Отбор

Чайник выключился. Лира залила кипятком пакетик травяного чая и унесла кружку в гостиную.

И тогда она услышала.

Не звук – отсутствие звука. Провал в тишине. Как будто что-то – или кто-то – вырезало из мира маленький кусочек, и теперь он зиял пустотой.

Лира обернулась.

В углу комнаты, рядом с книжной полкой, было темнее, чем должно было быть. Тень, которой не полагалось там находиться. Тень, которая имела форму человека.

Она не двигалась. Тень тоже.

Секунда. Две. Три.

Лира моргнула – и тень исчезла. Угол комнаты был обычным углом, книжная полка – обычной полкой. Ничего.

Кружка в её руках дрожала. Чай расплескался, обжигая пальцы.

Она поставила кружку на стол. Медленно. Осторожно.

Фантомное эхо. Снова. Третий раз за день.

Это было слишком часто. Раньше эхо приходило раз в неделю, может быть. Иногда – раз в месяц. Сегодня – три раза. Утром в офисе. Вечером в парке (девочка тоже его чувствовала). И сейчас.

Что-то менялось. Что-то ускорялось.

Или я наконец схожу с ума, подумала Лира. Может, отец был прав. Может, нулевые не живут долго – не потому что умирают, а потому что растворяются. Границы размываются. «Я» перестаёт быть «я».

Она села на диван, обхватив себя руками. Закрыла глаза. Открыла.

Угол был пустым. Тень не возвращалась.

Она посидела так ещё несколько минут – не считая ничего, не анализируя. Просто существуя в тишине своего убежища.

Потом встала и пошла в ванную. Душ – горячий, почти обжигающий. Вода текла по коже, и Лира сосредоточилась на ощущении: температура, давление, направление струй. Простые данные. Чистые данные.

Она стояла под водой долго – пятнадцать минут, может, двадцать. Когда вышла, кожа покраснела, но голова была яснее.

Завтра, решила она. Завтра я поговорю с кем-нибудь. Найду калибратора для калибраторов. Проверю свои системы. Это не может быть нормально – три эхо за день.

Она вытерлась, надела домашнюю одежду – хлопок, без швов, без этикеток – и вернулась в гостиную.

Чай остыл. Она всё равно выпила.

Часы показывали 21:47. Ещё рано для сна, но Лира была измотана. Сенсорная усталость накапливалась в течение дня, и к вечеру она обычно еле держалась на ногах.

Она легла на диван, не дойдя до спальни. Закрыла глаза.

Двести сорок семь источников света. Сорок две трещины. Семнадцать запахов…

Сон пришёл быстро – тяжёлый, без сновидений. Или с такими сновидениями, которые мозг предпочитал не помнить.

Она проснулась от звука.

Не механического, не природного. Электронного. Пинг входящего сообщения – специфический тон, который она установила только для одного контакта.

Томаш.

Лира рывком села, хватая коммуникатор с журнального столика. Экран светился в темноте – голубоватый прямоугольник, слишком яркий для её глаз. Она прищурилась, читая.

От: Т. Войцех Кому: Л. Войцех Время: 03:17

Сообщение было коротким. Без приветствия, без объяснений. Только координаты.

52.1847° N, 20.9892° E

И одна строчка текста под ними:

Приходи одна. Не доверяй никому.

Лира смотрела на экран, и её сердце билось слишком громко – 89 ударов в минуту, потом 94, потом 101. Томаш. Три месяца молчания – и теперь это.

Координаты. Она знала эти координаты. Заброшенный сектор на юго-востоке, на границе Мёртвой зоны. Там ничего не было – ни жилых кварталов, ни офисов, ни серверных узлов. Просто разрушенные здания и нестабильный туман.

Почему там?

Она посмотрела на время. 03:18. До рассвета – несколько часов. Можно выехать прямо сейчас, добраться до места к пяти…

Не доверяй никому.

Легко сказать. Она и так никому не доверяла.

Лира встала с дивана, и комната качнулась вокруг неё – слишком резкий переход от сна к бодрствованию. Она схватилась за спинку кресла, выждала, пока головокружение пройдёт.

За окном – ночной туман, темнее и плотнее дневного. Огни города мерцали сквозь него, как далёкие звёзды. Одиннадцать источников света превратились в семь – ночью рекламные панели работали в экономном режиме.

