Отбор

– Потому что он знает тебя лучше, чем кто-либо. – Сорен сел обратно в кресло. – Он знает, что ты не примешь предложение от меня. Но ты его обдумаешь. И когда обдумаешь – вернёшься.

– Вы так уверены?

– Нет. – Впервые – тень сомнения в его голосе. – Но я надеюсь. Надежда – единственное, что у нас осталось.

Лира вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Она нашла Томаша там, где сказал Сорен – комната 4-17, три этажа выше.

Дверь была открыта. Он сидел у окна, глядя на город, и не обернулся, когда она вошла.

– Ты говорила с ним, – сказал Томаш. Не вопрос.

– Говорила.

– И что ты думаешь?

Лира подошла к нему, встала рядом. Туман за окном клубился медленными волнами, и в его глубине мерцали огни – миллионы жизней, миллионы восприятий, складывающихся в одну согласованную картину.

– Я думаю, что ты мог бы предупредить меня.

Томаш повернулся к ней. Его глаза – всё те же странные, рассеянные глаза – смотрели на неё и мимо неё одновременно.

– Предупредить о чём? О том, что «Гармония» предложит тебе стать якорем? – Он чуть улыбнулся. – Ты бы не поверила.

– Я могла бы решить сама.

– Ты и решаешь сама. Сейчас.

Лира опустилась в кресло рядом с ним. Её тело болело – всё ещё, постоянно, как напоминание о цене, которую она заплатила, чтобы добраться сюда.

– Почему ты пришёл к ним?

– Потому что они – часть уравнения. – Томаш отвернулся к окну. – Я видел варианты, Лира. Много вариантов. В большинстве из них ты никогда не разговариваешь с Сореном. В некоторых – погибаешь, пытаясь пройти сквозь стену. В других – убегаешь и прячешься до конца жизни.

– А в каких я соглашаюсь?

– В немногих. – Пауза. – Но в тех, где соглашаешься… мир становится другим.

– Лучше?

– Другим. – Он посмотрел на неё. – Я не могу сказать «лучше». Я вижу слишком много, чтобы судить. Но… другим. Менее… кровавым.

Лира молчала, глядя на город. Где-то там была Кира, прячущаяся в Мёртвой зоне. Где-то – её отец, которого она не видела годами. Где-то – миллионы людей, не знающих, что их реальность построена на костях альтернатив.

– Если я соглашусь, – сказала она медленно, – я буду частью системы. Частью машины, которая убивает.

– Да.

– Но убийств будет меньше.

– Да.

– Это… это же оправдание. «Меньшее зло».

– Да. – Томаш повернулся к ней всем телом. – Но иногда меньшее зло – единственное, что есть. Ты видела, что происходит с альтернативами. Ты видела, как погасла та-другая-ты. Ты хочешь, чтобы это продолжалось? Миллионы в секунду?

– Нет. – Лира сжала кулаки. – Но я не хочу быть частью того, что это делает.

– Тогда какой твой вариант?

Она посмотрела на него – на своего брата, который перестал быть полностью человеком. На его странные глаза, на его расплывающиеся воспоминания.

– Ты говорил о выборе. О трёх катастрофах.

– Говорил.

– Расскажи мне.

Томаш закрыл глаза. Когда открыл – в них было что-то новое. Не печаль – усталость. Бесконечная, нечеловеческая усталость.

– Первый вариант – контроль. Ты становишься якорем. Система стабилизируется. Удалений меньше. Но они не прекращаются. И ты – внутри. Навсегда.

– Второй?

– Хаос. – Его голос стал глуше. – Обрушить серверы. Уничтожить «Гармонию». Туман потеряет координацию, города начнут осциллировать. Миллионы погибнут. Но выжившие увидят правду – что реальность не одна.

– И третий?

– Слияние. – Он открыл глаза. – Расширить blankets всех людей. Соединить сознания. Семь миллиардов – в одно. Не будет конфликтов. Не будет удалений. Не будет… нас.

Лира смотрела на него, пытаясь осознать.

– Ты хочешь, чтобы я выбрала?

– Я хочу, чтобы ты знала. – Он взял её руку – его пальцы были холодными, как тогда, в лаборатории. – Я не могу выбрать за тебя. Я вижу слишком много вариантов. Каждый из них ведёт к катастрофе. Каждый – к потерям.

– Тогда зачем выбирать?

