БЕЛА + МАКС = новогодний роман (1999)

– Конечно, – сказал я. – Потому что всё, что произошло в тот день летом 1974 года, не должно было произойти. Не должно было произойти никогда.

– Точно, что никогда?

– Точно.

– По причине, что математика любила тебя.

– Наверное.

– Значит, твоя прогулка около полудня по улице Жарокова – событие из области очевидного-невероятного. И, в то же время, мистического.

– Вроде того. Возможно, шайтан нашептал мне что-то ухо.

– Ну да, ну да, шайтан: а кто же ещё? Это ещё больше интригует. Если не сказать большего. Продолжай.

– Продолжаю:

Алма-атинское июльское солнце палило нещадно. Тротуар был раскалён так, что хотелось снять туфли и идти босиком по траве, рядом с тротуаром.

Разумеется, я мог дойти до ближайшего магазина, где без проблем купил бы лимонад, чтобы утолить жажду, но зашёл в фойе двухэтажного здания, которое образовалось по левую руку, не обратив внимания на вывеску с правой стороны от дверей.

Около автомата газированной воды стоял офицер без кителя, без галстука, в расстёгнутой на пару верхних пуговиц рубашке. Выпив стакан, он вновь наполнил его и тут же осушил одним глотком.

– Бог троицу любит, – сказал я.

Газировка с сиропом стоила три копейки, без сиропа – бесплатно: достаточно было нажать на кнопку. Офицер нажал указательным пальцем на бесплатную кнопку.

– Какие не по возрасту остряки объявились у нас! – ответил с улыбкой он, осушив третий стакан.

– Не по возрасту? – удивился я. – Мне пятнадцать лет!

– Неужели так много? – удивился теперь и он.

После чего мы зацепились языками, и завязался разговор. О жаре на улице Жарокова; о том, что я, сам не ведая, куда меня занесло, нахожусь в редакции газеты «Боевое знамя» Среднеазиатского военного округа; о том, что передо мной – завотделом литературы и искусства майор Звягинцев; о том, что мне приходилось бывать в ситуациях и похлеще сегодняшней.

– Неужели «похлеще»? – по-актёрски изумился майор. – Например?

– Например, когда моим собеседником был Ярузельский, тот, что Войцех. Это было в Легнице, где по воскресеньям можно было наблюдать, как польские девочки шли в костёл на первое причастие: их одевали, как невест, в белые платья… Ещё – когда случилось познакомиться (тоже в Легнице) с Гречко, тем, что министр обороны СССР. Ещё – когда мы вели долгие разговоры с Жуковым.

– Тем, которого зовут Георгий Константинович? – рассмеялся Звягинцев.

– Точно, – не рассмеялся в ответ я. – Кто вам об этом доложил?

– Сорока на хвосте принесла!

После этого разговор перешёл на новый уровень. Поскольку языком молоть – не мешки таскать, майор предложил мне изложить на бумаге отчёты о моих более чем «странных» встречах. Может, их и не было вовсе, взаправду?

– Почему бы и нет? – ответил я.

– Почему бы и нет, – согласился он. И дал мне срок две недели на всё про всё.

Самый короткий рассказ у меня получился о Гречко – страниц десять на машинке. О Жукове – около двадцати страниц. О Ярузельском – больше тридцати. То, что такие тексты не для газеты, я в спешке как-то упустил из внимания: азартное желание поскорее утереть нос майору было сильнее, чем прагматичный и холодный взгляд на реальность.

Что печатает «Боевое знамя», в каких объёмах и в каких формах, я не знал тоже.

Через неделю – не через две! – я пожаловал в редакцию с тремя рукописями, чем снова страшно развеселил майора.

– И это напечатают? – спросил я.

– Конечно, – ответил он, – ещё и гонорар выпишут. По первое число.

Какой из трёх материалов отдать первым? – думал я.

Чтобы уж было попадание наверняка и в самое «яблочко», я решил отдать самую большую рукопись. Кроме того, моё недавнее, ещё очень живое в памяти общение с Ярузельским в Легнице, где размещался штаб Северной группы войск (СГВ), при котором служил мой отец, было на грани фола, и это я считал достоинством моего отчёта, которое должно сразить Звягинцева наповал.