Она должна была обдумать это. Проанализировать. Почему Томаш молчал три месяца? Почему связался сейчас? Почему координаты указывают на заброшенный сектор? Это могла быть ловушка – «Гармония» могла перехватить его аккаунт, использовать его для…

Для чего?

Лира не знала. Но знала другое: это был её брат. Единственный человек, который никогда не отодвигался. Единственный, кто видел в ней не дыру, а данные.

Приходи одна.

Она уже собиралась.

Куртка, ботинки, рюкзак с минимальным набором: фонарик, аптечка, концентраты, нож. Не для самообороны – в её мире ножи были бесполезны против тумана. Просто привычка. Что-то осязаемое, что-то настоящее в руке.

Она вышла из квартиры, и туман в коридоре дрогнул – привычная реакция на её присутствие. Стены многоквартирного дома были из стабильного тумана, плотного и надёжного, но даже они начинали осциллировать рядом с ней. Едва заметно. Но заметно.

Она быстро прошла к лестнице, не дожидаясь лифта – лифты были капризны, особенно ночью, когда серверная нагрузка снижалась и туман вёл себя… непредсказуемо.

Три этажа вниз. Входная дверь. Ночь.

Город спал – или делал вид, что спит. Улицы были пустыми, фонари горели в четверть накала, туман перетекал медленными волнами, почти осязаемыми. Лира чувствовала его кожей – давление наночастиц, едва ощутимое, но постоянное.

Она свернула на восток и пошла к краю города.

Туда, где координаты.

Туда, где ждал Томаш.

Или то, что от него осталось.

Путь занял два часа.

Сначала – городской транспорт: автоматическое такси, которое Лира вызвала с резервного аккаунта, не привязанного к её основной идентичности. Осторожность, ставшая привычкой. В мире, где реальность голосуется, анонимность была роскошью.

Такси довезло её до границы активной зоны – дальше оно не работало. Туман на периферии был слишком разреженным, сигнал серверов – слишком слабым. Автономные системы там сбоили, и «Гармония» предпочитала не рисковать техникой.

Дальше – пешком.

Заброшенный сектор начинался за полосой отчуждения – пятисотметровой полосой земли, на которой туман был намеренно выведен в базовое состояние. Ни строений, ни дорог, ни конфигураций. Просто серый покров, стелющийся над землёй, и редкие столбы с предупреждениями: «ВНИМАНИЕ. НЕСТАБИЛЬНАЯ ЗОНА. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН».

Лира пересекла полосу, и воздух изменился.

Сенсорно – сразу и резко. Запах другой: не очищенный, не отфильтрованный, с примесями органики и ржавчины и чего-то ещё, чего она не могла определить. Звуки другие: без фоновой модуляции, которую «Гармония» накладывала на городской шум. Даже свет другой – резче, беспощаднее, без мягкой адаптации.

И туман.

Туман здесь не слушался. Он осциллировал сам по себе, без команд сервера, без подтверждения наблюдателей. Сначала – стена. Потом – проём в стене. Потом – колонна. Потом – ничего. Потом – снова стена, но в другом месте.

Для обычного человека это было бы дезориентирующим. Для Лиры – почти знакомым.

Так я вижу всегда, подумала она. Только здесь – это видят все.

Она шла по разрушенной улице, обходя осциллирующие препятствия. Некоторые здания ещё стояли – доколлапсовые конструкции, бетон и сталь, не зависящие от тумана. Другие были полуразрушены, третьи – просто контуры, наполненные мерцающей наноматерией, которая не могла решить, чем ей быть.

Координаты вели к старому складскому комплексу – четыре корпуса вокруг внутреннего двора. Туман здесь был гуще, но спокойнее – словно что-то или кто-то его стабилизировал.

Лира остановилась у входа в главный корпус. Дверь – настоящая, металлическая – была приоткрыта.

Она толкнула её и вошла.

Внутри было темно. Она включила фонарик, и луч высветил пустой коридор, покрытый пылью и мусором. Стены – бетонные, старые, с облупившейся краской. На полу – осколки стекла, обрывки кабелей, что-то похожее на засохшие листья.

И следы.

Человеческие следы в пыли. Свежие.

Лира пошла по ним, держа фонарик перед собой. Коридор повернул направо, потом налево, потом вниз – лестница в подвал, ступени выщербленные, но целые.

