БЕЛА + МАКС = новогодний роман (1999)

Были и правительственные телеграммы с ультиматумами урезонить и спустить с небес на землю «этого, бородатого». Были и такие «приятные» моменты, как повестки в суд.

Хорошо, однако, получать повестки, когда за спиной у тебя Гостелерадио СССР.

Но всё складывалось более чем удачно: «к удовольствию» моих «доброжелателей». Несомненные «минусы» в моём случае обращались в несомненные «плюсы». И чем страшнее были угрозы, тем бóльшим был резонанс от того, что я делаю и как я это делаю.

Конечно, возможностей с треском вылететь с работы был миллион. Одно неверное движение, один неверный ход могли превратить в мгновение все мои труды в пепел, в ничто.

Я не получил детский мат в три хода и не попал в ловушку, клюнув на лукавую жертву тяжёлой фигуры. Чтобы получить детский мат, надо быть просто олухом. В таком случае лучше не ввязываться в драку вовсе.

Я не допустил нелепых промахов и глупых ошибок. Поэтому не миновал меня – если выражаться языком гламурных журналов — звёздный час, не миновали и лавры.

Кстати, о не-парадоксальных парадоксах.

Особой любовью у высоких начальников я, как уже было сказано, не пользовался. Слишком необычно появлялись на свет мои «шедевры». И слишком необычную реакцию вызывали мои исследования действительности. Начальникам было куда как проще найти предлог и избавиться от меня вместе с моими эфирными экспериментами на государственном телеканале.

Тем не менее, ни у кого не поднялась рука это сделать. Никто не решался пилить сук, на котором сидели и они тоже.

Очевидно, что вместе с пикантными «приятностями», которые приносили мои «неправильные» программы, мои боссы зарабатывали вполне законные очки: в начале недели их вызывали на «ковёр», где грозили лишением партбилета, а в конце недели – на том же «ковре» — их осыпали пышными тирадами искреннего восхищения за воспитание новых кадров.

И так по кругу: в понедельник мои бастыки 36 жаждали растерзать меня или уж на худой случай поставить к стенке и расстрелять, исходя из гуманных соображений – смерть быстрая, без мучений, а в пятницу они кричали «Браво!» и требовали продолжения банкета. Что и получали – по установившемуся волшебному алгоритму — на полную катушку.

Нет, лучшие сюжеты рождаются не за письменным столом – это аксиома.

– Это аксиома… – повторила Бела.

Я выключил пультом звук телевизора. На экране замелькали немые картинки. Шёл дежурный сюжетец про шестилетие подписания Беловежских соглашений, про отставку первого и последнего Президента СССР, про образование новой капиталистической Российской Федерации: ах и заживём мы скоро, как испокон веков живёт Европа и США.

Замелькали перед глазами кадры хроники с Горбачёвым, Ельциным, Назарбаевым.

Смотреть без звука стало даже «интереснее», чем со звуком.

Скрипнули половицы в коридоре. Судя по всему, это Алик проследовал твёрдым шагом из спальни по направлению к ванной комнате.

В последней алма-атинской квартире у нас было три телевизора: в зале – «GoldStar», в детской – «Рубин», на кухне – «Юность». Но – парадокс! – они больше пылились без дела, чем работали по прямому назначению.

Я был сыт по горло ТВ на работе.

Бела обо всех новостях в мiре узнавала от меня. Поэтому причин проводить время на диване перед экраном не было никаких. Правда, Мирослава и Милана иногда включали свой телик, чтобы посмотреть мультики, когда повезёт: программ ТВ у нас дома тоже не водились.

Если им не везло, «Рубин» бубнил фоном, как сегодня, в Минске. А дети занимались своими делами: играли с куклами, рисовали.

Забавный момент: когда они слышали запомнившуюся рекламу, то вместе с телевизором, не глядя на экран, звонко выкрикивали набившие оскомину хлёсткие слоганы.

– Я помню, – сказала Бела: – «…Майкл Паре в фильме Полночная жара»!.. Или: «Бизнес – это искусство!» По-моему, из их уст это звучало даже лучше, чем туповатый дикторский речитатив.

