой «немец» рванул в сторону непрошеных гостей. Гости застыли на месте как вкопанные. Я отдал команду:

– Ко мне!

Шарик на полпути смешно затормозил, как в мультиках, и со всех ног понёсся назад, чтобы получить причитающееся ему мясцо за примерную службу. Лакомство он тут же проглотил не жуя и сел у левой моей ноги, готовый выполнить следующую команду.

В шоке были все присутствующие, кроме маршала. Он отделился от сопровождающей его группы и пошёл навстречу мне. Следом за ним двинулся командующий СГВ генерал-полковник Танкаев, друживший со мной, как с признанным Вождём краснокожих Квадрата и прекрасно знающий Шарика.

Позже я узнал, что говорил о Магомеде Танкаеве – фронтовике, орденоносце – Расул Гамзатов: «Он никогда не улыбался, чтобы кому-то понравиться, никому не поклонялся. Поклонялся перед Родиной… Он с солдатами – солдат. С генералами – генерал».

В Легнице я знал только, что Танкаев – в дружеских отношениях с Жуковым, ещё с войны.

– Георгий Константинович, это – наши люди, – ровным голосом, с едва заметными нотками иронии, проговорил командующий СГВ. – Ситуация штатная, всё под контролем.

– Вижу, что под контролем, – ответил маршал. – А какие оценки у «наших людей» в школе?

Я сомневался: надо ли мне отвечать?

– Не очень, – произнесла осторожно мать. – По поведению – твёрдая «двойка».

– То, что твёрдая, – это не плохо. Это больше, чем хорошо. А по предметам?

– Оценки отличные. «Четвёрок» нет. Пока нет.

– «Наши люди», – улыбнулся маршал. – Перед сном врач прописал мне прогулки. Приходите вечером – будем гулять вместе. Хочу познакомиться ближе с Шариком и с его хозяином-двоечником.

Последовала пауза – конфузная, зловещая. Я не знал: надо ли мне отвечать? Или лучше – промолчать? Мать опять погрозила мне кулачком.

– Конечно, товарищ маршал, – ответила она за меня, – конечно.

– Вот и договорились.

Дома я получил хорошую взбучку за то, что уже натворил, и авансом за то, что натворю в будущем, и приказ: в 19:00 быть как штык в саду гостиницы № 25.

Неделю я гулял вечерами по яблоневому саду вместе с маршалом.

Его действительно – не ради красного словца – интересовало, как мне удалось вырастить такую идеальную, крепкую собаку. Я ответил, что всё дело в питании.

В памяти были свежи книжки, прочитанные на эту тему.

– Животных надо кормить сырым мясом, сырыми овощами и кашами (лучше перловкой), которые не следует переваривать, – сказал я.

– А человека? – спросил он.

– Тем же, – ответил я, – за исключением мяса.

– А белок? – спросил он.

– Белок – это аминокислоты, – ответил я. – Питаясь мясом, человек нагружает свой организм, затрачивая колоссальное количество энергии для расщепления его на аминокислоты. Аминокислоты содержатся в достаточном количестве в зерновых, в овощах, в зелени. Зачем делать лишние усилия, поглощая котлеты и колбасы, как большинство живущих на земле, когда те же самые полезности можно получить из других продуктов?

Георгий Константинович согласился:

– Незачем.

И, конечно, я не упустил возможности блеснуть эрудицией, рассказав из тех же книжек про Отто Варбурга, немецкого биохимика и физиолога. Про физику и математику – самое яркое и значительное, что знал – тоже не поленился поразглагольствовать. А на закуску перечислил имена философов, учёных, писателей, спортсменов, которые были чистыми вегетарианцами.

– И хулиганами? – спросил маршал.

Позже мама сказала мне, что у Георгия Константиновича была – как будто бы! – последняя стадия сахарного диабета. Отсюда его интерес к проблеме питания.

