Падшие

— Да! — воскликнул он. — Я даже нарисовал одного такого, но забыл взять с собой, чтобы подарить тебе.

Сердце разрывалось на части. Он говорил так буднично, так по‑доброму, с таким восторгом, что на долю секунды мне захотелось поверить, что всё действительно хорошо. Что эти стены, эта стерильная тишина, этот запах — не часть системы, которая нас сжирала, а просто… вре́менное укрытие. Пока Маркус и Остин не найдут нас. Но это было лишь иллюзией, в которую мне так отчаянно хотелось нырнуть с головой.

— Ты умница, Лео, — прошептала я, сглатывая удушливый ком. — Ты обязательно покажешь мне рисунок, ладно?

Он закивал с такой детской серьёзностью, будто заключал со мной настоящий договор.

— Обещаю! А ещё у меня есть новая игрушка — акула. Она очень мягкая, я её назвал… Акулка! Хочешь, когда вернусь, мы будем спать втроём? Ты, я и Акулка.

Я кивнула, чувствуя, как горло сжимается от эмоций.

— Конечно, — выдохнула я. — Обязательно.

Лео снова улыбнулся и на мгновение стал выглядеть совсем маленьким. Он потянулся, чтобы обнять меня, но в этот момент вмешалась Руби.

— Видишь, Лео в полной безопасности, — её голос дрожал от непонятного волнения. — Мы просто хотели, чтобы ты его увидела. Знали, как это важно.

«Чтобы я его увидела». Жест доброй воли? Как будто они бросили мне кость, чтобы в ответ я начала послушно вилять хвостом.

— И всё? — хрипло спросила я. — Вы привели его, как куклу, показали, чтобы я немного порадовалась, не дав мне возможности даже обнять его, а теперь снова уводите, да?

Руби не ответила. Лишь моргнула несколько раз и отвела взгляд. Лео сжал мою руку чуть крепче, чтобы я обратила на него внимание.

— Можно я приду к тебе завтра? — спросил он.

Я зажмурилась, пытаясь запомнить и впитать в себя тепло его рук.

Вдох. Выдох.

— Ну конечно, Лео, — прошептала я. — Я буду ждать. Всегда.

Он кивнул и соскользнул с кровати, приняв руку Руби. Она проводила его в коридор и через минуту вернулась в комнату, держа в руках поднос. Она поставила его на тумбу рядом: стакан воды и большой шприц с белой, мутной жидкостью. Её лицо в этот момент осунулось ещё сильнее: губы сжаты в тонкую линию, взгляд опущен, плечи поникли под грузом какой‑то невидимой тяжести.

Где‑то далеко в сознании я понимала — так выглядят люди, которые делают то, что не хотят.

— Это витамины? — тихо спросила я.

Она подняла взгляд. На долю секунды. Слишком быстро и слишком… виновато.

— Да, — ответила она. — Просто… чтобы тебе стало легче. Тебе нужно отдохнуть.

— После такой встречи? — слабо усмехнулась я. — Как трогательно.

Руби ничего не сказала. Только шагнула ближе, подсоединила шприц к катетеру, и я почувствовала, как по вене пополз холод. Она накрыла мою ладонь своей, будто это могло сгладить то, что происходило.

Я почувствовала это мгновенно. Это было не как обычно. Не тот лёгкий туман, который рассыпа́лся по телу после очередной порции «витаминов». Нет. Это был океан. Глубокий. Вязкий. И он тянул меня на дно слишком быстро.

Я открыла рот, хотела спросить, почему они не развязали меня, но язык онемел.

Руби склонилась ближе и почти беззвучно прошептала:

— Прости меня, Мэди… Пожалуйста, прости.

Мир быстро начал расползаться по краям. Потолок стал жидким, как масло. Голоса из коридора — гулкими, будто из‑под воды. А Руби — всё дальше. Всё меньше. Как и свет. Как и воздух.

Я попыталась сказать хоть что‑то, но язык не слушался.

Последнее, что я увидела — это капля на её щеке. Одна слеза.

А потом — ничего.

***

Тьма.

Настолько плотная и осязаемая, что я не могла понять, открыты ли вообще глаза. Я моргнула раз, другой — или только подумала, что моргнула. Ресницы чуть шевельнулись, но это ничего не изменило. Ни света. Ни движения. Ни звука. Мир схлопнулся до размеров моей черепной коробки.

Я лежала на чём‑то твёрдом. Это точно была не койка из медблока Альфы. Поверхность подо мной была жёсткой, холодной, пропитанной резким запахом сырости и чего‑то железного. Тонкая ткань, а под ней… Металл? Камень?