– Потому что не выбирать – тоже выбор. – Он сжал её руку сильнее. – Если ты ничего не сделаешь, всё останется как есть. Миллионы удалений в секунду. Геноцид возможностей. Навечно.

Лира высвободила руку и встала. Её тело протестовало, но она заставила его двигаться – к окну, к свету, подальше от тяжести этого разговора.

– Мне нужно подумать.

– Конечно.

– Я не готова решать сейчас.

– Никто не просит.

Она обернулась к нему.

– Сорен сказал, что ты хотел, чтобы я услышала его предложение. Почему?

Томаш улыбнулся – той старой, человеческой улыбкой, которую она помнила с детства.

– Потому что ты должна знать все варианты. Не только мои. – Он встал и подошёл к ней. – Я не твой враг, Лира. И Сорен – не враг. Мы просто… видим по-разному.

– А что видишь ты?

– Всё. – Его глаза снова расфокусировались, уходя куда-то далеко. – Я вижу версии, где ты соглашаешься и спасаешь миллионы. Версии, где отказываешься и мир горит. Версии, где мы оба погибаем завтра. Версии, где никогда не встречаемся.

– И какая из них настоящая?

– Все. – Он посмотрел на неё – прямо, без расплывания. – И ни одна. Пока ты не выберешь.

Она ушла через час – через тот же коридор, те же лестницы, тот же лабиринт. Никто её не остановил. Никто даже не посмотрел в её сторону – словно она была невидимой, несуществующей.

Может, для них я и не существую, подумала она. Может, их precision отфильтровывает меня как шум.

У служебного входа её ждала Кира.

– Живая, – сказала она. Не вопрос – констатация с оттенком удивления.

– Живая.

– Нашла брата?

– Нашла.

Кира окинула её взглядом – синяки, кровь, измотанный вид.

– И как он?

Лира подумала о Томаше. О его странных глазах. О его словах про выбор и катастрофы.

– Другой, – сказала она наконец. – Но всё ещё мой брат.

Кира кивнула – словно это имело смысл. Словно она понимала.

– Идём. – Она развернулась и пошла в сторону Мёртвой зоны. – Расскажешь по дороге.

Лира пошла за ней.

За спиной – «Гнездо», сердце «Гармонии», предложение стать якорем.

Впереди – хаос Мёртвой зоны, вопросы Киры, собственные мысли.

И где-то между ними – выбор, который ей предстояло сделать.

Они шли молча – через переулки, через туннели, через зоны нестабильного тумана. Лира едва переставляла ноги; боль от прохода сквозь стену не отпускала, а адреналин давно выгорел.

Кира не торопила. Она просто шла рядом, подставляя плечо, когда Лира спотыкалась.

– Что он тебе сказал? – спросила она наконец, когда они остановились передохнуть в одном из заброшенных зданий.

– Много чего. – Лира привалилась к стене, закрыла глаза. – Про выбор. Про катастрофы. Про то, что я могу стать якорем.

– Якорем? – Голос Киры стал резче. – Это Сорен предложил?

– Да.

– И что ты ответила?

– Ничего. Пока.

Кира села рядом с ней. В полутьме заброшенного здания её лицо было едва различимо – только глаза блестели, отражая слабый свет.

– Ты ведь не собираешься соглашаться?

Лира открыла глаза.

– Я не знаю.

– Не знаешь? – Кира вскочила. – Они – машина убийства, Войцех. Каждую секунду – миллионы удалений. И ты хочешь стать частью этого?

– Если я стану якорем, удалений будет меньше.

– Меньше – не значит ноль.

– Ноль – невозможен. – Лира посмотрела на неё. – Ты сама это знаешь. Без консенсуса – Коллапс. Хаос. Смерть.

– По крайней мере, честная смерть.

– Честная? – Лира встала, игнорируя боль. – Ты видела глитчей в парке? Людей, застрявших между состояниями? Это – честная смерть?

Кира молчала.

– Я не защищаю «Гармонию», – продолжила Лира. – Я ненавижу их. За то, что они сделали с моим братом. За то, что делают каждую секунду. Но я не могу притворяться, что альтернатива лучше.

– Альтернатива – свобода.

– Альтернатива – хаос. – Лира шагнула к ней. – Ты живёшь в Мёртвой зоне. Ты видишь, как это выглядит. Стены, которые появляются и исчезают. Люди, которые сходят с ума от неопределённости. Это – свобода?

