Отбор

Эдуард Сероусов

Отбор

Часть I: Ошибка

Глава 1: Сенсорный ад

Двести сорок семь источников света.

Лира знала это число, потому что считала их каждое утро – ритуал, бессмысленный и необходимый, как дыхание. Лампа над рабочим столом: галогеновая, 4200 кельвинов, пульсация 50 герц. Большинство людей не замечали мерцания – их мозг услужливо сглаживал картинку, превращая стробоскоп в ровное свечение. Для Лиры каждый импульс был отдельным ударом молота в висок.

Окно слева: рассеянный варшавский свет, серо-жемчужный, преломлённый через три слоя тумана – внешний атмосферный, средний стабилизационный, внутренний адаптивный. Туман над городом никогда не рассеивался полностью, даже в ясные дни. Он был частью инфраструктуры, как водопровод или электросеть. Сейчас октябрь 2087-го, и сквозь туман пробивались отблески рекламных панелей с соседних зданий – каждая со своей цветовой температурой, своим ритмом обновления. Синий: 9500K, 120 Гц. Тёплый оранжевый: 2700K, 60 Гц. Холодный белый, почти ультрафиолетовый по ощущениям: 6500K, переменная частота, адаптивная система.

Монитор перед ней – ещё 478 кельвинов, откалиброванный под её чувствительность, но всё равно слишком яркий. Индикатор маршрутизатора в углу комнаты: зелёный, 555 нанометров, мигание раз в две секунды. Отражение лампы в стеклянной поверхности стола. Блик от металлической ручки двери. Светодиод на кофеварке – оранжевый, тусклый, но всё равно фиксируемый.

Двести сорок семь. Плюс-минус три, в зависимости от положения облаков за окном.

Лира потёрла глаза – жест бесполезный, но привычный. Её веки не были фильтром. Проблема была глубже, в той части мозга, которая должна была решать, что важно, а что нет. У большинства людей precision-импланты выполняли эту работу автоматически: регулировали, насколько сенсорные данные заслуживают внимания. Высокий precision – и ты замечаешь каждую деталь, тонешь в информации. Низкий – и мир становится размытым, несущественным.

«Гармония» держала всех в золотой середине. Достаточно внимательных, чтобы подтверждать реальность. Недостаточно – чтобы задавать вопросы.

Лира была исключением. Не по выбору.

Врождённая мутация в зоне островковой коры – там, где мозг решает, каким сигналам доверять. Её precision-импланты работали, технически. Но мозг игнорировал их команды, как иммунная система отторгает чужеродный орган. Для Лиры всё было важным. Каждый фотон. Каждая вибрация. Каждый запах и звук и прикосновение молекул воздуха к коже.

Сенсорный ад – её личный, переносной, пожизненный.

Она сделала глубокий вдох, концентрируясь на механике процесса: расширение грудной клетки, давление воздуха на альвеолы, насыщение крови кислородом. Иногда помогало сосредоточиться на собственном теле – единственной системе, которую она хотя бы частично контролировала. Иногда нет.

Сегодня – нет.

За окном прошла женщина в красном пальто, и Лира непроизвольно отметила оттенок ткани (кирпичный, ближе к терракоте, с лёгким фиолетовым подтоном – синтетический краситель третьего поколения), ритм шагов (слегка асимметричный, вероятно старая травма правого колена), угол наклона зонта (17 градусов относительно вертикали, ветер северо-западный). Бесполезная информация. Мозг всё равно её обрабатывал.

Часы на стене показывали 14:47. Клиент опаздывал.

Ян Ковальский появился в 15:03 – шестнадцать минут задержки, которые Лира провела, каталогизируя микротрещины на потолке. Их было сорок две. Возможно, сорок три – одна находилась на границе видимости, под определённым углом света исчезая.

Мужчина вошёл, и туман в дверном проёме на мгновение дрогнул – едва заметная рябь, которую нормальный человек не зафиксировал бы. Лира зафиксировала. Её присутствие возмущало локальное поле: наночастицы не получали от неё подтверждающего сигнала и начинали осциллировать, пытаясь определить своё состояние.

– Простите за опоздание, – сказал Ян. – Метро, понимаете. Пересадка на Центральной, там всегда… – Он махнул рукой и не договорил.

Лира кивнула, указывая на кресло напротив рабочего стола.

– Садитесь.