Министр обороны Польши частенько прилетал к командующему СГВ генерал-полковнику Магомеду Танкаеву. И останавливался он в гостинице, от которой до штаба, 500–600 метров, всегда ходил пешком. Этот отрезок был частью пути, по которому и я ежедневно гулял с немецкой овчаркой, никогда не пользуясь поводком: мой пёс идеально меня слушался. Это производило впечатление на всех, кто видел нас вместе.

Здесь-то мы с паном Ярузельским и «столкнулись».

Ему очень понравился мой «немец»: как легко мальчишка (то есть я) справляется с такой серьёзной собакой – просто удивительно! Это было произнесено министром наполовину по-руски, наполовину по-польски, с недвусмысленным намёком, что каждый сверчок должен знать свой шесток. При этом он взирал на меня сверху вниз, как и подобает настоящему пану.

Я, не задумываясь, ответил так же, но капельку по-хулигански: наполовину – по-польски, наполовину – по-руски. Это Ярузельским было воспринято как вызов. И от кого? От какого-то руского школяра?

Маршал, стараясь не выдать своего раздражения, проговорил ещё более сложную часть на польском и простоватую – на руском.

Я ответил аналогично, как мне того особенно хотелось: простовато – на руском, с витиеватыми оборотами – на польском. Такова была увертюра моего рассказа о Ярузельском.

Центральной темой наших диалогов с министром обороны Польской Народной Республики был фильм «Четыре танкиста и собака», который как раз шёл по телевизору. Очередную серию мы при очередной встрече и обсуждали, параллельно демонстрируя свои познания руского и польского языка: кто кого сильнее удивит, кто кого – по факту! – поставит на место.

Короче, из таких вот словесных дуэлей и состоял мой рассказ. А между ними были вкрапления-монологи о том, как героически пан Ярузельский воевал в Войске Польском и, соответственно, расставлял все точки над i: что есть правда в «Четырёх танкистах…», а что есть полное klamctvo18.

Почему я так складно «поливал-шпрехал» по-польски?

1. Так или иначе, мы, школьники, каждый день общались с поляками, когда после уроков не могли пройти мимо маленьких частных магазинчиков – склеп-ов 19, где всегда пахло свежеприготовленным кофе. Там мы покупали разные мелочи вроде оранжада, жвачек, мороженого.

2. Так или иначе, мы частенько шастали-прохлаждались по «Малой Москве» – таким было второе название Легницы, где квартировались на время службы – ни много ни мало – 40 тысяч военных и членов их семей. А это была пятая часть населения города.

3. Не реже одного раза в месяц мы на уроках физкультуры играли в футбол со сверстниками-поляками: была такая договорённость между нашей и польской школами. Гоняя мяч, мы попутно пополняли запас польских слов, применимых на все случаи жизни, потому что при спорных моментах в игре говорить только на руском было недостаточно.

4. В те времена я прочитал у К. Паустовского: «В Польше я часто чувствовал то трудно определимое состояние, какое в книгах мы называем “подтекстом”. Как будто существовали две Польши: совершенно реальная, повседневная и рядом с ней – иная, немного таинственная, полувидимая и полуслышимая». Врезались в память эти строчки.

Бела, удобнее устроившись в кресле, поправила плед, снова подтянув его к подбородку. И проговорила мечтательно:

– Про «сказки Андерсена, написанные в дешёвых номерах провинциальных гостиниц». Он, Ганс Христиан, кроме всего прочего, сказал: «Нет сказок лучше тех, которые создаёт сама жизнь».

– Приятная новость: моя Легница похожа на сказку? Это надо воспринимать как комплимент?

– Нет, – ответила она, – это констатация. Так что там произошло ещё, из категории полувидимого и полуслышимого, в твоей сказочной «Малой Москве»?

Однажды произошёл такой вот анекдотичный случай, связанный с футболом.