Кира отвернулась.

– По крайней мере, мы выбираем сами.

– Выбираете что? – Лира схватила её за плечо, развернула к себе. – Кира. Посмотри на меня.

Кира посмотрела. Её глаза были влажными – от злости или от чего-то ещё.

– Ты носишь при себе стабильную голограмму своего брата, – сказала Лира тихо. – Артефакт консенсуса. Каждый вечер ты смотришь на неё, чтобы не сойти с ума.

Кира вздрогнула.

– Откуда ты…

– Потому что я – нулевая. Я вижу то, что другие не замечают. – Лира отпустила её плечо. – Ты ненавидишь «Гармонию». Но ты зависишь от неё. Мы все зависим.

Долгая пауза. Кира стояла неподвижно, её руки сжаты в кулаки.

– И что ты предлагаешь? – спросила она наконец. – Сдаться? Стать их марионеткой?

– Я предлагаю думать. – Лира отступила. – Не реагировать – думать. Искать варианты, которые не заканчиваются катастрофой.

– Таких нет.

– Может быть. – Лира посмотрела в окно, на тёмное небо Мёртвой зоны. – А может, мы просто их не видим.

Кира молчала ещё минуту. Потом – выдохнула, словно сбрасывая напряжение.

– Ладно, – сказала она. – Ладно. Думаем. Ищем варианты. – Она посмотрела на Лиру. – Но если ты пойдёшь к ним – я тебя не остановлю. И не буду ждать.

– Справедливо.

– И ещё. – Кира помедлила. – Твой отец. Марек Войцех.

Лира замерла.

– Что с ним?

– Он жив. Живёт на границе Мёртвой зоны. – Кира достала из кармана клочок бумаги – настоящей, бумажной. – Адрес.

Лира взяла бумагу. Её руки дрожали – от усталости, от боли, от чего-то ещё.

– Почему ты мне это даёшь?

– Потому что он – один из создателей «Гармонии». – Кира направилась к выходу. – Если кто-то знает, как её сломать – это он.

Она ушла, оставив Лиру одну в темноте заброшенного здания.

Лира посмотрела на бумагу в своей руке. Адрес. Отец, которого она не видела годами. Человек, который построил систему, сделавшую её изгоем.

Если кто-то знает, как её сломать – это он.

Или как её улучшить. Или как с ней жить.

Она убрала бумагу в карман и медленно пошла к выходу.

Выбор мог подождать. Но не вечно.

Глава 4: Отец

Дом стоял на самой границе – там, где стабилизированный туман города переходил в хаос Мёртвой зоны.

Лира услышала его раньше, чем увидела.

Скрип. Тихий, ритмичный, как дыхание умирающего. Старые конструкции, не поддерживаемые наноматерией, медленно разрушались под собственным весом. Металл стонал, бетон крошился, дерево – там, где оно ещё оставалось – потрескивало от перепадов влажности.

Она остановилась на краю переулка, прислушиваясь.

Ветер свистел в щелях между зданиями – низкий, протяжный звук, похожий на вой. Где-то капала вода: ритм неровный, то быстрее, то медленнее, словно сердце с аритмией. И под всем этим – гудение тумана. Не механическое, не природное. Что-то среднее. Звук миллиардов наночастиц, пытающихся найти свою форму.

Дом отца был двухэтажным, из старого бетона – довоенная постройка, одна из немногих, переживших Коллапс. Стены покрыты трещинами, окна заколочены, крыша просела с одной стороны. Рядом с ним туман вёл себя странно: не осциллировал хаотично, как в Мёртвой зоне, но и не стоял неподвижно, как в городе. Что-то среднее. Переходная зона.

Она подошла к двери и постучала.

Звук разнёсся эхом – гулким, пустым. Дом словно отзывался изнутри, многократно повторяя удары: тук-тук-тук… тук-тук-тук… тук…

Тишина.

Лира постучала снова.

На этот раз – шаги. Медленные, шаркающие. Звук человека, который давно разучился торопиться.

Дверь открылась.

Марек Войцех выглядел старше своих шестидесяти восьми лет.

Лира помнила его другим – высоким, энергичным, с быстрым взглядом и резкими движениями. Человеком, который всегда знал, куда идёт. Теперь перед ней стоял согнутый старик с седыми волосами, впалыми щеками и глазами, в которых что-то погасло давным-давно.