Внизу – ещё один коридор. Короткий. В конце – дверь, из-под которой пробивался слабый свет.

Она подошла к двери. Постояла.

Приходи одна. Не доверяй никому.

Она пришла. Одна. И не доверяла – даже себе.

Лира толкнула дверь.

Комната за ней была небольшой – может, пять на пять метров. Бетонные стены, бетонный пол, бетонный потолок. Посередине – стол с оборудованием: мониторы, кабели, что-то, похожее на медицинские приборы. В углу – раскладушка, смятое одеяло.

И Томаш.

Он сидел за столом, спиной к двери, склонившись над одним из мониторов. Когда Лира вошла, он не обернулся.

– Закрой дверь, – сказал он.

Его голос. Тот же самый голос – низкий, чуть хрипловатый, с характерной интонацией. Она помнила этот голос с детства. Он читал ей книги перед сном, когда родители были слишком заняты. Он объяснял ей, почему её мозг работает иначе, когда она была подростком и ненавидела себя за «поломку».

Она закрыла дверь. И только тогда он обернулся.

Три месяца. Три месяца без контакта – и вот он.

Он изменился.

Не физически – или не только физически. Да, он похудел, осунулся, под глазами залегли тени. Но что-то ещё было другим. Что-то в том, как он смотрел. Его взгляд был… рассеянным. Словно он видел что-то за ней, или сквозь неё, или в нескольких направлениях одновременно.

– Лира, – сказал он. И улыбнулся – той самой улыбкой, которую она помнила. – Ты пришла.

– Три месяца, – сказала она. Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. – Три месяца молчания. И теперь – координаты посреди ночи.

– Я знаю. Прости.

– За что?

Он встал и сделал шаг к ней. Она инстинктивно отступила – не от страха, от осторожности. Что-то в нём было не так. Что-то…

– Лира, – повторил он. – Я хочу тебе кое-что показать. Но сначала – ты должна кое-что понять.

– Понять что?

Он смотрел на неё – и мимо неё. Одновременно.

– Я изменился, – сказал он. – Я… расширился. Это звучит безумно, я знаю. Но ты видишь это, да? Ты чувствуешь?

Она чувствовала. Рядом с ним туман вёл себя странно – не так, как рядом с ней. Он не осциллировал, не дрожал. Он… подчинялся. Словно Томаш каким-то образом встроился в его структуру.

– Что ты сделал? – спросила она.

– Я снял Markov blanket.

Она знала этот термин. Статистическая граница между системой и средой. Определяет, где кончается «я» и начинается «не-я». Фундаментальная концепция Free Energy Principle.

– Это невозможно.

– Нет. – Томаш покачал головой. – Это возможно. Технически сложно, болезненно, опасно – но возможно. Я нашёл способ. И я…

Он замолчал. Его глаза на мгновение расфокусировались, словно он смотрел куда-то внутрь себя – или куда-то очень далеко.

– Томаш?

– Прости. – Он вернулся, сфокусировался на ней. – Это происходит. Иногда я… ухожу. Ненадолго. Просто – слишком много входящих данных.

– Каких данных?

Он улыбнулся – и в этой улыбке было что-то страшное. Не злое. Печальное.

– Лира, – сказал он, – ты когда-нибудь задумывалась, куда деваются альтернативы?

Тот же вопрос. Полгода назад, в её офисе.

– Они не реализуются, – повторила она свой тогдашний ответ.

– Нет. – Его голос был тихим, почти шёпотом. – Они уничтожаются. Физически. Каждый раз, когда консенсус выбирает одну версию реальности – остальные… гаснут. Не «не реализуются». Исчезают. Перестают существовать.

Лира молчала. Она не знала, что сказать.

– Я это вижу теперь, – продолжал Томаш. – Я расширился достаточно, чтобы видеть ветвления. Альтернативные конфигурации. Версии, которые могли бы быть. И я вижу, как они гаснут. Каждую секунду. Миллионы.

– Ты бредишь.

– Нет. – Он шагнул к ней, взял её за руку. Его пальцы были холодными – слишком холодными для живого человека. – Я хочу тебе показать. Ты – единственная, кто может понять. Твоя мутация… ты видишь швы, Лира. Ты всегда их видела. Теперь – я покажу тебе, что за ними.

– Томаш…

– Пожалуйста.