В назначенный день армейский автобус везёт нас в польскую школу. Игра длится один урок – 45 минут. В конце матча мы вроде бы выигрываем, что являлось больше исключением, чем правилом. И на последних секундах забиваем победный гол. Поляки кричат, что был офсайд и требуют переигровки, и добавленного времени. Мы стоим на своём: вне игры не было.

Выяснение отношений переходит в алогично-логическую потасовку: десять мальчишек с одной стороны, десять – с другой. Но длится она недолго: до тех пор, пока самому задиристому поляку, инициатору бучи, не разбивают нос. Я от него во время стычки, насколько мне помнится, был далеко, на противоположном её краю.

Директриса польской школы, некстати оказавшаяся поблизости, видит это и закатывает истерику: покалечили ребёнка, «чуть ли не до погибели». Достаётся на орехи и нашему учителю физкультуры, и учителю польскому, которые преспокойно наблюдали за дракой на бровке поля и не спешили вмешиваться.

Но этого мало – она по телефону сообщает о происшествии директору нашей руской школы, требуя найти главного виновного в драке. И строго наказать. Наказать так, чтобы на всю жизнь запомнил, что бывает, когда подобным просто варварским образом тиранят поляков-европейцев.

В итоге «на ковёр» вызывают – в который раз – разумеется, моего отца: кто бы сомневался.

Отец не возмущён – больше обрадован, потому что ему представится случай встретиться со Светланой Васильевной, моим классным руководителем, с внешностью и манерами совсем не безобразными, скверными и уродскими, а скорее – наоборот.

В назначенный день и час он при полном параде, окружённый облаком запаха дорогого одеколона, появляется в школе. Но вот незадача: его беседа с педагогом – как и наша потасовка на футболе – длится недолго.

– Вы представляете… – начинает эмоционально моя классная, – на уроке физкультуры между поляками и наши обалдуями произошла драка! Да-да, настоящая хулиганская драка! Кто отличился, говорить надо?.. Вы представляете: одному польскому мальчику расквасили нос. До крови!

– Поразительное безобразие! – соглашается столь же эмоционально мой отец. И следом спрашивает то, чего спрашивать не следовало ни в коем случае: – У меня это тоже в голове не укладывается: и что – только одному?

– Разговор закончен! – обрывает его на полуслове Светлана Васильевна. – Понятно: яблоко от яблони не далеко падает… Больше вопросов нет!

Вероятно, не в её вкусе оказался мой отец. В школу его больше не вызывали никогда.

Зато хохма эта быстро превратилась в анекдот, который передавали из уст в уста. В одних пересказах главным героем был отец, в других – я.

– Что-то ты ушёл в сторону от темы про именитых знакомцев, – сказала Бела.

— «Дьявол кроется в деталях»20, — сказал я. — Возвращаюсь к пану Войцеху.

Драматургия моего повествования о Ярузельском заключалась в том, что маршал после того, как уяснил, с кем имеет дело, стал избегать встреч со мной, а я – нарочно – делал всё, чтобы на его пути к штабу нарисовался я, собственной персоной, с моим «немцем»: нашла коса на камень.

Приблизительно такова была конструкция моей писанины.

Звягинцев, не заглянув в рукопись, бросил её в ящик стола и сказал, чтобы я пришёл через пару дней. Через пару дней он попросил заглянуть ещё через пару дней. Через пару дней – ещё через пару дней.

Я понял: что-то здесь не стыкуется. Майор что-то недоговаривает. Что? Тогда это было для меня загадкой, которую хотелось разгадать.

Сегодня для меня такой загадки нет: в своих отчётах я больше писал не о своих героях, а о себе.

Бела сказала:

– Так оно и есть: «Нет сказок лучше тех, которые создаёт сама жизнь!» Я так понимаю, что про министра обороны ПНР ты закончил. Теперь очередь министра обороны Советского Союза?

– Как скажешь, – ответил я.

Встречаясь с Андреем Антоновичем Гречко около гостиницы, где он обычно останавливался, я кричал издалека строго в соответствии с уставом:

– Здравия желаю, товарищ маршал!

Он отвечал:

– Здравия желаю, товарищ Вождь краснокожих!

Почему я вдруг стал Вождём краснокожих?

