АМБЕРЛАНД. Свети долго

Но Игнац, похоже, уже не слышал. Или, возможно, слышал, но слова друга пробуждали в нем лишь что-то еще более темное, тяготеющее к ярости. Постепенно его дыхание стало выравниваться, хотя сама поза осталась напряженной. Затем он поднял голову, и его искаженное лицо застыло в сатанинской ухмылке.

– Слышу, Волдо. И вижу, – хрипло произнес он. Голос у него стал грубым, каким-то чужим. – Я стал сильнее, быстрее. Я чувствую… могущество.

Спутники переглянулись, в их взглядах читалась растерянность. Этот человек, который стоял перед ними, больше не напоминал слабого мальчишку. Алый оттенок его кожи, дрожащие мышцы, внезапные подергивания головы и рук, невозможность говорить нормальным голосом – все это вызывало тревогу. Никто из его спутников не решался первым приблизиться к Игнацу.

– Я никогда не встречал такого эффекта от ягод, – буркнул Гланде, как бы оправдываясь то ли перед Бруно, то ли перед собой. – Но действие этих ягод всегда было кратковременным, может, скоро оно ослабнет?..

– Скоро? – прошептал Герман. – Да он, черт побери, собрался накинуться на нас.

Эти слова прозвучали как предвестие. В следующее мгновение Игнац сорвался с места. Его движение было столь резким и внезапным, что никто не сумел вовремя среагировать. Игнац схватил своего недавнего обидчика Гланде за шею, поднял его, словно тот ничего не весил, и швырнул о дерево. После глухого удара Гланде осел на землю, схватился за горло и, хрипя, пытался вздохнуть. Двое монахов, подскочивших, чтобы помочь ему, тут же получили мощные удары – один в корпус, другой в челюсть. Звук был таким громким, что казалось, грудная кость первого проломилась, хотя на деле монахи просто отлетели, помяв кусты.

Игнац двигался слишком быстро, и его сила превосходила все, что присутствующие могли себе представить. Его движения были плавными, как у хищника, но в то же время полными взрывной ярости. Он разил не оружием, а голыми руками, которые теперь превращались в орудие разрушения.

– Это невозможно! – пробормотал Герман, у которого с губ сорвалось проклятие. – Он не чувствует страха.

– И боли тоже, – добавил самый крупный из монахов, поднимаясь лишь для того, чтобы снова упасть от удара.

На какое-то мгновение показалось, что сопротивление бессмысленно. Игнацу будто разом открылись все пределы его организма, словно он стал существом из легенд – неутомимым, неуязвимым, одержимым.

– Мы с ним сейчас не справимся! – прохрипел Герман.

Но Гланде стряхнул сковавшее его оцепенение.

– Нет, сможем! Мы обязаны! Сеть! Нам нужна сеть!

Монахи, отбросив страх, устремились к лошадям. Они вытянули сложенную охотничью сеть – крепкую, испытанную на многих диких животных. Пока Герман разворачивал ее, остальные пытались отвлечь Игнаца.

И вот момент настал. Сеть, сверкнув в лучах закатного солнца, взмыла в воздух. Замысел был настолько смелым, что успех выглядел чистой случайностью. Но сеть легла точно на плечи Игнаца, а затем собралась вокруг его тела плотным невидимым коконом, и тогда все спутники с огромным усилием натянули ее со всех сторон.

Игнац зарычал, и этот рык громом раскатился по лесу. Его мышцы, покрытые пульсирующими венами, напряглись так, что сеть едва не порвалась. Но, несмотря на сопротивление, общими усилиями его завалили и обездвижили. После нескольких, сделанных скорее по инерции, попыток освободиться, он начал с хрипами угасать.

– Ягоды отпускают, – тихо сказал Гланде, наблюдая, как пульсация вен прекращается и цвет кожи на лице меняется на обычный. Безумие в глазах Игнаца сменилось непониманием, а затем слабостью. Он обмяк и… заснул.

– Слава Богу, что у того, что покрепче, ума побольше оказалось, – сделал свой вывод Гланде, имея в виду, что Волдо не стал есть эти ягоды. – Сетка у меня была одна.

– Ты уверен, что Игнац уже не опасен? – на всякий случай решил уточнить Бруно.

– Точно, – заверил проводник. – Но все-таки не будем пока снимать с него сеть. Я верну ему лошадь. Давайте положим его на седло и двинемся дальше.