Ян сел. Он был мужчиной лет сорока пяти, среднего роста, с залысинами и нервным тиком в левом веке. Одежда дорогая – не индивидуальная, но из хорошего ассортимента, плотный серый пиджак с адаптивной температурной регуляцией. Руки крупные, с широкими ладонями; на безымянном пальце правой руки – вмятина от обручального кольца, которое он снял недавно.

– Вы – калибратор, – сказал он. Не вопрос, констатация. – Мне рекомендовали. Сказали, вы… помогаете.

– Иногда.

– Мне нужна помощь.

Лира откинулась на спинку кресла, изучая его лицо. Микровыражения: страх (расширенные зрачки, напряжённая челюсть), смущение (взгляд скользит влево, избегая прямого контакта), надежда (едва заметное приподнятие бровей). Обычный коктейль для клиента в её практике.

– Расскажите.

– Это… чашка.

Он произнёс это так, словно признавался в преступлении. Может, в каком-то смысле так и было – признаться в том, что твоё восприятие не совпадает с консенсусом, означало признать себя сбоем в системе. Люди не любили быть сбоями.

– Чашка, – повторила Лира.

– Моя любимая. Ну, была любимая. Жена подарила на годовщину, двенадцать лет назад. Керамика, ручная работа, знаете, такие… неровности, глазурь неоднородная. – Он сглотнул. – Три недели назад она начала… осциллировать.

Лира почувствовала, как что-то в её груди сжалось – не от сочувствия, от узнавания. Она видела это раньше. Много раз.

– Опишите.

– Иногда она на столе. Иногда – на полу. Иногда… – Голос Яна дрогнул. – Иногда её нет вообще. Просто пустое место. А потом – раз, и снова стоит. Как будто мигает.

– Другие люди видят это?

– Нет. – Он помотал головой слишком резко. – В том-то и дело. Жена говорит, чашка всегда на месте. Дети тоже. Я… я думал, может, я схожу с ума?

– Вы не сходите с ума.

– Тогда что?

Лира встала и подошла к окну. Туман за стеклом переливался оттенками серого и жемчужного, наночастицы текли медленными потоками, невидимыми для большинства. Для неё они были как река – миллиарды крошечных машин, ищущих свою форму.

– Вы знаете, как работает консенсус?

– Ну… да. Примерно.

– Расскажите примерно.

Ян помялся.

– Серверы «Гармонии» генерируют… как это… карту реальности. А наши импланты её подтверждают. И туман принимает ту форму, которую видит большинство.

– Близко. – Лира повернулась к нему. – Туман существует в состоянии суперпозиции. Множество возможных конфигураций одновременно. Сервер предлагает официальную версию – это чашка, она на столе, она цела. Наблюдатели подтверждают. Туман коллапсирует в эту версию.

– И что происходит с моей чашкой?

– Ваш мозг не подтверждает консенсусную версию. Или подтверждает, но с задержкой. Или подтверждает несколько версий одновременно.

Ян побледнел.

– Это… это можно исправить?

– Иногда.

Она вернулась к столу и открыла на мониторе диагностический интерфейс. Программа была её собственной разработкой – легальной, но на границе: «Гармония» не одобряла независимых калибраторов, но и не запрещала. Пока.

– Сколько это стоит? – спросил Ян.

– Пятьсот за диагностику. Если найду точку согласия – ещё две тысячи за калибровку.

– Точку согласия?

Лира подключила к монитору тонкий кабель с присоской на конце – примитивный, но эффективный датчик нейроактивности. Приложила присоску к виску Яна. Тот вздрогнул от прикосновения.

– Ваш мозг, – сказала она, наблюдая за волнами на экране, – это машина предсказаний. Каждую секунду он генерирует модель мира: что вы увидите, услышите, почувствуете. Потом сравнивает с реальными данными. Если предсказание совпало – отлично, можно игнорировать. Если не совпало – это ошибка предсказания. Мозг тратит энергию на её минимизацию.

– Я читал что-то об этом. Фристон, да? Free Energy Principle?

Лира удивлённо приподняла бровь. Большинство её клиентов не знали имён.

– Верно. Precision-импланты регулируют, насколько мозг доверяет своим предсказаниям. Высокая точность – и вы замечаете каждое расхождение. Низкая – и мир становится смазанным.

– А если… если precision сбит?