Как и с футболом, по этому поводу был такой – смешной до невозможности – случай.

Неделю мы, четыре боевых школьных друга, исключая собаку, экономили на карманной мелочи, выдаваемой ежедневно родителями, чтобы поднакопить денег на поход в польскую киношку: мы ожидали увидеть там, возможно, не вполне одетых кинодив и ощутить атмосферу праздника очаровательной западной жизни!

Остроту ощущениям придавало то обстоятельство, что делалось это втайне от всех, потому что по пути в кино мы могли – опять! – подраться с поляками, такими же мальчишками, как и мы. Мы могли, что не исключалось, подраться и в самом кинотеатре.

Запретное желание, однако, было сильнее.

И вот мы сидим в мягких и пыльных креслах не-нашего кинотеатра и поедаем вафельные трубочки, наполненные заварным кремом, – вкус неописуемый! Рядом с нами – цивильные поляки: кто-то курит здесь же, в зале, кто-то хрустит чипсами, кто-то без стеснений – на виду у всех – тискает подружку, а подружка в модных чулочках не против, чтобы её прелестями любовался не только её избранник, но и мы, случайные соседи.

Погас свет. На экране – первые кадры. У нас четверых волосы на голове встали дыбом! Название фильма было написано по-руски: «Деловые люди». Режиссёр Леонид Гайдай. Последняя часть фильма – это экранизация новеллы О. Генри «Вождь краснокожих».

Перед тем как купить билеты в кассе, никто из нас не удосужился поинтересоваться, какой фильм сейчас будут показывать: тот, что на главной, яркой – затмевающей всё вокруг! – афише с ослепительными красавицами, покорительницами зрительских сердец? Или, может быть, другой, от советского Гайдая, что значился на соседней афише?

Вот это мы сходили на не-наше кино, средоточие запрещённых искушений!

Не-наша публика не-нашего кинотеатра, затаив дыхание, смотрела наше кино.

Нашему разочарованию не было границ.

Кто-то из троих моих товарищей на следующий день проболтался про наш косяк, и наш поход за остротой ощущений стал байкой, над которой веселилась от души вся руская Легница. При пересказе она обрастала всё новыми и новыми – часто комически неожиданными – деталями.

Больше других потешался над нашим культпоходом мой «большой друг» среди офицеров СГВ – подполковник Онищенко:

– «Призрак бродит по Европе…» – призрак «Вождя краснокожих»! – продикламировал торжественно он. И подвёл итог: – Сказка ложь, да в ней намёк – приличным школьникам урок.

Конечно, я сильно сомневаюсь, что только этот случай помог министру обороны СССР дать мне такое имя. Есть основания полагать, что к этому приложила руку и моя мама. Она была начальником гостиниц СГВ, и в её обязанности входили встречи и поселение высоких гостей – таких, как Гречко и других маршалов и генералов.

Про Онищенко, коменданта Квадрата, и про сам Квадрат, где размещался штаб Северной группы войск, придётся – иного варианта нет – рассказать отдельно.

Почему Квадрат назывался Квадратом? Потому что его территория геометрически имела такую форму. По периметру Квадрата – двухметровый железобетонный забор с колючей проволокой наверху. Рядом с забором на ночь выставляли на охрану овчарок.

Предыстория: до войны на этой территории, считающейся элитарной в Легнице, размещался штаб 18-й дивизии вермахта.

В Квадрате, кроме штаба СГВ и гостиниц, находились коттеджи немецкой постройки, где жили полковники и генералы, рота охраны, танковые боксы, подразделение связистов. Был здесь и стадион с двумя кортами для большого тенниса, с баскетбольной и волейбольной площадками, с мини-полем для футбола, где в зимнее время заливался каток для хоккея. Был здесь и небольшой уголок, где стояли гимнастические снаряды и где по утрам делал физзарядку я.

Что было ещё в Квадрате? Продуктовый магазин, полки которого изобиловали всякими деликатесами. Был книжный магазин, где без проблем мы покупали разные «вкусности» для домашней библиотеки – «Незнайку на Луне» Носова, «Землю Санникова» Обручева и «Час быка» Ефремова, и многие другие книжные «полезности», поэтому в долгие зимние вечера у нас не было причин для скуки.