Тело ныло. Каждая мышца ныла так, словно меня долго и методично избивали, а потом бросили гнить где‑то в подвале. Голова раскалывалась; внутри черепа будто поселился рой разъярённых ос, чей гул заглушал любые другие мысли. В груди ворочалось липкое, удушливое давление. Но это не было чем‑то физическим — само пространство вокруг сжалось, превратившись в тесный стальной кокон, выкачивающий из меня кислород.

Я снова моргнула, отчаянно надеясь увидеть хоть слабую искру, хоть тень.

Ничего.

Темнота была абсолютной.

Я медленно подняла руку, преодолевая сопротивление собственного веса. Дрожащие пальцы пронеслись в сантиметре от лица, но… снова ничего. Ни очертаний, ни тени. Только ощущение движения, глухо отдающееся в суставах.

Может, я ослепла?

Эта мысль вонзилась в мозг ледяным когтем. Первобытный, животный ужас парализовал дыхание. Я резко села и тут же застонала от боли. Поясница взорвалась болью, шея онемела, а в ушах громко зазвенело. Я попыталась встать, но ноги не слушались — слабые, ватные, они только подогнулись, и я рухнула обратно, больно ударившись локтем о пол.

Я попыталась вспомнить, как здесь оказалась. Собрать все события по кусочкам. Руби… Она стояла у капельницы. Говорила что‑то спокойным, убаюкивающим голосом. Я уже не слушала — просто ждала, когда она уйдёт. Когда это всё закончится.

Вспышка. Мгновение. И — тьма.

Резкий обрыв, за которым не было ничего, кроме этого беззвучного ада.

Я сделала глубокий вдох, и лёгкие наполнились затхлым, спёртым воздухом. Здесь не было сквозняка или намёка на движение. Пространство было словно застывшее. Вакуум. Гроб?..

Тьма обволакивала — вязкая, непроницаемая, сгущённая до состояния смолы, что липла к коже, к мыслям, к самому дыханию. Я снова провела рукой перед лицом, надеясь уловить хоть малейший намёк на свет или реальность, на что‑то, что скажет: «Ты жива, Мэди». Но пальцы рассекали пустоту, и только слабый треск суставов нарушал эту бесконечную тишину.

Тишина… Она была не просто отсутствием звука — она была барьером, который отрезал меня от мира, прошлого и от само́й себя.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, и боль — резкая, настоящая — на миг вырвала меня из оцепенения. Значит, я всё ещё была здесь. Всё ещё дышала. Но где? И почему?

Мысли вновь закружились, как стая ворон над падалью, каждая из них клевала кусочек моего разума, оставляя за собой рваные раны сомнений. Ослепла ли я? Или это место — какая‑то бездна, куда свет просто не доходит? Может, я умерла, и это — наказание, вечное падение в никуда, где нет ни рая, ни ада, только пустота, пожирающая всё, что я когда‑то знала?

Я снова попыталась встать, цепляясь за холодную поверхность под собой. Пальцы скользили по чему‑то гладкому и одновременно шершавому на ощупь — металл, покрытый ржавчиной? Или камень, отшлифованный временем? Я не знала. Не могла знать.

Тело дрожало, каждая мышца кричала о предательстве, о том, как я подвелаего. Ноги тут же подкосились, и я снова рухнула, на этот раз ударившись коленями. Боль пронзила, как молния, и я закричала — хрипло и надрывно. Но звук утонул в этой прокля́той тьме, не вернувшись даже слабым эхом. Словно его и не было. Словно меня не было.

Грудь сдавило сильнее. Дыхание стало рваным, прерывистым — я хватала ртом воздух, который казался слишком тяжёлым и пыльным. Я прижала ладонь к сердцу: оно быстро и отчаянно билось о рёбра, будто пытаясь вырваться из этой тёмной клетки.

Я закрыла глаза — или открыла? Какая разница, если всё равно ничего не видно. Слёзы накатили внезапно — горячие, жгучие, — но даже они не принесли облегчения. Они просто катились по щекам, растворяясь в холоде и одиночестве. В этой бездонной пропасти, где я осталась одна.

Тьма не отпускала. Она не просто окружала, а проникала внутрь, заполняя и сжимая лёгкие. Я провела языком по пересохшим губам, ощущая трещины и солоноватый привкус: то ли пот, то ли слёзы, то ли кровь, которую я не замечала. Всё смешалось в этой пустоте, где даже собственное тело начинало казаться чужим, далёким, как эхо чьей‑то другой жизни.

Я вытянула руку в сторону — медленно, боясь, что пальцы наткнутся на что‑то живое… или мёртвое. Ничего. Только холодная стена — гладкая, но с мелкими выщербинами, будто кто‑то когтями выцарапывал здесь свою последнюю надежду.