Их небольшая конная процессия шла молча, но держалась вместе, на случай если в Игнаце вновь проснется дух драконьих очей. Далеко впереди ехал, разведывая дорогу, Джерлак, тот самый монах-здоровяк, чьи сила и рост выделяли его среди остальных собратьев. Вдоль дороги постоянно встречались кусты драконьих очей, все старались держаться от них подальше, но Герман насобирал по пути горсть и отложил их в отдельный кожаный мешочек. Совсем скоро Джерлак развернул лошадь и вернулся к группе с настораживающим известием.

– Господин, – монах обратился почему-то к Герману, а не к Бруно, – там впереди идет человек. Мы скоро его нагоним.

И действительно, после того как Джерлак показал направление, можно было без особого труда различить человека, неспешно пересекавшего поле.

– Кажется, я знаю, кто это такой, – приглядевшись, сказал Гланде. – Вернее, кто такая…

– Наконец-то еще кого-то встретим! – тут же отозвался Бруно.

– Не стоит радоваться раньше времени. На дороге можно встретить кого угодно, – веско заметил Герман.

– Вот сейчас вам точно не стоит беспокоиться, – заверил Гланде, слегка хлопнув вожжами.

Совсем скоро небольшой отряд нагнал путника, который, заслышав стук копыт, отступил в сторону и остановился.

– Приветствую тебя, Птица! Свети долго! – начал Гланде.

– А, это ты, чужеземец-утешитель! – путник скинул капюшон балахона, который напоминал монашеский, но был куда грубее.

Как и говорил Гланде, это действительно была женщина. На вид ей можно было дать лет сорок, но если судить по голосу, она была явно старше. Свои короткие седые волосы она, вероятно, подрезала сама, настолько неаккуратными они казались.

– И я тебя приветствую. И кто это с тобой? «Каких друзей ты привел на нашу землю?» – женщина говорила так, зная, что никто из гостей не понимает ее языка. – Ты думаешь, что им тут будут рады?

– Посмотрим. Помнится, меня тут тоже не очень радушно встретили, – спокойно ответил Гланде.

Женщина, которую Гланде назвал Птицей, абсолютно не стесняясь, внимательно оглядела чужаков. Между тем сами они тоже с интересом изучали путницу, особенно Бруно. Первым делом он отметил для себя, что женщина была босой. Да, весеннее солнце светило ярко, но земля оставалось холодной. Еще Бруно заинтересовали многочисленные перья, косточки, пучки трав, висящие на поясе женщины.

– Они решили принести нам свою веру? – то ли спросила, то ли сделала вывод Птица.

Гланде ничего не оставалось делать, как кивнуть.

– Да!

– Ну, что ж… Поприветствуй их за меня. – Птица уставилась на Германа и Бруно. – Надеюсь, они не принесли с собой зла.

– Твое имя я уже знаю. Меня зовут Бруно, – миролюбиво произнес священник на том же языке.

Лукавая улыбка промелькнула на лице женщины.

– Ты меня удивил, – с уважением сказала Птица. – Ты хорошо знаешь наш язык.

– Это было не так уж и сложно, – пояснил Бруно, – у вас необычный и интересный язык. Мне помогли купцы, которые бывают в ваших землях и торгуют тут.

Герман все это время оставался в неведении. Ему уже приходилось слышать раньше этот слегка резковатый язык, но до рыцаря долетал смысл только отдельных слов.

– А это мой добрый спутник – Герман, – Бруно словно почувствовал нарастающее раздражение рыцаря.

– Тоже жрец вашего бога? – спросила Птица, давя смешок.

– Нет, – серьезно ответил Бруно и тут же добавил: – Но человек достойный. За него я могу ручаться.

– А кто тогда может поручиться за тебя, Бруно? – Птица уставилась на священника.

– Разумный вопрос, – Бруно не стал даже отводить взгляд. – Думаю, что даже Гланде не сможет это сделать, ведь мы едва знакомы.

Сам Гланде отвернулся в сторону, словно и не слышал, что о нем идет речь.

– Но судить меня ты сможешь по делам моим, – задумчиво проговорил Бруно. – А пока мои слова ты принимай на веру.

– Как скажешь, – видимо, женщину устроил этот ответ. – А что это с ним?

Птица кивнула в сторону связанного спящего Игнаца, который начал проявлять признаки жизни и заворочался в сети, словно не понимая, как он в ней очутился. Его опять стало тошнить красной слизью.