Вообще, Квадрат в Легнице был как отдельный город в городе, являясь олицетворением образцового порядка. Мощённые брусчаткой улицы всегда были безупречно чисты, на тротуарах я ни разу не увидел ни одного фантика от конфет, ни одного окурка, ни одной обгорелой спички. Безукоризненной длинны была зелёная трава на газонах между проезжей частью дороги и тротуаром.

Поддерживал и обеспечивал этот образцовый порядок, и отвечал за него комендант Квадрата подполковник Онищенко.

Я, в глазах коменданта Квадрата, напротив, являлся олицетворением разрушения образцового порядка. Потому что организовывал сумасшедшие гонки школьников на велосипедах. Потому что подбивал друзей гонять футбольный мяч на дорогах. Потому что устраивал метание в цель зелёными грецкими орехами; один из них попал однажды, по недоразумению, точно в Онищенко. Потому что я гулял с собакой без поводка и намордника. Потому что все эти страшные преступления я совершал на центральной улице, ведущей к штабу, когда сытые полковники и генералы после обеденного перерыва возвращались на службу.

Был ещё такой забавный случай: как-то раз мой «немец» резво рванул за генералом Широбоковым, замом командующего по тылу, и, поравнявшись с ним, «сказал» по-собачьи «Здравия желаю!» Генерал, конечно, как-то комично подпрыгнул «от радости», как мячик. А когда пришёл в себя – только посмеялся:

– Какая псина симпатичная!

И никаких претензий мне не предъявил.

Зато Онищенко считал святым долгом накапать на меня отцу. И капал он по любому поводу и без повода.

Отец не устраивал мне головомоек нотациями за мои прегрешения.

– Неужели тебе сложно баклуши бить со своими хулиганами в другом месте? – спрашивал он.

– Не сложно, – отвечал я, и клятвенно обещал «бить баклуши в другом месте».

Однако нас, «хулиганов», как магнитом, тянуло на место преступления.

Под «хулиганами» подразумевались три моих школьных друга и мой «немец» – полная аналогия с «Четырьмя танкистами и собакой». Находясь под впечатлением от популярного фильма, мы изо всех сил старались быть похожими на его героев – Янека, Густлика, Григория, Томаша. И, конечно, хотели превзойти их в реальной жизни своими «подвигами». Походом в польскую киношку, к примеру, уже превзошли.

Появлению у меня собаки предшествовала другая, не менее важная предыстория, которую тоже не рассказать никак нельзя.

Я долго досаждал отцу, что хочу иметь настоящего, породистого «немца». Отец, предчувствуя, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, искусно оттягивал сделать обещанный мне подарок. Я продолжал настойчиво требовать щенка. Отец пошёл на принцип: как я могу что-то хотеть, если толком не знаю элементарного – как и чем кормить собаку, как её воспитывать? Ни он, ни мать заниматься этим не будут категорически. Других забот хватает.

– Почитай книжки для начала про собак, про их питание, – поставил условие он, – а там посмотрим.

В библиотеке мне подготовили стопку литературы. Из неё я выбрал самые тонкие брошюрки. И попутно решил взять в работу ещё несколько книжек, чтобы узнать, как правильно питаться, когда занимаешься спортом, поскольку серьёзно тогда занимался спортивной гимнастикой.

Через недельку я отчитался перед отцом: книжки проштудированы, самое время отправляться за щенком. Отец устроил мне настоящий экзамен, засыпав вопросами.

Экзамен я выдержал.

Мать, наблюдавшая за нашим противостоянием и тоже не очень желающая, чтобы в доме появился пёс («от которого шерсть, запах»), вынесла не очень устраивающий её, но справедливый вердикт: выхода нет – надо выполнять обещанное.

Щенку я дал имя Шарик. Как в фильме «Четыре танкиста…»

– Кто бы сомневался! – сказал отец.

– Надеюсь, что танк с бортовым номером 102 и надписью «RUDY»21, как в кино, нам не понадобится? – улыбнулась мама. – Для полного счастья.