– Лучше – это скромно сказано, это было лучше на порядки, – согласился я. – Особенно такой «скучный» текст: «Шэрон Стоун в эротическом триллере Основной инстинкт!»

– С огнём решил поиграть? Закидывающие ногу на ногу девушки без трусиков появились на доступном всем экране немного позже. Со Стоун ты погорячился

– «Был бы скучен этот свет, очень скучен, однозвучен, был бы скучен этот свет, скучен без улыбки!»37

– Поэтому «улыбки» ради… самое время переходить к байкам времён «большого-пребольшого публичного дома».

– То есть моего ТВ? – спросил я.

– Твоего! – ответила она с такой дьявольской нежностью в голосе, что у меня аж мурашки по коже побежали. – Моего телевидения в моём прошлом не было.

– Из коллекции «Нет лучше сказок, которые создаёт сама жизнь»?

– «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!»38– уже немного твёрже сказала Бела. – Вот незадача: в нашем случае сказку былью ты не сделал. Почему удаче – оказаться «в нужное время в нужном месте», которая тебя любила, ты не ответил взаимностью?

– Ты это о чём? Когда казахи подставили меня и я, бросив все дела, должен был встречать ПредСовМина?

– Ну да: когда мы легко могли переехать в трёхкомнатную квартиру. Или в четырёхкомнатную. Но – возьмём это на заметку – по твоей милости мы не переехали никуда. Молодец! Освежи-ка детали этой истории. Или слабо?

– Даже не знаю, что на это скажет мой «друг – особа юных лет».

– Не волнуйся. Я уже получила от неё согласие. И от Шэрон Стоун – тоже. Рассказывай смело. При одном условии: чтобы небо с овчинку не показалось!

Сижу, значит, я в монтажной аппаратно-студийного комплекса № 2, тем, что находится на пригорке, рядом с ЦК Казахстана. И, как это бывает «в нужное время и в нужном месте», ничего у меня – хоть ты тресни – не клеится: то того нет, то сего не хватает.

Моя «киношка», которую я монтирую, стоит в завтрашнем эфире, но она не готова ещё и на четверть. На часах – 18:00, конец рабочего дня.

По внутреннему телефону я звоню в отдел координации и говорю, что мне нужна ещё одна смена: буду пахать до упора, чтобы хоть к полуночи с горем пополам управиться.

Следом – совпадение? – по телефону звонят мне. Звонят из Дирекции программ. И это не секретарь. Звонит директор, у кого я под началом, чьи приказы я обязан выполнять, а не можешь или не хочешь – гуляй, Вася: предлог для увольнения без выходного пособия найдут быстро и исполнят в аккурат.

– Минут через десять – пятнадцать будьте любезны встретить Председателя СовМина в фойе Гостелерадио! – слышу я в трубке приказной голос. – Шалахметов в командировке.

Шалахметов – это председатель Гостелерадио республики, и это его прерогатива принимать такого ранга гостей, но никак не моя. В конце концов, у Шалахметова есть замы. Есть замы и в Дирекции программ, которые выше меня в табели о рангах.

Но работать с ПредСовМина должен всё-таки я, несмотря на то что я сам весь в запарке.

– Посмотрите внимательно текст его выступления по поводу декабрьских событий 1986 года. Тема тонкая. Здесь мордой в грязь нельзя никак!

Я слушаю и параллельно думаю: а мне, значит, если я сорву свой эфир завтра, мордой в грязь – можно?

– «Рыбу» выступления референты подготовили. Но всё равно гляньте свежим глазом: что там идёт поперёк, что – как надо. Что поперёк – поправьте. Потом всё это надо записать в студии. И чтобы всё было по высшему классу!

Я слушаю и прикидываю: на это как минимум уйдёт час времени, а то и два. Пока выставят свет, пока установят пару телекамер, пока прикрепят петличку-микрофон, пока отстроят звук, пока я поправлю текст, пока…

– А вы как хотели? Заниматься только собственными проектами за гонорар? Надо – замечу вам – и отработку «иногда» делать, за которую не светят гонорары… А то глядишь, Макс, вы так и привыкнете напрягаться только за свой эфир. Нет, так не пойдёт! Кому-то надо и черновую работу делать.