В ответ на мои откровения Жуков поделился своими откровениями: о Сталине, которого Хрущёв смешал с грязью; о том, что армию сегодня превращают в бардак; о том, что для фронтовиков война не закончилась в 1945 году – война продолжается.

– Как это понять? – спросил я. – Если война продолжается – где враги, атаки, взрывы?

– Подрастёшь – поймёшь, о чём я говорю, – сказал он. – Для этого не надо иметь сто пядей во лбу.

Да, так оно и случилось: я подрос и понял, о чём говорил маршал Победы. Сто пядей во лбу, действительно, не понадобились. И стали видны и «враги», и «атаки», и «взрывы».

Это коротко-коротко о том, что я изложил в своих отчётах для «Боевого Знамени».

А, вероятно, что-то важное и упустил.

– Как песок сквозь пальцы? – спросила Бела. – Почему ты раньше об этом ничего не рассказывал?

– Не знаю. Возможно, считал это не столь интересным.

– Так тебя напечатали?

Через неделю я пришёл в редакцию узнать, как обстоят дела с моим рассказом о Ярузельском.

Звягинцев, стараясь выглядеть строго и невозмутимо, сообщил, что с ним познакомился не только он один.

– Кто ещё? – удивился я.

– Все. Начиная от редактора газеты Скачкова и заканчивая корректором, – прежним холодным тоном ответил он, после чего не сдержался: – Ржала вся редакция! Ржали все! Все до одного!.. Если бы среди нас был Салтыков-Щедрин – он бы тоже порадовался от души! Так мастерски выставить на посмешище пана Войцеха – это надо уметь, это надо постараться! Он так лихо ставит тебя, юного и наглого руского оккупанта Польши, на место, а ты ещё более лихо отвечаешь ему на своём польско-руском наречии: bardzo dobrze 26 ! Да напечатай мы такое – вышел бы форменный международный скандал: «Боевое Знамя» очернило светлый образ министра обороны ПНР! Глядишь – поляки объявили СССР новую войну, и рванула бы на Москву Речь Посполитая, как это было в 1610 году, – это во-первых. Во-вторых – таких объёмов текст газеты не публикуют, здесь одним номером не обойтись. Газета – это не литературный журнал, – сказал он. – Про наших маршалов у тебя – в том же ключе?

– Сholera wie 27, – ответил я и вручил майору свои рассказы о Жукове и Гречко: какой смысл тянуть кота за хвост – не надо будет лишний раз приходить в редакцию.

Через неделю я заявился к Звягинцеву и с порога спросил:

– Гоготала вся редакция?

– Поголовно, – ответил майор. – Я, к примеру, прочитал с превеликим удовольствием, как Вождь краснокожих устроил ликбез самому Жукову, рассказывая ему про Циолковского, Филимоненко, Челомея: прямо как профессор – студенту.

Чем закончился наш дальнейший – не без гоголевского насмешливого огонька! – разговор вокруг моих сочинений?

Звягинцев, заговорщицки подмигнув мне, сообщил, что персонально для меня он придумал рубрику для последней полосы газеты «Читатели о книгах». Писать 10–20–30–50 страниц категорически не надо. Объём – не больше полутора страниц на машинке, что равняется ста строкам в газете. Попалась в руки интересная книжка – почему бы не поделиться впечатлениями о ней? Это, конечно, не о личных встречах с маршалами писать, но для «Боевого Знамени» – как раз то, что надо, и не менее актуально.

Первое, что я сделал, – это, не мудрствуя лукаво, перелистал «Воспоминания и размышления» Г. К. Жукова. Вспомнил, как он рассказывал мне про «настоящего Сталина», а не того, каким его выставляют сегодня, где «полная брехня подменяет правду». Но писать об этом я не стал. Свои мемуары маршал Победы посвятил советскому солдату. Свой материал я назвал так же: «Советскому солдату посвящаю». Майор пробежал по нему глазами, ничего править не стал и отправил в типографию, в набор.