– «Почитаем книжки… – сказал я, – а там посмотрим».

– Ага, – согласился отец.

Восемь месяцев я ходил в офицерскую столовую за сырым мясом. На тёрке, выданной отцом, готовил витаминные добавки из овощей. Восемь месяцев родители ни разу не возмутились, когда обнаруживали пожёванную туфлю или живописные обломки пластмассовой расчёски для волос и много других «красивостей», превращённых в таковые моим сообразительным щенком. Они крепились и не подавали вида, когда Шарик в прихожей разбегался и катался на ковровой дорожке, собирая её в гармошку, повторяя этот цирковой финт по нескольку раз на дню. Отец ни разу не упрекнул меня, что по утрам ему приходится гулять с собакой. Гулять вместо меня.

Это обстоятельство особенно «веселило и нравилось» родителям.

Ровно в пять часов Шарик просыпался и шёл ко мне в комнату. Сначала он садился напротив кровати и терпеливо ждал моего пробуждения – утро настало! Потом он пару раз предупредительно и негромко тявкал, и выжидал какое-то время, после чего брал в зубы край одеяла и одним движением отправлял его на пол. Иногда я просыпался, иногда – переворачивался на другой бок и продолжал спать без одеяла. Во втором случае Шарик шёл в спальню родителей и проделывал те же самые тактические мероприятия. Отец на автомате поднимал одеяло с пола, чтобы продолжить самый сладкий утренний сон, но не тут-то было: Шарик лихо стягивал одеяло опять. Отцу ничего не оставалось, как подчиниться желанию моего пса – начинать день с прогулки на свежем воздухе.

Не очень помог просыпаться мне утром вовремя и огромный будильник, купленный специально родителями: иногда с вечера я забывал завести его.

Подошёл срок сделать собаке прививки. Отец сказал, что по пути, как-нибудь, он отвезёт Шарика в роту проводников-собаководов, которая размещалась за городом. Вопросов у меня не возникло: надо так надо.

Прошёл день, прошёл другой. Прошла неделя.

– Где Шарик? – спросил я.

– Его скоро привезут, – ответил отец, рассчитывая, что постепенно я свыкнусь с мыслью, что лучше жить без собаки, чем с собакой. – Может, с прививками какая проблема: что-то сделали, а что-то – нет. Не знаю подробностей.

Ещё через одну неделю – ровно в пять часов утра! – нас разбудил требовательный собачий лай, который не услышать было нельзя.

Открыв входную дверь, мы увидели Шарика, который сиротливо сидел в паре метров от нас, как бедный родственник. Он сбежал из питомника, куда отвезли его на машине. Как сбежал – вопрос. И, преодолев расстояние в пятнадцать километров, непонятно каким образом нашёл путь назад, домой. Как ему это удалось?

Мама чуть было не разрыдалась.

Пёс продолжал сидеть на месте, поворачивая голову то вправо, то влево. Бросаться к нам в объятия он не спешил.

– Коль вернулся домой – значит, не будь как в гостях, – сказал отец.

Шарик резво вбежал в прихожую и – на радостях! – собрал в гармошку ковровую дорожку в прихожей.

После этого случая я больше не забывал заводить будильник с вечера, когда в 21:00 ложился спать. И каждое утро в 5:00 отправлялся на прогулку.

Днём я продолжал гулять с собакой без поводка и намордника. А комендант Квадрата продолжал ябедничать на меня отцу. И длилось это до тех пор, пока я не столкнулся на улице, ведущей к штабу, с Гречко.

Здесь надо изложить всё по порядку.

Во-первых, я знать не знал, что этот, под два метра ростом маршал и есть тот самый министр обороны СССР. Во-вторых, он первым заговорил со мной, когда увидел, как Шарик молниеносно выполнил команду «ко мне», хотя секунды назад он носился чёрт-те где.

– Вот это послушка! – восхитился он. – А что вы ещё умеете?

– Мы знаем команду «фас», – сказал я, заметив, что вдалеке маячит фигура Онищенко. И крикнул: – Фас!