Я слушаю и отмечаю для себя, что, оказывается, писать в студии ПредСовМина – это «черновая работа».

– Короче, про «сесть в лужу» не забудьте – это приказ! – После этой фразы следует многозначительная пауза.

Я думаю: как будто есть случаи, когда обмишуриться можно и нужно, и это есть норма для всех и вся! Только мне было не до смеха.

Эту работу могли отдать любому свободному режиссёру, любому редактору, которого не поджимает завтрашний эфир. Но отдают её мне.

– Что там за «рыбу» сделали – хрен её знает, – повторил директор Главной дирекции программ Каз.ТВ. – Так что давайте, Макс! За работу. – Короткие гудки в трубке.

Я – злой, как собака, – останавливаю свой монтаж. Потому что мне надо бежать, чтобы встретить высокого гостя. Ещё мне надо забыть, что это не моя работа и не моя забота, когда собственный эфир висит на волоске.

Я мчусь галопом – другого выхода нет. Надо отрабатывать ежемесячную фиксированную зарплату в 140 рублей, от которой я с превеликим удовольствием отказался бы. Если можно было.

Кстати говоря. На телевидении к тому времени образовались две группировки: это казахи (те, кто восстал из «пепла» после декабря 1986 года) и коммунисты (колбасники), кто послушно продолжал выполнять приказы ЦК республики, «попутно» пользуясь закрытыми партийными магазинами, где всегда есть в наличии, к примеру, сырокопчёная колбаска.

Была ещё и третья не-группировка – это те, кто из недели в неделю тащил эфир, как тащил его я. Они, как правило, пахали без продыха, не имея времени участвовать в сплетнях, которыми жили две первые группы.

Существование этой третьей не-группировки не очень устраивало и казахов, и коммунистов. У меня было два эфира в неделю по 30 минут, а это – гонорар, который соответственно утекал в мой карман, а не в тот, куда надо: печалька.

Лишился бы я этих двух эфиров – вздохнули бы с облегчением и восставшие из «пепла», и любители «колбасы».

Таким вот образом, после приказа из Дирекции, который не обсуждают, я должен был исполнить роль жандарма. Жандарма послушного и безропотного.

Кому же ещё это делать, как не мне? Если что-то в момент записи пойдёт нештатно – вовремя, кому надо (администратору, осветителю, оператору), я обязан сделать втык: заслужил – получи. Чтобы не уронить реноме телевидения – вещателя разумного, доброго, вечного! И чтобы всё было в лучшем виде.

Пока ПредСовМина приводят в порядок в гримёрке, я, по-прежнему злой как собака, обегаю всех участников съёмочного процесса и предупреждаю: если «что-то пойдёт не так» – наказание будет суровым и неотвратимым!

Потом заклеиваю изолентой глазок на телекамерах. Глазок, который загорается красным, когда съёмка пошла. Категорически запрещённый приём. Это хоть и профессиональный, но по-армейски превентивный шахер-махер.

Потом всем техникам, кто должен быть задействован в съёмке, сообщаю, что дубль мы запишем один. Только один!

Потом беру в руки текст выступления, где на автомате убираю всё лишнее. В итоге получается 10 машинописных страниц. Значит, это 10 минут записи.

За дело! Я усаживаю в кресло ПредСовМина и предлагаю ему, в качестве репетиции, произнести свою речь, обозначив по возможности – только для меня, единственного зрителя! – самые важные моменты.

Когда истекают 10 минут, мой высокий гость подаёт мне знак: он готов, можно снимать.

Я отвечаю:

– Ничего снимать не надо. Всё снято.

ПредСовМина в состоянии ступора, но ещё не может понять, какого ступора: со знаком минус или со знаком плюс. В аппаратной я показываю ему запись. И ему всё нравится: быстро, как у хирурга в зубном кабинете, – была проблема, и нет проблемы. Теперь он в таком приятном расположении духа, что пускается в откровения:

– Последний раз с Шалахметовым мы провозились не меньше двух часов с лишним, снимая что-то подобное. А здесь я… как живой! Как это у вас получись? Как это возможно?

Не вдаваясь в подробности, я благодарю высокого гостя за доброе слово.