– Драконьи очи, – коротко ответил Гланде.

Птица подошла к навьюченной Игнацем лошади и осмотрела его. Присмотрелась внимательней и отскочила, словно обожглась. В ее взгляде читалось крайнее удивление, брови были высоко подняты, а глаза широко раскрыты. Казалось, она пыталась осознать какую-то открывшуюся ей тайну. Впрочем, длилось это недолго.

– Обычно же после этих ягод люди впадают в ступор и валятся без сознания, – начал было оправдываться Гланде. – А тут…

Не говоря ни слова, Птица скинула с плеча сумку, сшитую так же грубо, как и балахон. Немного поискав, она вытащила какой-то корешок.

– Вот, дай ему! – Птица протянула Гланде корешок. – Но скажи, что его есть нельзя, можно только сосать.

– Что происходит? – не удержался от вопроса Герман.

– Все в порядке, – ответил Гланде, принимая дар. – Это лекарство.

Птица закинула сумку на плечо, явно намереваясь продолжить свой путь.

– Подожди, – Бруно попробовал остановить ее. – Если ты хочешь, то можешь продолжить путь с нами. Так будет безопасней.

Последние слова священника изрядно развеселили Птицу.

– Про какую опасность ты мне говоришь? – не пытаясь даже сдерживать смех, спросила женщина. – Этот лес и это поле – мой дом. Я и сама дойду туда, куда шла. А вы лучше смотрите по сторонам и не творите злых дел. Думаю, мы еще с вами встретимся. Скоро.

Не дожидаясь ответа, Птица развернулась и двинулась в том же направлении, в каком шла, прежде чем ее нагнали путники. Как только она отвернулась от людей, благостная улыбка на ее лице сменилась озабоченной, почти испуганной гримасой. Она ускорила шаг и подняла взгляд на вечернее небо, на котором ясно читалось приближение грозы.

Герман подошел к связанному Игнацу, которого уже перестало тошнить.

– Ты помнишь, что натворил? – сурово спросил он.

Игнац лишь обессиленно помотал головой.

– На, держи во рту, но не ешь. В следующий раз думай, что суешь в рот, – повторил Гланде наказ Птицы.

– А не слишком ли ты любезен был, брат мой, с какой-то бродячей нищенкой? – спросил Герман Бруно.

Священник с укоризной посмотрел на рыцаря.

– Не горячись, – он повернулся к Гланде: – Я правильно понял, что это была местная целительница?

Гланде посмотрел вслед неожиданно быстро зашагавшей Птице:

– Да, и очень уважаемая. Ходит из селенья в селенье и предлагает свою помощь. Ничего и ни у кого не просит взамен. Я не знаю, как она со своими богами договаривается, но она и вправду помогает. Сам видел.

Бруно почесал подбородок:

– Это очень интересно.

– Если бы она была монашкой где-нибудь на Сицилии, Церковь, наверное, причислила бы ее к лику святых, – пошутил Гланде.

– Очень может быть, – серьезно ответил священник и не удержался от любопытства: – А ты и на Сицилии бывал?

Гланде, закрыв глаза, задрал голову вверх, всем своим видом показывая, что опять сболтнул лишнего.

– Пора бы нам подумать о лагере. Уже темнеет, – перевел он тему разговора, как не раз до этого.

– Ты чего-то боишься? – с насмешкой спросил Герман.

Проводник ехидно оскалился:

– Я – нет. Разве что собирающейся грозы. А вот вам точно стоило бы…

Лист 6

Ночь только-только опустилась на лагерь. Гроза прошла мимо, но сон уже давил на веки. Игнац не сомневался, что в первой половине ночи выпадет дежурить именно ему, тем более что Герман и сам обещал ему это после того, что он учудил, объевшись дьявольских ягод.

Сидевший у костра юноша вытащил изо рта уже осточертевший корень, с отвращением сплюнул и засунул его обратно. Мутить уже перестало, но невыносимо хотелось пить. Эти проклятые ягоды, которые Игнац имел неосторожность попробовать, до сих пор давали о себе знать, а фляга уже практически опустела. Где-то рядом должен был быть ручей, но свой пост у костра Игнац оставить боялся. Если его отсутствие заметят, Герман точно устроит очередную взбучку. Игнац и так попал в немилость к рыцарю, и усугублять свое положение очень не хотелось. Даже заступничество Бруно вряд ли бы помогло.