– Лира, – сказал он. Голос тихий, надломленный, как скрип старого дерева. – Я ждал.

– Ждал?

– Томаш предупредил. – Он отступил, пропуская её внутрь. – Два дня назад. Сказал, что ты придёшь.

Она вошла в дом, и звуки обступили её со всех сторон.

Эхо шагов по деревянному полу – глухое, резонирующее. Тиканье часов где-то в глубине комнаты – медленное, неровное, словно механизм вот-вот остановится. Шорох – то ли мыши, то ли оседающая штукатурка. И под всем этим – тот же скрип, который она слышала снаружи. Дом дышал. Дом умирал.

– Садись. – Марек указал на кресло у окна. Сам опустился на диван напротив, медленно, осторожно, как человек, привыкший к боли.

Лира села. Кресло скрипнуло под её весом – протяжно, жалобно.

Комната была почти пустой. Стол, два кресла, диван, книжные полки вдоль стены. Книги – настоящие, бумажные – покрыты пылью. На стене – старые фотографии в рамках: семья до Коллапса, мать с младенцем на руках, Томаш-подросток, она сама – маленькая девочка с испуганными глазами.

– Чай? – спросил Марек.

– Нет. – Она посмотрела на него. – Я не за этим пришла.

– Знаю. – Он откинулся на спинку дивана, и пружины издали протяжный стон. – Ты пришла за ответами.

– Ты знаешь, какими.

– Догадываюсь. – Пауза. Долгая, тягучая. – Томаш рассказал тебе. Про альтернативы. Про удаления.

– Показал. – Лира сжала руки на коленях. – Он показал мне… меня. Другую версию. Счастливую.

– И как она погасла.

– Да.

Марек закрыл глаза. Его лицо – сеть морщин, каждая из которых рассказывала свою историю – стало ещё более изломанным.

– Я знал, что этот день придёт, – сказал он. – Знал с того момента, как ты родилась.

– Что ты знал?

Он открыл глаза. Посмотрел на неё – и в его взгляде было что-то, чего она не видела раньше. Вина. Глубокая, застарелая, неизлечимая.

– Что тебе придётся выбирать, – сказал он. – Как и мне. Когда-то.

– Расскажи мне про Коллапс.

Марек вздрогнул – едва заметно, но Лира уловила. Её мозг, не фильтрующий данные, замечал всё: микродвижения мышц, изменения в ритме дыхания, едва слышное ускорение сердцебиения.

– Зачем?

– Потому что я должна понять. – Она наклонилась вперёд. – Что было до «Гармонии». Почему вы её создали. Почему решили, что это – единственный выход.

Марек молчал долго. За окном ветер усилился, и дом застонал – протяжно, жалобно, как раненое животное.

– Ты хочешь знать, – сказал он наконец, – почему я стал убийцей.

– Ты не…

– Стал. – Его голос стал твёрже. – Каждый, кто создавал «Гармонию», – убийца. Мы знали, что делаем. Не сразу, но – знали. И всё равно продолжали.

Он встал – медленно, с усилием – и подошёл к окну. За мутным стеклом виднелась граница Мёртвой зоны: там, где туман переставал подчиняться, где реальность теряла форму.

– 2043 год, – начал он. – Варшава. Я работал в лаборатории нейроинтерфейсов на Маршалковской. Нас было двенадцать человек – лучшие умы Европы, так нам говорили. Мы разрабатывали precision-импланты: устройства, которые могли регулировать, как мозг обрабатывает информацию.

– Первое поколение?

– Прототипы. – Марек положил ладонь на стекло. – Мы думали, что создаём лекарство. От тревоги, от депрессии, от информационной перегрузки. Мир тонул в данных, и люди не справлялись. Фейковые новости, глубокие фейки, альтернативные факты – каждая группа жила в собственной реальности. Мы хотели дать людям инструмент, чтобы отличать правду от лжи.

– И что пошло не так?

Марек обернулся. Его лицо было тёмным – тени от оконной рамы пересекали его, как шрамы.

– Utility fog, – сказал он. – Программируемая материя. Её разработали параллельно с нашими имплантами. Идея была красивой: материал, который может принять любую форму. Строительство, медицина, искусство – туман мог быть чем угодно.

– Но туман реагировал на наблюдателей.

– Да. – Марек вернулся к дивану, сел. – Это обнаружили случайно. Когерентность тумана зависела от того, что видели люди вокруг. Если все смотрели на стену и верили, что это стена – туман становился стеной. Если кто-то сомневался…

– Стена начинала осциллировать.