Когда публикация состоялась, Звягинцев торжественно вручил мне десять экземпляров газеты и спросил, указывая на моё имя на последней полосе:

– Ты рад?

Я, не совсем понимая, о какой радости идёт речь, ответил:

– Да не очень.

– Ты ненормальный, – сказал майор.

За первую публикацию мне почтой пришёл гонорар – девять рублей 63 копейки. И понеслась душа в рай.

По договорённости с редакцией я должен был раз в неделю приносить новый материал. И я его приносил.

«Боевое Знамя» находилось в километре от моего дома…

А следом, за газетой САВО, образовалась на моём пути «Вечерняя Алма-Ата», за ней – Гостелерадио Каз. ССР.

Вернусь назад, к тому дню, когда я познакомился со Звягинцевым.

Я бы мог дотянуть до ближайшего магазина, где утолил жажду лимонадом? Мог. Но занесла меня нелёгкая в фойе редакции, где стоял автомат газированной воды. Не занесла бы – занимался бы я преспокойненько всю жизнь математикой, которая любила меня и которой не всегда отвечал взаимностью я, а «не всякой фигнёй и с боку бантик», по словам Дины Михайловны.

И не выглядел бы я – в её глазах – безоговорочным мертвецом.

– «Безоговорочным мертвецом», – повторила задумчиво Бела. – Интересно, как бы увидела тебя на этом диване твоя математичка сейчас?

За окном, как по нотам, завывал ветер, выстраивая фантастическую мелодическую линию.

Могу ошибаться, подумал я, но Дина Михайловна увидела бы «на этом диване» живой труп. Труп, который стал трупом давным-давно. Но труп этот – по непонятным причинам – продолжает есть, пить, дышать. И жить.

Во всеуслышанье говорить о своих замудрённых размышлениях у меня желания не было. Даже и мысли не возникло.

– Оптимистическая версия… – задумчиво произнесла Бела, словно услышала то, что я не сказал.

Мы внимательно смотрели друг на друга: не пора ли нам перейти на новый тип общения, когда не надо произносить слова вслух, когда не надо артикулировать звуки?

Problema-guaestio28: как услышала мои диванно-трупные аксиомы жена?

Мистическая шахматомания; алма-атинский троллейбус и моя математичка; редакция газеты САВО и майор Звягинцев; польские девочки, одетые в белые платья, как невесты, которые шли в воскресенье по улочкам Легницы на первое причастие в костёл, и пан Ярузельский; комендант Квадрата подполковник Онищенко, Шарик и «Вождь краснокожих» в фильме Гайдая; командующий СГВ Танкаев, министр обороны Гречко и маршал Победы Жуков… – все эти совместимо-несовместимые события не увязывались – и увязывались – в единую цепь причинно-следственных связей.

Бела опять взяла в руки томик Паустовского. И на фоне того, что бубнил телевизор о главных новостях 27 декабря 1997 года, она прочла:

– «Хуже всего, конечно, писать по первому впечатлению. Тогда рисунок получается слишком резким, как сырая краска на холсте. Все выпуклости ещё сильно блестят. Они ещё не смягчены дымкой времени».

Я подумал: эти минские апартаменты, где мы «чудесным образом» застряли перед Новым годом, и то прошлое, о котором не знала раньше жена, отделяет время, почти 30 лет. Это не первое впечатление. Почему они, эти давние истории, смягчённые дымкой времени, материализовались словно ни с того ни с сего моей памятью сегодня? В честь какого-такого великого праздника?

– Смешно, – произнесла негромко Бела, – и не смешно. Потому что, куда ни глянь – везде «сто тысяч почему». Почему?

Чтобы внести какое-то оживление в наши вечерние посиделки (полежалки), я продекламировал Киплинга в переводе Маршака, и постарался сделать это как возможно больше по-клоунски:

– Есть у меня шестёрка слуг,

Проворных, удалых.