– Тогда вы видите то, чего не видят другие. Или не видите того, что видят все. Ваш мозг и мозг вашей жены смотрят на одну и ту же чашку – но предсказания разные. Для неё чашка стабильна. Для вас – осциллирует.

На экране перед ней расцвела карта нейроактивности Яна: островки возбуждения в зрительной коре, пульсация в префронтальных зонах, характерный паттерн в островковой доле – там, где рождалось ощущение «реальности». Классическая дискалибровка, не тяжёлая, но устойчивая.

– Вижу проблему, – сказала Лира.

– Что?

– Ваша островковая кора генерирует слабый сигнал уверенности для визуальных данных. Мозг не убеждён, что то, что вы видите – реально. Отсюда осцилляция.

– И… и что делать?

Лира выключила диагностику и отсоединила датчик.

– Я найду точку согласия.

– Это как?

– У вас есть что-то, в чём ваш мозг абсолютно уверен? Предмет, место, человек – что-то, что вы никогда не подвергаете сомнению?

Ян задумался. Тик в его веке усилился.

– Дети, наверное. Когда смотрю на них – никаких… осцилляций.

– Хорошо. – Лира записала это в файл. – Дети – ваш якорь. Мы используем их как референсную точку.

– Как?

– Смотрите на чашку рядом с детьми. Мозг знает, что дети реальны. Он начнёт «заражать» этой уверенностью всё, что находится рядом. Постепенно чашка стабилизируется.

Ян выглядел скептически, но не спорил. Люди редко спорили с калибраторами – слишком боялись своих собственных симптомов.

– Это… это не опасно?

– Нет. – Лира встала, давая понять, что консультация окончена. – Это не лечение. Это адаптация. Ваш мозг учится согласовывать своё восприятие с большинством. Вы начнёте видеть то, что видят другие.

– А правда? – Ян тоже встал, но медленнее. – Что на самом деле – правда? Чашка на столе или на полу?

Лира посмотрела ему в глаза.

– Ни то, ни другое. И то, и другое. Это не вопрос правды. Это вопрос голосования. Большинство видит чашку на столе – значит, чашка на столе. Не потому что так «правильно». Потому что так решили.

Ян сглотнул.

– И это… нормально?

– Это – реальность.

Она проводила его до двери, отметив, как туман снова дрогнул при его проходе – но уже меньше, чем при входе. Может, её слова успокоили его достаточно, чтобы импланты заработали лучше. Или может, это просто флуктуация. С туманом никогда нельзя было знать наверняка.

После ухода Яна Лира позволила себе минуту неподвижности.

Она сидела в кресле, глядя на дверь, за которой исчез клиент, и не думала. Просто существовала – позволяла сенсорному шуму течь сквозь себя, не пытаясь его структурировать. Двести сорок семь источников света. Сорок две (или сорок три) трещины на потолке. Семнадцать различимых запахов: озон от очистителя воздуха, синтетическая кожа кресла, пот Яна (кислый, тревожный), её собственный шампунь (без запаха, но всё равно химический след), пыль, кофе в кофеварке (остывший, прогорклый), что-то цветочное с улицы – может, генно-модифицированная сирень из городского озеленения.

Семнадцать запахов. Для других – может, два или три.

Она закрыла глаза, и стало хуже. Без визуального канала мозг переключился на аудиальный: гудение системы вентиляции (47 Гц, чуть ниже порога слышимости для большинства, для неё – постоянный фон), шаги на этажом выше (женщина, судя по ритму, каблуки около трёх сантиметров), шорох наночастиц за окном (почти белый шум, но с микроструктурой – волны давления, перетекание потоков).

И ещё один звук. Едва уловимый.

Дыхание.

Лира замерла. Её собственное дыхание – она задержала его специально. Это не она.

Кто-то дышал за её правым плечом. Тихо, ровно, почти неслышно. Она чувствовала это не ушами даже – кожей затылка, едва ощутимым колебанием воздуха.

Она резко обернулась.

Никого.

Пустой угол комнаты, серая стена, тень от шкафа с документами. Ничего. И никого.

Но ощущение не исчезло сразу. Оно рассеивалось медленно, как туман, который не хочет коллапсировать в единственное состояние. Секунду назад за её спиной кто-то был. Сейчас – нет. И разница между этими двумя состояниями была тоньше, чем ей хотелось бы признать.

Фантомное эхо, подумала она.