Она посмотрела ему в глаза – и увидела там что-то, чего не видела раньше. Не безумие. Не отчаяние. Что-то… другое. Что-то, что было за пределами слов.

Он – мой брат, подумала она. Он – единственный человек, который никогда не отодвигался.

– Хорошо, – сказала она. – Покажи.

Томаш улыбнулся – благодарно, почти нежно.

– Закрой глаза.

Она закрыла.

– Теперь – расслабься. Не анализируй. Не считай. Просто… позволь.

Она почувствовала, как его рука сжала её пальцы. Потом – что-то ещё. Давление. Не физическое – внутреннее. Словно кто-то пытался открыть дверь в её голове.

– Не сопротивляйся, – сказал Томаш. – Я не причиню тебе вреда. Я просто… покажу.

И она перестала сопротивляться.

Мир раскололся.

Не метафорически – буквально. Она видела это с закрытыми глазами: трещины в реальности, расходящиеся от неё во все стороны. За трещинами – что-то ещё. Другие версии. Другие конфигурации.

Другие она.

Одна из них сидела в кафе, смеялась, держала в руках чашку кофе. Без мутации. Без сенсорного ада. Счастливая.

И пока Лира смотрела – эта версия погасла. Просто исчезла. Как свеча, которую задули.

Рутинная синхронизация. Консенсус уточнялся.

Миллионы версий – удалялись.

Лира открыла глаза и упала на колени.

– Это… это…

– Это правда, – сказал Томаш. Его голос доносился откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды. – Это то, что я хотел тебе показать. Консенсус – не согласие. Это отбор.

Она не могла дышать. Не могла думать. Она только что видела себя – другую себя, счастливую себя – и эта версия умерла. Была убита. Удалена.

Как лишняя строка в программе.

– Лира.

Томаш опустился рядом с ней на колени. Его рука коснулась её плеча.

– Лира, дыши.

Она вдохнула. Раз. Два. Три.

Двести сорок семь источников света. Сорок две трещины. Семнадцать запахов.

Нет. Не помогает.

Она посмотрела на Томаша – и увидела его по-другому. Не брата. Не человека. Что-то… расширенное. Что-то, что вышло за пределы того, что она могла понять.

– Что ты хочешь от меня? – спросила она.

– Выбора, – ответил он. – Я хочу, чтобы ты выбрала.

– Выбрала что?

– Что делать дальше. – Он встал, помогая ей подняться. – Я не могу решить за тебя. Я… слишком далеко. Я вижу слишком много вариантов. Мне нужен кто-то, кто ещё человек. Кто может выбрать.

– Выбрать что?!

Томаш посмотрел на неё – и в его глазах была печаль, которую она никогда раньше не видела. Печаль человека, который знает слишком много.

– Как остановить отбор, – сказал он. – Или как принять его. Или как… заменить его чем-то другим. У меня есть варианты, Лира. Три варианта. И каждый – катастрофа.

Лира стояла в подвале заброшенного склада, рядом с братом, который перестал быть полностью человеком, и пыталась понять, что происходит.

Три месяца назад она искала его. Хотела знать, где он, что с ним.

Теперь она знала.

И от этого знания становилось только хуже.

За окном – если бы в подвале было окно – занимался рассвет. Новый день. Новый цикл консенсуса.

Миллионы удалений.

Миллионы смертей.

Каждую секунду.

В мире, где реальность голосуется, – подумала Лира, – кто голосует за мёртвых?

Ответа не было.

Пока.

Глава 2: Координаты

Она пришла в себя на полу.

Холодный бетон под щекой, вкус крови во рту – прикусила язык, когда падала. Лира лежала, не открывая глаз, и пыталась собрать себя по частям. Сенсорные данные поступали рывками, несогласованно: запах пыли и ржавчины, отдалённое гудение какого-то механизма, давление воздуха на кожу – всё это было отдельными фрагментами, не складывающимися в целое.

Двести сорок семь источников света.

Нет. Здесь не двести сорок семь. Здесь – темнота, разбавленная слабым свечением мониторов.

Она открыла глаза.

Потолок. Бетонный, с трещинами и потёками ржавчины. Лампа – выключенная, покрытая пылью. Провода, свисающие из вскрытого кабель-канала.

Лаборатория Томаша. Она всё ещё здесь.