А что, если взять чью-то наполненную флягу? А утром ее заново наполнить?

Игнац тряхнул головой, отгоняя от себя эту мысль. Нет, это могут счесть за воровство, а с ворами обычно не церемонятся.

В который раз Игнац посмотрел на тлеющую лучину.

Только после того, как она прогорит до конца, можно будет разбудить Джерлака, который сменит юношу на оставшуюся часть ночи. Но огонек на конце лучины словно замер на одном месте, упорно не желая ползти дальше.

Где-то поблизости хрустнула ветка, но он не смог даже понять, с какой стороны раздался этот звук. «Если что случится, тут же поднимай всех!» – вспомнилось распоряжение, которое дал Герман перед тем, как отправиться в свой шатер.

Игнац вскочил на ноги и прислушался. Вроде бы ничего. В лесу так бывает – постоянно что-то потрескивает, что-то скрипит, кто-то кричит или воет. Даже ночью тут не может быть полной тишины. Это он уже успел усвоить.

На всякий случай для очистки собственной совести юноша с обнаженным мечом обошел весь лагерь. Но нет, все действительно было спокойно.

Игнац вернулся на прежнее место, уселся на замшелом бревне прямо напротив костра. Натасканных сучьев должно было хватить до самого утра, так что об этом можно было не беспокоиться. Сейчас больше ничего не оставалось, кроме как просто наблюдать за огнем и причудливым танцем теней.

К жажде и сну добавился еще один враг – скука. Игнац начинал откровенно изводиться. И как назло, в голову лезли только неприятные мысли. Ему почему-то вспоминалось, как еще совсем недавно они с Волдо мечтали о подвигах, о том, как вернутся в родные места настоящими героями, как слава будет опережать их самих. Сейчас же все выходило совсем иначе: вместо приключений им приходилось слушать нравоучения Бруно и подчиняться приказам Германа. И если к нотациям Бруно можно было привыкнуть и смириться с ними, то с Германом все складывалось намного сложнее. Рыцарь почему-то обращал особое внимание на малейший проступок Игнаца, а проступки Волдо будто бы и не замечал. Такое отношение преследовало Игнаца с детства. Старше Волдо на год, он был рожден от служанки и, хотя его и признала семья барона, всегда чувствовал себя ребенком второго сорта. Волдо относился к нему как брату и никогда не выказывал своего законного статуса, но отношение к ним окружающих всегда различалось. Волдо почти не делали замечаний, а вот Игнацем всегда помыкали и указывали ему на несущественные проступки. Это всегда ужасно его возмущало.

Вспомнив об Германе, юноша от негодования даже топнул ногой. Да к дьяволу этого Германа! У Игнаца еще будет возможность за все посчитаться с этим безродным воякой, который наверняка и понятия не имеет о настоящей рыцарской доблести. Да и командует этот Герман каким-то монашествующим сбродом. Вот не так, по мнению Игнаца, должны были выглядеть настоящие миссионеры, которые несут слово Божье диким племенам. А еще, что особенно раздражало Игнаца, все монахи, даже мальчишка Берг, сторонились их с Волдо. Или эти святые братья считают, что они выше пусть и не старших, но все же сыновей барона?

Накатившая злость неожиданно взбодрила уже начавшего клевать носом Игнаца. Юноша вскочил и непонятно зачем начал обходить костер.

Почти закончив достаточно широкий круг, краем глаза он уловил какое-то легкое движение сбоку. Резко повернулся. Он не был полностью уверен, но ему показалось, что в ближайших кустах мелькнуло чье-то лицо. Бледное, молодое, женское. И, наверное, красивое.

На пару ударов сердца Игнац замер в оцепенении, а затем ринулся к зарослям. Ломая ветви, продрался через кусты.

Пусто. Никого не было. По спине пробежал нехороший холодок.

Покрутив головой по сторонам, юноша отступил назад. «Морок… Наверное, это был просто морок», – попробовал он успокоить себя. Он слышал когда-то, что в ночном лесу путнику может померещиться всякое.

Кое-как придя в себя, Игнац вернулся к костру. Языки пламени все так же плясали во тьме. Искорки от костра подлетали вверх и тут же исчезали.

Игнац вздрогнул.