Она читала об этом в закрытых архивах отцовских исследований – давно, когда ещё имела доступ, когда семья ещё существовала как единое целое. Фантомные эхо: необъяснимые ощущения присутствия, тоски по кому-то, кого никогда не встречал. Официальная наука «Гармонии» списывала это на резидуальный шум, остаточные нейронные паттерны, глюки системы.

Отец объяснял иначе.

«Это следы, Лира. Следы того, что было удалено. Ты чувствуешь их, потому что ты – нулевая. Твой мозг не фильтрует так, как нужно. Ты замечаешь швы на ткани реальности».

Она тогда не поверила. Или поверила, но не поняла.

Сейчас – понимала лучше. Но от этого не становилось легче.

Кто-то был. Только что. Версия её? Версия мира? Что-то, что консенсус решил удалить – и удалил, но она успела почувствовать эхо?

Лира открыла глаза и заставила себя дышать ровно. Раз. Два. Три. Считать помогало – числа были абстрактными, не зависели от сенсорного ввода, давали мозгу что-то стабильное, за что можно зацепиться.

Двести сорок семь источников света.

Сорок две трещины.

Семнадцать запахов.

Одна она.

Вечер наступал рано – конец октября, солнце падало за горизонт в половине пятого, и туман над Варшавой постепенно менял оттенок с серо-жемчужного на серо-синий, потом на серо-фиолетовый. Адаптивная подсветка улиц включалась волнами, квартал за кварталом: сначала центр, потом срединное кольцо, потом периферия.

Лира жила на периферии. Не потому что не могла позволить центр – калибраторы зарабатывали неплохо, спрос был устойчивым. Потому что на периферии плотность тумана ниже. Меньше активных конфигураций, меньше осцилляций, меньше сенсорного шума. Для обычных граждан разница была незаметна. Для неё – критична.

Путь домой занял сорок минут: пешком, по маршруту, который она давно оптимизировала. Не самый короткий, но самый… тихий. Улицы с минимальной рекламой. Переулки, где туман работает в базовом режиме. Парк, в котором деревья ещё настоящие, органические, посаженные до Коллапса.

Она шла, погружённая в знакомую медитацию: считала шаги, фиксировала сенсорные данные, отделяла важное от фонового. Шаг – хруст гравия. Шаг – порыв ветра, запах палых листьев. Шаг – человек в двадцати метрах впереди, мужчина, судя по силуэту, отвернулся и пошёл в другую сторону.

Люди всегда уходили в другую сторону.

Не потому что боялись её лично. Потому что их тела чувствовали – что-то не так. Рядом с нулевыми туман вёл себя странно: стены «дышали», предметы теряли чёткость, воздух казался гуще. На подсознательном уровне люди воспринимали это как угрозу. И отступали.

Ходячие глитчи, так их называли. Или хуже – дыры в реальности.

Лира привыкла.

Почти.

Она свернула в парк – последний отрезок маршрута. Деревья здесь росли густо, старые дубы и клёны, переплетённые кронами. В сумерках их силуэты казались почти зловещими, но Лира любила это место. Здесь туман был пассивным, фоновым: деревья не требовали активной конфигурации, они просто были. Её присутствие их не возмущало.

Скамейка на повороте аллеи – её обычная остановка. Она села, достала из кармана плитку питательного концентрата и начала жевать. Не потому что была голодна – еда была скорее обязанностью. Её тело плохо усваивало пищу: каждый приём сопровождался полным сенсорным анализом, текстура и температура и химический состав регистрировались с болезненной чёткостью, и аппетит пропадал задолго до насыщения. Она ела, потому что нужно было есть.

Небо над головой темнело, первые звёзды проступали сквозь туман – размытые, дрожащие, больше похожие на блики на воде, чем на реальные небесные тела. Где-то вдалеке гудел грузовой дрон – низкий, басовитый звук, который Лира ощущала скорее костями, чем ушами. Листья шуршали под порывами ветра. Нормальный вечер. Почти мирный.

Она думала о Яне.

Не о нём конкретно – о том, что он представлял. Дискалибровка. Осциллирующая чашка. Страх. Она видела десятки таких случаев: люди, чьё восприятие чуть-чуть отклонялось от нормы. Достаточно, чтобы замечать швы. Недостаточно, чтобы рвать ткань.

Она была другой. Она была дырой.

Ты можешь быть якорем, сказал когда-то Томаш. Твоя мутация – не поломка. Это другой способ видеть.

Томаш.