Лира села, и мир качнулся. Тошнота подкатила к горлу, она сглотнула, переждала. Головокружение отступило – медленно, неохотно.

Комната была пуста.

Томаш исчез.

Она огляделась, ища следы: смятое одеяло на раскладушке, мониторы с бегущими строками кода, оборудование на столе. Всё осталось на месте. Только брата не было.

– Томаш?

Её голос прозвучал хрипло, чужим. Эхо разнеслось по бетонным стенам и умерло.

Она встала, хватаясь за край стола. Ноги не держали – мышцы дрожали, как после долгого бега. Сколько она пролежала без сознания? Минуту? Час? Она посмотрела на свой коммуникатор: 05:43. Меньше часа с тех пор, как она вошла в эту комнату.

Меньше часа – а ощущение, будто прошла вечность.

Та-другая-Лира. Смеющаяся в кафе. Гаснущая.

Воспоминание ударило её под дых, и она согнулась, хватая ртом воздух. Это было реально. Она видела это – не сон, не галлюцинация. Томаш показал ей… что? Ветвление реальности? Альтернативную версию её самой?

И эта версия умерла. Была удалена. Консенсус решил, что она лишняя.

Лира заставила себя выпрямиться. Паника – непозволительная роскошь. Сначала – факты. Потом – эмоции. Если останутся силы.

Она обошла лабораторию, изучая оборудование. Большая часть была ей незнакома: модифицированные нейроинтерфейсы, массивы датчиков, что-то похожее на резонансный сканер, но с дополнительными модулями. На одном из мониторов застыла диаграмма – концентрические круги, пересечённые волнистыми линиями. Подпись внизу: «Топология Markov blanket, субъект Т.В., итерация 347».

Триста сорок семь итераций. Триста сорок семь попыток… чего? Снять границу между собой и миром?

Она пролистала файлы на соседнем мониторе. Большинство были зашифрованы, но некоторые открывались: журнальные записи, датированные последними тремя месяцами.

«День 12. Первое успешное расширение. Граница размылась на 0.3 секунды. Ощущение: океан. Я был везде и нигде. Потом – коллапс. Мигрень 18 часов».

«День 47. Стабильное расширение до 4.7 секунд. Вижу ветвления. Три альтернативные конфигурации комнаты одновременно. В одной – я мёртв. В другой – никогда не существовал. В третьей – эта запись уже сделана».

«День 89. Прорыв. Расширение без временного лимита. Я вижу всё. Слишком много. Память перезаписывается. Я не помню, какое детство – моё».

Лира остановилась на этой записи. Перечитала.

«Я не помню, какое детство – моё».

Она вспомнила его взгляд – рассеянный, скользящий мимо неё. Словно он видел что-то за ней, или сквозь неё, или в нескольких направлениях одновременно.

Он потерял себя, поняла она. Расширился так далеко, что забыл, кем был.

И всё равно – он узнал её. Назвал по имени. Позвал сюда.

Зачем?

Она продолжила читать.

«День 103. Консенсус убивает. Это не метафора. Каждая синхронизация – физическое уничтожение альтернативных конфигураций. Я видел, как гаснут версии меня. Версии Лиры. Миллионы – каждую секунду. «Гармония» – не стабилизатор. Это машина геноцида».

Машина геноцида.

Лира отошла от монитора. Её руки дрожали – не от холода.

Она знала, что консенсус работает через отбор. Это было очевидно любому, кто понимал базовую механику: туман существует в суперпозиции, наблюдатели коллапсируют его в одну конфигурацию, остальные – отбрасываются. Она объясняла это клиентам десятки раз.

Но «отбрасываются» и «уничтожаются» – разные слова. Разные значения.

Та-другая-Лира была реальна. Она смеялась. Она чувствовала. Она была.

И её убили.

Лира прислонилась к стене и закрыла глаза. Ей нужно было думать, но мысли разбегались, как испуганные животные. Слишком много информации. Слишком быстро.

Сначала – факты. Потом – эмоции.

Факт первый: Томаш расширил своё сознание за пределы человеческой нормы.

Факт второй: он обнаружил, что консенсус уничтожает альтернативные версии реальности.

Факт третий: он исчез – снова. Показал ей часть правды и ушёл.

Факт четвёртый: она не знала, что делать дальше.