И всё, что вижу я вокруг, –

Всё знаю я от них…

– «От них»? – поддержала мой тон Бела, словно она ставила под сомнение услышанное от меня.

– «От них»! – ответил я. И продолжил:

– Но у меня есть милый друг –

Особа юных лет.

Ей служат сотни тысяч слуг –

И всем покоя нет.

Она гоняет, как собак,

В ненастье, дождь и тьму

Пять тысяч «Где», семь тысяч «Как»,

Сто тысяч «Почему».

– Милые стихи, – сказала Бела. – Как нельзя более к месту. А что ещё нашептал твой «друг – особа юных лет»? Расскажешь?

Проскрипели в коридоре половицы. Судя по звукам, это Нина Николаевна прошла из кухни в спальню: час поздний, пора спать.

– Ни за что не расскажу, – ответил я. – Боюсь, это может нарушить идиллию: тёплый домик, занесённый снегом по самые окна, где царит вечный уют и вечный покой. Большинству нужна идиллия, как воздух.

– Не бойся. Идиллия – если она есть «воздух» – не пострадает. Может, наша идиллия – это блуждание в потёмках…

– В потёмках чего? – не дал закончить фразу жене я. – В потёмках вечной лжи?

– Ну да: что-то типа того, – ответила она.

– «Не думай, однако ж, что я пишу идиллию и тем паче, что любуюсь ею»29.

– В точку! И как удалось Салтыкову-Щедрину «украсть» эту фразу у тебя? И у меня…

Страсть к моделированию ситуаций, как в шахматах – матовых, ничейных, патовых, часто подталкивала меня к опытам в реальной жизни. Когда назад, в исходное положение, фигуры уже не поставить. И когда шансов исправить сделанные ошибки нет. Когда недопустимы черновые наброски – всё пишется исключительно набело.

Полигоном для испытаний я сделал свою карьеру, свою работу.

Я выстраивал концептуальную модель очередного проекта, просчитывая вероятность ошибок, которые непременно возникнут в процессе реализации. Загодя я пытался свести к минимуму эту вероятность, после чего на спор – отчаянная самоуверенность — говорил кому-нибудь из моих «калек» по телевизионному цеху:

– Сейчас сажусь и пишу – с потолка! – сценарий. Тема любая. Место действия – тоже. Пусть будет самая что ни на есть тмутаракань, где не ступала нога пишущей и снимающей братии. Через неделю показываю смонтированный материал.

Риск был. Отправиться в неизвестный город – первый фактор риска. Без предварительной подготовки потащить в командировку съёмочную группу минимум в пять-шесть душ, что стоило денег, – это второй фактор. Недельный срок на съёмку, на перелёты, на монтаж, на озвучку – третий фактор.

В случае, когда объекты определены и есть расписанный по кадрам сценарный каркас, и в этом случае недельный срок – есть риск. А приехать, что называется, с корабля на бал – риск стопроцентный.

Первый раз, если решился на такого рода авантюру и не привёз из командировки ничего, высокое руководство, возможно, холодно промолчит, сделав вид, что ничего особенного не произошло. Второй раз, если сорвал эфир, публично пожурят, вспомнив твои старые заслуги. Третий раз, если ты снова выкинул деньги на ветер, уволят без комментариев и выходного пособия. И можно рассказывать потом в пивнушке соседям по кружке, какие высоты ты штурмовал прежде. После одного-двух литров пива тебе охотно поверят. И, вполне вероятно, по-приятельски будут похлопывать по плечу: ну ты орёл!

Тем не менее мои авантюры – так получалось – не заканчивались крахом. Командировки удавались. Материал привозился. Эфир не срывался. Споры выигрывались.

Местные «тьмутараканьские» журналисты, когда мои наполеоновские съёмки были завершены и мы в моём гостиничном номере говорили про жизнь, попивая «Талас», нахраписто пытали:

– Как же так? У нас здесь, под носом, настоящий Клондайк тем! Клондайк историй! А мы?.. Мы, выходит, опростоволосились, проморгали сенсации, которые были рядом? А ты, пройдоха алма-атинский, всё пронюхал! Или тебя кто навёл?