Три месяца без контакта. Три месяца с тех пор, как он просто исчез – не вышел на работу, не ответил на сообщения, не появился дома. Его квартира была пуста, его аккаунты заблокированы, его проекты в «Гармонии» засекречены. Официальная версия: Томаш Войцех взял неопределённый отпуск по личным обстоятельствам.

Неофициальная версия: никто не знал.

Лира искала. Использовала все свои контакты – немногочисленные, но в специфических кругах. Калибраторы знали людей, которые знали людей. Но даже эта сеть молчала. Томаш словно испарился.

Это было странно само по себе. Он был ведущим нейроинженером «Гармонии», одним из разработчиков precision-протоколов. Такие люди не исчезают. Они слишком ценны, слишком… интегрированы.

Если только они не хотят исчезнуть очень сильно.

Она закрыла глаза, и память услужливо подбросила образ: Томаш в её офисе, полгода назад. Уставший, осунувшийся, с залегшими тенями под глазами. Он принёс ей кофе – настоящий, зерновой, редкость по нынешним временам.

– Ты выглядишь хуже меня, – сказала она тогда. – Это достижение.

Он рассмеялся, но смех вышел неубедительным.

– Работаю много.

– Над чем?

Пауза. Слишком долгая для простого вопроса.

– Над проектом. Секретным.

– Все твои проекты секретные.

– Этот – особенно.

Она ждала продолжения. Не дождалась. Томаш смотрел в окно, на туман, и его лицо было странно неподвижным – словно он видел что-то за пределами видимого, что-то, что ей не показывали.

– Лира, – сказал он наконец, – ты когда-нибудь задумывалась, куда деваются альтернативы?

– Альтернативы?

– Когда туман коллапсирует в одну конфигурацию. Что происходит с другими вариантами?

– Они не реализуются.

– Не реализуются, – повторил он. – Удобная формулировка.

Потом он ушёл, и она не придала разговору значения. Томаш всегда был странным – гением, но странным. Его мозг работал на частотах, недоступных большинству. Даже ей.

Особенно ей.

Они были близки, несмотря на это. Или благодаря этому. Томаш никогда не отодвигался, когда она входила в комнату. Он не вздрагивал, когда туман вокруг неё начинал осциллировать. Он смотрел на неё – не сквозь неё, как большинство людей, – и видел сестру, не дыру.

«Ты не ошибка, Лира. Ты – данные. Другие данные».

Она скучала по нему. Это было непривычное чувство – скучать. Она так долго училась ничего не чувствовать, экономить эмоциональную энергию, которой и так не хватало. А теперь…

Её мысли прервал звук – тихий, едва слышный. Не механический, не природный. Человеческий.

Всхлип.

Лира открыла глаза. Прислушалась.

Звук шёл откуда-то слева, из-за кустов живой изгороди. Детский голос, может быть. Или женский. Кто-то плакал – тихо, сдавленно, пытаясь не привлекать внимания.

Она не должна была вмешиваться. Чужие проблемы – чужие проблемы. У неё своих хватало.

Но звук повторился, и что-то в нём зацепило – не жалость, нет. Узнавание. Так плачут люди, которые знают, что их никто не услышит. Которые плачут не для утешения, а просто потому что не могут больше держать это внутри.

Лира встала и пошла к источнику звука.

За живой изгородью обнаружилась вторая скамейка – старая, деревянная, не интегрированная в систему тумана. На скамейке сидела девочка лет двенадцати, худая, с тёмными волосами, собранными в неаккуратный хвост. Она обхватила себя руками и раскачивалась, тихонько всхлипывая.

Лира остановилась в трёх метрах. Ближе не подошла – знала, что её присутствие может… ухудшить ситуацию.

– Эй, – сказала она.

Девочка вскинула голову. Глаза покрасневшие, лицо опухшее от слёз.

– Кто… кто вы?

– Неважно. Ты в порядке?

Глупый вопрос. Очевидно, не в порядке. Но что ещё говорят в таких случаях?

Девочка посмотрела на неё – долго, оценивающе. Потом её взгляд изменился. Что-то мелькнуло в нём – не страх, но… настороженность. Как у животного, почуявшего хищника.

– Вы… нулевая.

Не вопрос. Утверждение.

– Как ты узнала?

– Воздух рядом с вами… странный. Дрожит.