Две искорки из всего этого нескончаемого огненного потока словно замерли в воздухе, лишь изредка подрагивая. До юноши начало доходить понимание того, что с той стороны костра на него кто-то смотрит. Кто-то неизвестный и оттого зловещий.

Послышался тягучий звук, похожий то ли на плач, то ли на смех. Где-то рядом приглушенно зазвучали голоса, которые переговаривались на незнакомом языке.

Игнац выплюнул корень в костер. На мгновение пламя резко устремилось в небо, окрасившись синим цветом.

И снова краем глаза Игнац увидел какое-то движение сбоку от себя. И снова не успел разглядеть, что же это на самом деле было. Как будто между деревьев проскочила какая-то фигура. Игнацу показалось, что он увидел светло-серый балахон, такой точно, как был на той старухе, с которой о чем-то разговаривали в дороге Бруно и Гланде.

Мысль о Гланде породила новую волну бешенства. От злобы юноша прикусил губу.

Голоса зазвучали с новой силой, но теперь Игнацу чудилось, будто эти голоса звучат только в его голове.

Повернувшись к костру, он заметил, что те самые огоньки уже не сливались с костром – теперь они сместились немного правее.

За спиной Игнаца послышались шаги.

Резко обернувшись, Игнац выставил перед собой меч. Он был готов увидеть что угодно. Но это был Джерлак. Всего лишь заспанный Джерлак, который должен был сменить Игнаца.

– Ты чего тут? – спросил монах, почесывая свою жиденькую бороденку.

– Там кто-то есть! – сообщил Игнац, указывая на деревья. Потом перевел меч на кусты и добавил: – И там тоже.

А вот мерцающие огоньки куда-то пропали.

Монах тут же изменился в лице. Нагнувшись, поднял с земли топор, которым накануне рубили ветки для костра.

Ни слова не говоря, он направился к кустам. Удивительно, но этот высокий и плотный, даже толстый монах двигался очень мягко и практически бесшумно. Еще мгновение, и Джерлак скрылся за кустами.

Для Игнаца, который не знал, что ему делать, потянулось мучительное ожидание.

В кустах сначала послышалось какое-то шевеление, а потом все стихло.

Игнац в любой момент был готов броситься на помощь, но этого не потребовалось. Джерлак появился так же бесшумно, как исчез.

– Нет там никого, – спокойно сказала монах, закидывая топор на плечо.

– Но я же видел, слышал… – попытался возразить Игнац.

– Нет, говорю же, – Джерлак расслаблено зевнул. – Показалось.

Окончательно сбитый с толку, Игнац не мог поверить в это. Сейчас он уже был практически уверен в том, что перед ним проскочила та самая старуха, которая передала треклятый корень…

Точно! Корень! А если все дело в нем? Это многое бы объяснило. Наверное, стоит потом рассказать обо всем Бруно.

– Иди спать, – сказал Джерлак.

Игнац мотнул головой, показывая на лучину, которая еще не успела окончательно прогореть. Его время отдыхать не пришло.

– А я сказал – иди спать, – хотя Джерлак не мог приказывать, его слова прозвучали как распоряжение.

В этот самый момент Игнац почувствовал, как сильно он устал. Вроде бы ничего не делал, а сонливость навалилась с удвоенной силой. Юноше ничего не оставалось, как подчиниться монаху. Да он и не особо хотел препираться.

– Спасибо, – с благодарностью пробормотал Игнац и, немного покачиваясь, побрел подальше от костра, чтобы расположиться на ночлег. Шатры в этом лагере были только у Бруно и Германа.

Укутавшись в плащ, юноша оперся спиной о дерево. Спать он решил именно так. Сон пришел очень быстро. Но перед тем, как веки окончательно сомкнулись, Игнац успел расслышать, как оставшийся в одиночестве Джерлак начал бормотать какую-то молитву.

Свиток второй

И принял тот король конунга как равного. И впустил его в свой дом, разделил с ним ужин, и назвал братом своим. Поклялись они тогда, что придут друг другу на помощь, если наступят тяжелые времена.

Кнуд Сведущий

Лист 7

На берегу стоял гвалт, в котором перемешались сотни голосов женщин и мужчин, стариков и детей. Сейчас в селении Россо, затерянном в центре песчаной косы разделявшей соленое море и пресный залив, собрались почти все окрестные курши – представители самого северного племени балтского союза. Кому-то даже пришлось идти целый день и целую ночь, чтобы успеть вовремя.