Она открыла глаза и посмотрела на дверь. Выход. Можно уйти. Вернуться в город, в свою квартиру, к своей работе. Притвориться, что ничего не произошло. Что она не видела того, что видела.

Притворяться ты умеешь, сказал внутренний голос. Тридцать четыре года практики.

Но это было до. До того, как она увидела себя-счастливую. До того, как смотрела, как эта версия гаснет.

Теперь притворяться не получится.

Она оттолкнулась от стены и начала методично обыскивать лабораторию.

Томаш оставил следы – намеренно или случайно, она не знала.

В ящике стола: пачка бумажных записей, исписанных его почерком. Формулы, диаграммы, обрывки мыслей. «Precision как параметр доверия». «Blanket = граница энтропии». «Если снять границу – кто остаётся внутри?»

На полке: старая фотография. Настоящая, напечатанная на бумаге – редкость в мире, где изображения существовали только в цифровом виде или как голографические конфигурации тумана. На фотографии – они с Томашем, дети, может быть восемь и двенадцать лет. Она – худая, с испуганными глазами. Он – серьёзный, защищающий.

Она помнила этот день. Отец сделал снимок после того, как Лира впервые прошла сквозь стену. Случайно – она не контролировала тогда свою… особенность. Просто шла по коридору, и вдруг стена перестала быть твёрдой, и она провалилась в соседнюю комнату.

Томаш нашёл её плачущей на полу. Обнял. Сказал: «Ты не сломанная. Ты просто другая».

Она убрала фотографию в карман.

В углу комнаты – шкаф с химикатами и медикаментами. Она узнала некоторые названия: нейростимуляторы, модуляторы синаптической пластичности, что-то похожее на анестетики. Рядом – использованные шприцы, пустые ампулы. Томаш экспериментировал на себе. Триста сорок семь итераций.

И за дверью шкафа – ещё один тайник. Маленький, замаскированный под панель стены. Она нашла его случайно, проводя рукой по поверхности, – её пальцы ощутили едва заметную щель.

Внутри: портативный накопитель данных. Старая модель, не подключённая к сети.

Она вставила накопитель в один из мониторов. Файлы загрузились: видеозаписи, помеченные датами.

Лира выбрала первую.

На экране появился Томаш – такой, каким она его помнила. До исчезновения. До расширения. Уставший, но узнаваемый. Человеческий.

– Лира, – сказал он, глядя в камеру. – Если ты смотришь это, значит, я уже не тот, кем был. Значит, я не смог объяснить тебе лично. Или не захотел. Или… – Он потёр лицо. – Неважно. Слушай.

Пауза. Он собирался с мыслями.

– Я работал над проектом «Каскад». Официально – исследование стабильности консенсуса. Неофициально – я искал, куда деваются альтернативы. И я нашёл.

Он встал, прошёлся по комнате – той же комнате, где сейчас находилась Лира.

– Они не исчезают, Лира. Они уничтожаются. Каждый раз, когда консенсус фиксирует версию реальности, все остальные варианты – удаляются. Не «откладываются». Не «не реализуются». Удаляются. Физически. Необратимо.

Он остановился перед камерой.

– Я знаю, как это звучит. Я сам не верил – пока не увидел. Пока не научился видеть.

Запись оборвалась. Лира включила следующую.

Томаш выглядел хуже – худее, бледнее. Глаза ввалились.

– День сто двенадцатый, – сказал он. – Я стабильно расширяюсь до десяти секунд. Вижу три-четыре ветвления одновременно. Память… память проблема. Я начинаю путать, что было со мной, а что – с другими версиями меня.

Он поднял руку, посмотрел на неё, словно не узнавая.

– Вчера я вспомнил похороны отца. Только отец жив. В этой ветке – жив. В другой – умер три года назад. И я не знаю, какое воспоминание настоящее. Оба ощущаются одинаково реальными.

Пауза. Он смотрел куда-то мимо камеры.

– Лира, если ты это смотришь… я хочу, чтобы ты знала. Я делаю это не потому что сошёл с ума. Я делаю это потому что кто-то должен увидеть правду. И рассказать остальным.

Следующая запись. И следующая. Лира смотрела, как её брат медленно растворяется – не физически, но ментально. Как его речь становится всё более фрагментарной, как он начинает отвечать на вопросы, которые не задавал, как его взгляд теряет фокус.