Референт, как старик Хоттабыч, извлекает из своего «дипломата» две бутылки коньяка (КВК) «Казахстанского», салями, чужук и ещё какую-то неизвестную мне казахскую закуску.

Я передаю моей съёмочной банде честно заработанный коньяк, потому что всё было исполнено и снято чётко, как по «нотам», и мчусь назад, в АСК-2, на свой монтаж.

– Нет, это не вся байка, – с упрёком сказала Бела. – Хочешь исказить прошлое? Не получится. Я помню, ты говорил, что выпил пару рюмок с ПредСовМина и что состоялся разговор с ним. Нет?

Действительно, весьма лаконичный – и весьма «простенький» – разговор состоялся.

– Почему я раньше вас не видел? – спросил он. – Давно работаете здесь?

– Без году неделю, – ответил я. Ответил так, как не говорят с большим начальником.

– И какие впечатления от телевидения? Только без приукрашиваний: что хорошо, что плохо. И о самом главном.

– О самом главном? – переспросил я.

– О самом главном, – повторил он.

– Казахи после событий декабря 1986-го 39 оборзели.

Я так и сказал сгоряча: «оборзели».

Люба, моя ассистентка, которая стояла рядом, вжала голову в плечи: кому я это говорю? Да, работа сделана на «семёрку» (по пятибалльной системе оценок), но это не значит, что можно пускаться во все тяжкие: зачем будить лихо, пока оно тихо? Даже если это «лихо» ещё пребывает в эйфории.

ПредСовМина никак не отреагировал на мою дерзость. А мог отреагировать – кто я и кто он?

– Ничего, думаю, скоро всё придёт в норму, – ответил он.

– Потому что время лечит?

– Время лечит.

– Главное – не сойти с ума во время лечения.

Люба вторично незаметно – но более, чем с чувством, «красноречиво» так – толкнула меня в спину.

– Главное, что скоро всё образуется… Вы посмотрите, как идеально построили евреи Израиль. Причём за короткий срок. Есть у них чему поучиться.

– Вы считаете, что их государство идеально: Израиль – для евреев? – сказал я, нарушив все нормы субординации.

– Уверен, – ответил он.

– Сдаётся мне, что один из вас – сумасшедший… – Бела поправила плед на коленях.

– Намёк понят. Остается приоткрыть тайну разночтений в вариантах ответа, твоего и моего, на вопрос: кто – сумасшедший.

– Это лишнее.

– Это лишнее, – согласился я.

Алма-Ата – это большая деревня. И какое бы тайное ни случилось в этом городе – через короткое время об этом будут знать все.

Каз.ТВ – это маленькая деревня: здесь даже самое тайное обрастёт такими невероятными слухами, что мама не горюй.

Поэтому на следующий день надо мной умирало со смеха всё телевидение: так ублажить всемогущего в республике ПредСовМина и не поиметь от него ничего – это редкая глупость! И феноменальная тупость.

На телевидении все знали, что Бела готовится стать мамой второй раз, а мы прозябаем в однокомнатной квартирке. Замолви я хоть одно словечко «в нужное время и в нужном месте» – глядишь, и получили бы мы золотой ключик от трёхкомнатных или четырёхкомнатных апартаментов в самом престижном центряке, где «ютятся» совминовские семьи: чем чёрт не шутит?

Нет, заветное словечко замолвить меня не сподобило.

– Ты прав: разные люди нужны мiру, – сказала Бела, – и те, кого любит удача и кто отвечает ей взаимностью, и те, кто взаимностью удаче не отвечает и не желает отвечать… Это так же, как у тебя было с математикой?

– Да нет наверное, – не сдержался, чтобы решительно не возразить я, и сделать наш разговор ещё более весёлым.

– Так да наверное? Или нет?

– Да нет наверное. Не со всей математикой, а только с теоремой Пуанкаре.

– Теперь понятно. Даже более чем очень.

– Хорошо.

– Хорошо. Что было, то было: кто старое помянет – тому глаз вон.

– А кто забудет – тому оба. – Закончил я.

– Правильно: тому – секир башка! «Застрелиться веником»: кругом – одни «не-парадоксальные парадоксы». Даже в пословицах. Почему? Секундочку, сейчас вспомню, как ты сказал… вот: «И настало время, когда не надо блистать талантами». Сказал?