Еще бы! День молний многие почитали даже больше, чем праздник Лиго.

Вдоль кромки моря тут и там полыхали костры, звучали флейты и барабаны, шли дружеские состязания силачей, лучников, метателей копья. Степенно прогуливались отцы семейств, о чем-то судачили матери, а дети носились от одного костра к другому.

Самые большая толпа собралась в месте, где проходили соревнования в стрельбе из лука. Курши были прирожденными охотниками, а когда-то воинами, и умение ловко управляться с луком почиталось у них заслуживающим особой гордости. Стрельбе из лука обучались с детских лет, и это занятие было наибольшим удовольствием и развлечением и для мальчика, и для мужчины. Тот, кто туже всех натягивал лук, дальше пускал стрелу и попадал в цель, считался лучшим и был в почете.

Взрослые мужчины и женщины состязались отдельно от подростков. Стреляли по подвижным и неподвижным целям.

Неподвижные цели представляли собой войлочные предметы или потешные колпаки. Их устанавливали на спицы, и попасть в них с расстояния семидесяти шагов для опытного лучника не составляло труда. В качестве подвижных целей использовали голубей, ворон или подбрасываемый высоко вверх колпак, и попасть в них было сложнее.

Всякий выстрел сопровождался громкими возгласами одобрения и восхищения, если лучник попадал в цель, или разочарования, если попытка была неудачной.

Королева куршей Неринга, прохаживаясь меж веселящимися в Россо соплеменниками, внимательно наблюдала за ходом состязаний. На ней было длинное платье-блио, надетое поверх туники и поддерживаемое на уровне груди жакетом-жипом. По бокам платья была шнуровка из лент, благодаря которой блио лучше облегало фигуру, подчеркивая ее изящество. Длинные, расширяющиеся книзу рукава почти прикрывали запястья, а из-под платья выглядывали кожаные башмаки без особых излишеств со слегка удлиненными носами. Жакет на груди королевы соединяла подковообразная застежка-фибула с украшавшими ее навершия змеиными головками и орнаментом в виде маковых бутонов по обе стороны дужки. Она была выполнена из серебра и украшена голубыми бусинами.

Даже в сравнении с местными женщинами Неринга была очень высокой. Седина еще не успела прикоснуться к ее волосам цвета белого янтаря, а блеск пронзительных голубых глаз, особенно в сочетании с платьем небесно-голубого цвета, мог заворожить любого. Королева уже не была юной девой, но на нее украдкой посматривали все. Она нравилась мужчинам племени, женщины завидовали ей, девочки мечтали быть похожими на нее, а мальчишки-подростки открывали рты при одном ее виде. Злые языки перешептывались, что ее мать, королева Аутра, понесла не от старого короля, а от одного из сыновей солнечного бога. Королева остановилась возле состязавшихся лучников:

– Дай мне, – обратилась она к распорядителю и протянула руку за луком.

Тренированным движением она встала боком к мишени, уверенно взяла лук в левую руку и, наложив стрелу на тетиву, легко потянула ее тремя пальцами правой руки. Одновременно Неринга чуть кивнула распорядителю, и свободная птица взмыла в небо, расправляя крылья. Резко подняв лук вверх, королева отпустила стрелу. Пронзенная птица с глухим стуком упала на землю. Курши вокруг радостно закричали.

У детей было свое веселье. Держа в руках тонкие березовые веточки, они гонялись за поросенком, который с пронзительным визгом улепетывал от своих преследователей. Упорная малышня с хохотом и криками не отставала от напуганного вниманием животного, отчаянные метания которого вызывали у детей еще большее веселье и воодушевление.

Но на самом деле, как бы весело ни было, все понимали, что происходящее – лишь прелюдия и скоро начнется то самое главное, ради чего они здесь собрались.

Оставалось ждать условного сигнала, время от времени поглядывая на ближайший песчаный холм. Там на резном деревянном троне под полотняным навесом заняла место она – королева Неринга.

Неринга скучала, но всеми силами старалась ничем этого не показывать. Застыв на троне, она лишь наблюдала за своими подданными.

– Моя королева, скоро начнет темнеть, – подал голос Йодут е, стоявший по правую руку от Неринги. – Может, стоит перенести праздник на завтрашний день?

– Йодуте, еще подождем, – королева даже не повернула голову в сторону своего ближайшего помощника и советника. – Я верю, что они прилетят сегодня. Жрец сказал именно так.