– Именно. – Он потёр лицо руками. – Сначала это казалось мелочью. Технической проблемой. Мы думали, что решим её калибровкой. Но потом…

Он замолчал. Тишина в доме стала гуще – даже ветер за окном, казалось, притих.

– Потом был Шанхай, – сказала Лира.

– Ты знаешь.

– Читала. Здание, которое «мерцало» между тремя состояниями. 847 погибших.

– 847 – официальная цифра. – Голос Марека стал глуше. – Реальная – больше. Намного больше. Но это был только первый… инцидент.

2043 год. Варшава. Крыша лаборатории.

Марек стоит у парапета и смотрит вниз.

Он не понимает, что видит.

Улица Маршалковская – главная артерия города – существует в трёх версиях одновременно. В одной – поток машин, привычный трафик буднего дня. В другой – воронка от взрыва, которого никогда не было, обломки и дым. В третьей – парк, зелёные деревья и скамейки, который снесли двадцать лет назад, чтобы расширить дорогу.

Три версии накладываются друг на друга, мерцают, перетекают одна в другую. Туман над улицей клубится, не зная, какую форму принять.

И люди.

Люди идут сквозь друг друга.

Те, кто видит улицу с машинами, обходят транспорт, который для других не существует. Те, кто видит воронку, стоят на краю, не решаясь шагнуть в пустоту. Те, кто видит парк, сидят на скамейках, которые другие не замечают.

Три реальности. Одно пространство. Хаос.

– Марек!

Он оборачивается. Ирена – его коллега, нейрофизиолог из Кракова – стоит на балконе соседнего здания. Для неё балкон есть. Для Марека…

Он смотрит на балкон. Перила осциллируют: есть / нет / есть / нет. Пол под её ногами мерцает, словно не может решить, твёрдый он или пустота.

– Ирена! – кричит он. – Не двигайся!

Она не слышит. Или слышит, но не понимает. Она делает шаг вперёд – к перилам, чтобы лучше видеть, что происходит внизу.

Балкон решает, что его нет.

Марек видит, как она падает. Не кричит – не успевает. Просто падает, как кукла с обрезанными нитями. Восемь этажей. Меньше трёх секунд.

Звук удара – влажный, окончательный – он будет слышать до конца жизни.

Марек смотрит на своё тело. Его руки мерцают. Он сам осциллирует между версиями себя: в одной он стоит на крыше, в другой – лежит на полу с инфарктом, в третьей – его здесь нет, никогда не было, он умер в детстве от пневмонии.

Три версии Марека. И ни одна не знает, какая из них настоящая.

В этот момент – в эту секунду, когда реальность распадается на куски, когда коллега лежит мёртвой восемью этажами ниже, когда собственное тело предаёт, отказываясь быть единственным – в этот момент Марек принимает решение.

Нужен консенсус.

Одна реальность.

Любой ценой.

– Я стоял на той крыше четыре часа, – сказал Марек. Его голос был почти шёпотом. – Ждал, пока осцилляция прекратится. Пока моё тело снова станет… моим.

Лира слушала молча. За окном ветер снова усилился, и дом застонал – громче, чем раньше. Скрип старых балок, треск оседающих стен.

– Когда я спустился, город был в хаосе. Половина зданий осциллировала. Люди… – Он сглотнул. – Люди застревали в неопределённости. Ты видела глитчей?

– Видела.

– Тогда их были тысячи. Люди, которые не могли определиться, в какой версии реальности они существуют. Их тела становились… размытыми. Неопределёнными. Ни живыми, ни мёртвыми.

– И вы решили создать «Гармонию».

– Мы решили создать консенсус. – Марек встал, прошёлся по комнате. Половицы скрипели под его шагами – ритмично, как метроном. – Precision-импланты уже существовали. Мы просто… расширили их функцию. Вместо того чтобы помогать отдельному мозгу фильтровать информацию, мы заставили миллионы мозгов синхронизироваться.

– Голосование.

– Да. – Он остановился у книжной полки, провёл пальцем по корешкам. Пыль поднялась в воздух, видимая в косых лучах света. – Туман реагирует на наблюдателей. Если достаточно наблюдателей видят одно и то же – туман стабилизируется. Мы создали систему, которая обеспечивает это «одно и то же».