– Сказал. «Это не обязательно».

– «Другое дело, если у тебя престижная квартирка в престижном райончике».

– Да, это уже совсем другое дело.

– Всё, хватит! – Бела отбросила плед в сторону. Затем встала. Прошла по комнате из конца в конец несколько раз. Потом опять села в кресло, закутавшись в плед. – Хватит про «публичный дом».

– Питающий страждущих духовной пищей? – сострил я.

– Ну да: пропитанный насквозь только «пищей духовной».

Здесь я снова отличился:

– «Прикрытый лаврами разбой… не стоит славословья».40

– Не стóит… – жена пристально взглянула на меня, наклонив голову. – Хотя нет, стóит. Предлагаю закончить эту тему твоими вечными командировками. Командировками непонятно куда и непонятно с кем. И непременно в выходные дни, а нередко, что и в праздники. Было дело?

– Было дело, – повторил я.

– Возникала вдруг – из ничего, из вакуума – командировка из категории престижных или не очень престижных. Кому окажем столь «высокое доверие»? Конечно, Максу! Кому же ещё? А Бела с детьми, с собакой пусть дома кукует.

– Это опять будет про не-парадоксальные парадоксы.

– Ничего: век живи – век учись. И век лечись. Вопрос: эти командировки тоже считались у вас так называемой отработкой?

– Тоже. Даже не знаю: стоит ли говорить вслух о столь запретном и деликатном. Рytanie41: а что на это скажет мой «друг – особа юных лет»?

– Не волнуйся. Я уже получила от неё согласие. Так и хочется ещё про что-нибудь такое новенькое узнать, в которое ты меня «в нужное время и в нужном месте» не посвятил. Повинную голову меч не сечёт.

– Ладно, – послушно ответил я. – «Порой и чёрт боится мыслей, что зреют в женской голове».42

– Ладно путать меня булгаковскими фразами, – произнесла Бела опять так ласково, аж мурашки по коже. – Про «публичный дом» на колёсах, рассказать, как мне думается, самое время. А то ведь годы летят, и многое забывается. И это «многое» может быть утрачено навсегда. Ну что? Поехали?

– Поехали, – согласился я, – пока у меня на старости лет память ещё не отшибло…

После одного из таких спецзаданий в город под названием Шевченко 43 на восточном побережье Каспийского моря меня долго-долго не тыкали носом и не упрекали, что я не занимаюсь отработкой. И даже на какое-то время отстранили от отработки.

Помню, как Борька тогда сказал:

– Да тебя хоть в пустыню закинь – и там раскопаешь что-нибудь такое «ядрёное». Пустыня пустыней, а скандал на выходе – получите!

Скандалы я не раскапывал. Скандалы были везде и кругом. Миллионы скандалов. Их и придумывать не надо было. Их только надо было увидеть.

В тот день, когда я планировал лететь в совсем другой город, мне объявили: билеты для меня и всей съёмочной группы уже куплены – приказ с самого верха, из ЦК республики! Цветы, оркестр, лимузины к трапу – обо всём договорено. И без лишних вопросов!

Ну что ж, без лишних так без лишних: будет исполнено.

В Шевченко я мчался, как на пожар. Показалось даже, что самолёт наш летел быстрее обычного. «Судя по всему», и пилотов накрутили: прибавить скоростей!

«Пожаром», как выяснилось, были городские отчёты-выборы в партии – мероприятие просто «архисерьёзнейшее». Ведь перестройка повсюду, «процесс пошёл» 44.

Прибыли мы, как и полагается, со всем телескарбом: камера, свет, видеорулоны…

В аэропорту нас не встретил никто.

Не увидели мы ни лимузинов, ни оркестра, ни цветов.

По должностным инструкциям я не имел права перевозить телекамеры и всю прочую телевизионную технику на такси: вдруг грабанут – кто тогда будет отвечать? Отвечать буду только я! Кому придётся раскошелиться и компенсировать причинённый ущерб? Только мне! А стоимость одной только камеры «Betacam SP», которую мы привезли в Шевченко, в те времена тялуна на чёрт-те сколько тысяч долларов.