Лира кивнула. Некоторые дети замечали – те, чьи precision-импланты ещё не полностью откалиброваны. Взрослые обычно списывали ощущение на что-то рациональное: сквозняк, зрительную иллюзию, усталость.

– Ты тоже… – начала Лира.

– Нет. – Девочка покачала головой. – Я нормальная. Просто… – Она снова всхлипнула. – Просто сегодня плохой день.

– Хочешь рассказать?

Девочка помолчала.

– Моя бабушка умерла, – сказала она наконец. – Три года назад. Сегодня – годовщина.

– Соболезную.

– Дело не в этом. – Голос девочки стал тише. – Дело в том, что я её видела. Сегодня утром. В парке.

Лира замерла.

– Видела?

– Она сидела на этой скамейке. Точно на этой. В своём синем платье, которое носила по праздникам. Улыбалась. Я подошла ближе, и она… исчезла. Просто – раз, и нет.

Фантомное эхо. Снова.

– Ты уверена, что это была она?

– Абсолютно. Я знаю, как выглядела моя бабушка. Это была она. – Девочка посмотрела на Лиру с вызовом. – Я не сумасшедшая.

– Я не говорила, что ты сумасшедшая.

– Все так говорят. Мама сказала, что мне показалось. Папа сказал, что нужно сходить к калибратору. – Пауза. – Вы – калибратор, да?

Лира кивнула.

– И что вы скажете? Мне показалось?

Долгая минута тишины. Ветер шуршал в листьях, туман перетекал между ветвями, где-то далеко гудел дрон.

– Я скажу, – медленно произнесла Лира, – что ты видела что-то настоящее. Но это настоящее… не для всех. Ты заглянула за занавеску. Увидела тень. Тени реальны – просто они не принадлежат нашей версии.

Девочка нахмурилась.

– Нашей версии?

– Неважно. – Лира шагнула назад. – Иди домой. Согрейся. И… не говори об этом родителям.

– Почему?

– Потому что они всё равно не поймут. А тебе станет только хуже.

Она развернулась и пошла прочь, не дожидаясь ответа. За спиной послышалось: «Подождите!» – но она не остановилась.

Тени реальны. Тени – это мы, которых не выбрали.

Мысль пришла ниоткуда, странная и чужая, словно кто-то вложил её в голову. Лира споткнулась, выровнялась, продолжила идти. Быстрее. Ещё быстрее.

Двести сорок семь источников света. Сорок две трещины. Семнадцать запахов.

И одно эхо. Всё громче.

Дом встретил её тишиной – той особенной тишиной пустого пространства, которую она научилась ценить. Маленькая квартира на третьем этаже: гостиная, совмещённая с кухней, спальня, ванная. Минимум мебели, минимум декора. Стены серые, без текстуры. Освещение приглушённое, откалиброванное под её чувствительность.

Она закрыла дверь, и мир снаружи перестал существовать.

Почти.

Туман за окном мерцал огнями города, и через тонкие шторы просачивались отблески – синие, оранжевые, белые. Двести сорок семь источников света превращались в двадцать три. Терпимо.

Лира сбросила куртку, прошла к окну, задёрнула шторы плотнее. Двадцать три превратились в одиннадцать. Ещё лучше.

Она стояла посреди комнаты, позволяя тишине обволакивать себя. Сенсорный голод – обратная сторона сенсорной перегрузки. После дня, наполненного светом и звуком и запахами, её мозг жаждал пустоты. Нулевого ввода. Ничего.

Но даже здесь, в её убежище, ничего не бывало.

Гудение холодильника: 35 Гц, постоянный фон. Тиканье часов: 1 Гц, ритмичный маятник. Её собственное дыхание: неровное, слишком громкое. Биение сердца: 68 ударов в минуту, чуть выше нормы.

И ещё что-то.

Она замерла, прислушиваясь.

Тишина. Обычная тишина. Ничего.

Параноик, сказала она себе. Столько лет, а всё равно параноик.

Она прошла на кухню, включила чайник. Вода закипала с тихим шипением – знакомый звук, почти успокаивающий. Она достала кружку – не осциллирующую, стабильную, из толстой керамики, купленную на рынке у старика, который всё ещё делал посуду вручную.

Вручную. Смешно, как это слово изменило значение за последние десятилетия. Раньше оно означало «примитивно». Теперь – «надёжно». Вещи, сделанные руками, не зависели от тумана. Не осциллировали. Не исчезали.