Я отвечал:

– Никто.

Хотя следовало ответить по существу; например, словами Хемингуэя, когда он разъяснял репортёрам магию создания повести «Старик и море»: «Не было ещё хорошей книги, которая возникла бы из заранее выдуманного символа, запечённого в книгу, как изюм в сладкую булку. Сладкая булка с изюмом – хорошая штука, но простой хлеб лучше. Я попытался дать настоящего старика и настоящего мальчика, настоящее море и настоящих акул….» Другими словами: хотите увидеть вокруг «клондайки тем»? Перестаньте врать себе и другим, выстраивая конструкции историй, объединённых глобальной ложью.

Если выразиться ещё проще: не-секретный секрет моих успехов был так же прост, как три советских рубля – не надо выдавать иллюзию за реальность, чёрное за белое, даже если это принято за правило большинством. Даже миллион навозных мух не убедят меня в том, что дерьмо – это вкусно.

Но я ответил так, как ответил:

– Никто.

– Как так – «никто»? – На прямой вопрос мои коллеги хотели получить прямой ответ.

Я отвечал:

– Шахматомания.

На меня смотрели, как на человека, хватившего лишку портвейна.

По сути дела, секрет был не в спиртном. Была старая, со школы, страсть к математике, к моделированию ситуаций.

После куратовского звонка воспоминания нахлынули.

В комнате, несмотря на бубнёж телевизора, – звенящая тишина, не предвещающая ничего хорошего. Долгое затишье в природе заканчивается штормовым ветром.

О чём говорить? И без слов всё ясно.

Я нарушил молчание:

– А может, действительно рванём назад, в Алма-Ату, – где наша не пропадала? Закатим с Костей пир на весь мiр. Потом я придумаю какое-нибудь выгодное дельце. И станем мы, как прежде, жить-поживать да добра наживать.

Моё предложение было встречено без энтузиазма.

– Только этого Максу – и мне в том числе – и не хватает: наш пострел везде поспел! – ответила жена. В голосе – металл. – Очень «сильно» нас ждут не дождутся в Алма-Ате: за четыре года там, я думаю, все глаза «проглядели и выплакали».

Бела, как и Левитин, была права: никто и нигде нас не ждёт.

Второй раз в одну и ту же реку не войти.

Не могу – обстоятельства обязывают — не продублировать предупреждение М. Салтыкова-Щедрина: «Не думай, однако ж, что я пишу идиллию и тем паче, что любуюсь ею».

Что есть для Истории эти четыре года?

Они даже не секунда – мгновение. И даже не мгновение, а много-много меньше мгновения.

Воды за четыре года утекло немало. Вот и слово «Алма-Ата» больше не найти на новеньких, пахнущих типографской краской картах мира. На его месте новое название – Алматы. И Алматы – уже не столица.

Прежней Алма-Аты нет. Нет того города, где всё – больше, чем всё – в наших делах получалось само собой. Будто Кто-то – неведомый и незримый – постоянно направлял нас.

Я смотрел на Белу. И понимал: любое напоминание об Алма-Ате отзывалось для неё болезненно. Так, как напоминает о себе застарелая рана.

Жену эта рана беспокоила особенно: в одночасье сменить благополучие и комфорт – а Алма-Ата ни с чем иным не ассоциировалась – на неизвестность будущего и сомнительные перспективы – это что-то, да значило.

– Помнишь, что Тургенев сказал словами своего героя о разнице в логике мужчины и женщины? – через паузу, уже без металла в голосе, произнесла она. – «Мужчина может, например, сказать, что дважды два не четыре, а пять или три с половиной, а женщина скажет, что дважды два – стеариновая свечка…»30? Макс, тебе об этом «особа юных лет» разве не сообщила? Только, чур, без вранья!