А если ехать из аэропорта в город не на такси, тогда как нам прикажете добираться до места съёмок – пешком? Конечно, пешком – это «полная гарантия», что не грабанут. Как говорится, «храните деньги в сберегательной кассе!» и не потеряете ни копейки никогда. И всё будет в ажуре.

Я из аэропорта обзвонил все номера телефонов шевченковского комитета партии, куда из приёмной Дирекции программ Каз.ТВ отправили телефонограмму о нашем прибытии. Никто о нас и слыхом не слыхивал: хорошенькое начало!

И другого выхода не просматривалось, как погрузиться в два такси, за которые, конечно, расплачивался я, как, впрочем, и в течение всей нашей расчудесной командировки в Шевченко. Но это мелочи. Не мелочи – то, что в главной гостинице города, куда мы прикатили, свободных мест не было. И никто здесь для нас ничего не бронировал: вот такая «договорённость обо всём».

Мне ничего не оставалось, как налегке, пешкодралом, оставив свою съёмочную банду в фойе, отправиться к местным начальникам: что за это бардак – так «тепло» встречать гостей из столицы?

Второй секретарь горкома, выслушав меня, спросил:

– Вы коммунист?

При чём здесь это? – подумал я. Речь шла всего-то о перевозке техники из аэропорта, о поселении в гостиницу.

Вероятно, ни внешне, ни как-то иначе я не производил никакого серьёзного впечатления. И, конечно, я не выглядел бастыком 45 .

Зато мой собеседник производил впечатление стопроцентного бастыка. К такому, как говорят языкатые зануды, на драной козе не подъедешь.

Да, ещё пару таких тонких моментов:

1. На представителей некоренной национальности, к каковым относился и я, уже тогда стали смотреть косо;

2. Пользуясь шахматной терминологией, я был в глазах моего собеседника «пешкой», имеющей право только в начале игры пойти через клетку;

3. Второй секретарь был «ферзём», с маленькой буквы, но возможности которого в местном масштабе были безграничны;

4. «Ферзь» с большой буквы сидел в Кремле. Это он расплодил по стране своих клонов. Раньше – до его появления во власти – в обкомах, в горкомах можно было обнаружить технарей, которые крепко знали своё дело. Теперь их вытеснили сплошь юристы и сплошь «знатоки» научного коммунизма;

5. А где на моей метафорической шахматной доске такая главная фигура, как «Король»? – спросят дотошные умники;

6. Отвечаю претендентам на аналитический статус: «Король» в те годы находился на ПМЖ далеко за пределами СССР.

Образовалась пауза, во время которой второй секретарь лениво оглядывал меня: что это за троглодит стоит перед ним?

– Нет, я не коммунист, – ответил я.

Он задумался:

– Как прикажете такую несуразицу – дичь! – понимать? Что это за новости: отчёты-выборы прислали освещать не коммуниста?

Он долго, по-казахски, с кем-то говорил по телефону. Хмурил брови, суровел, потом мягчал, потом снова суровел. Бросал трубку на аппарат. Потом брал её опять, и опять принимался набирать номер.

Я не хотел мешать ему, решив потихонечку смыться. И вышел вон, без лишних комментариев.

Постовой милиционер, который стоял на входе в горком, неожиданно сообщил мне, что в гостинице нас должны поселить, если уже не поселили.

Действительно, в гостинице моя группа уже отдыхала в номерах, но желания завтра же улететь назад, в Алма-Ату не пропало ни у кого.

– А как быть с выпивкой за первый отснятый кадр? – спросил с недоумением оператор. Была такая у телевизионщиков традиция: не выпьешь за первый кадр – съёмки всенепременно не заладятся.

– Какой это первый кадр? – удивился я. Вроде как только прибыли с корабля на бал: не до съёмок было.

Оператор ответил, что так, наобум – в качестве пробы! – он снял синхрон с таксистом, когда мы ехали из аэропорта. (А я его не мог слышать, потому что находился в другом автомобиле.) Водитель там такое понарассказывал обо всех и вся в Шевченко – точь-в-точь как в гоголевском «Ревизоре»: этот ворует, этот берёт борзыми, этот натуральным борделем заправляет и так далее. И всё с фамилиями, и всё с фактами.