Я провела ладонью дальше, чувствуя, как дрожь пробегает по позвоночнику, как каждый сустав отзывается слабым, глухим протестом. Стена уходила вверх — в бесконечность, в эту непроглядную мглу, где не было ни верха, ни низа, ни края. Только я — маленькая, съёжившаяся точка в центре этой бездны.

— Где я? — прошептала я, и голос сорвался — хриплый, надтреснутый, как старая пластинка, которую слишком долго крутили.

Слова повисли в воздухе, но тут же растворились, проглоченные тишиной. Я ждала ответа — от кого? От чего? От стен? От самой себя? Никто не откликнулся.

Только сердце стучало в груди — неровно, с перебоями, как барабанщик, потерявший ритм. Я вновь прижала ладонь к рёбрам, пытаясь унять этот звук, но он только усиливался, отдаваясь в ушах, висках и горле. Это было всё, что у меня осталось — этот слабый, упрямый стук, доказывающий, что я ещё не исчезла.

Я медленно поползла вперёд на четвереньках, цепляясь за пол пальцами, которые онемели от холода. Колени ныли, кожа саднила, но я не останавливалась. Где‑то должен быть выход: щель под дверью, стык плит — хоть какой‑то намёк на то, что у этого пространства есть предел. Я не могла просто лежать и позволить тьме переварить себя.

Но каждый дюйм, каждый маленький рывок вперёд только глубже затягивал в ощущение бессилия. Пространство сжималось — стены будто сдвигались. Хотя я не видела, но чувствовала их присутствие: колоссальный вес и молчаливую насмешку. Они знали, что я никуда не уйду. Знали, что я уже проиграла.

— Руби… — имя сорвалось с губ, как выстрел в пустоту, глухо ударившись о невидимые стены.

Её лицо вспыхнуло перед глазами с пугающей яркостью: мягкие черты, светлые волосы и синие глаза, полные необъяснимой тревоги. Она стояла у капельницы, её пальцы сжимали шприц с мутной белой жидкостью, а голос дрожал, когда она что‑то говорила. Что? Я не помнила. Слова ускользали, оставляя только её взгляд — виноватый, умоляющий, будто она знала, что будет дальше. Знала, куда меня отправят.

Это она сделала? Или Тэд? Или я сама довела себя до этого, отказываясь говорить, сопротивляясь, цепляясь за остатки гордости, которые теперь рассыпа́лись в пыль под моими дрожащими руками?

Я остановилась, захлёбываясь собственным дыханием. Воздух был густым, липким, он обволакивал горло, как паутина, и я кашлянула, чувствуя, как грудь содрогается от усилия. Кашель отозвался болью в плече и рёбрах — острой, раскалённой, — и я съёжилась, обхватив себя руками. Всё тело кричало от усталости, от холода, от этой бесконечной тьмы, которая высасывала из меня жизнь по капле.

Я хотела закричать, выплеснуть всё — страх, ярость, отчаяние, — но горло сжалось, и вместо крика вырвался только сдавленный всхлип.

— Лео… — имя брата обожгло губы.

Я видела его — или думала, что видела. Маленькая фигурка в дверном проёме, худые плечи и глаза, в которых плескалась надежда. Было ли это реально? Или разум, измученный и сломленный, подсунул этот образ, чтобы я не сорвалась в пропасть окончательно? Я стиснула зубы, чувствуя, как челюсть сводит от напряжения. Если он был там, если я действительно видела его, то почему сейчас я гнила в этой бездне?

Слёзы хлынули с новой силой. Горячие, жгучие, они были единственным живым и тёплым в этой дыре. Я слышала, как капли разбиваются о пол — тихий, издевательский звук в абсолютном вакууме. Я подтянула колени к груди, обхватила руками и уткнулась лицом, прячась от тьмы, которая всё равно находила меня, просачиваясь сквозь веки и сквозь саму мою суть.

— Я не хочу умирать здесь, — прошептала я.

Но даже этот шёпот был криком — криком в пустоту, криком к тем, кого я потеряла, к тем, кто бросил меня сюда.

Лицо Айкера всплыло в темноте — тёплые глаза, твёрдый взгляд, его рука, сжимающая мою каждый раз, когда нужна была поддержка. Он бы не бросил меня. Никогда. Но его больше нет. Из‑за меня. Из‑за моей слабости и ошибки. Его кровь до сих пор липла к рукам — невидимая, но такая реальная…

Я сжала кулаки до хруста костяшек, пытаясь раздавить эту вину, но она была везде.

— Прости… — выдохнула я, и слёзы смешались с хриплым дыханием. — Прости, Айкер…

…прости, Лео. Прости, Маркус. Прости, Тео. Прости, Остин. Я подвела вас всех. Каждого. По-своему. И теперь расплачиваюсь за это в прокля́той яме, где даже мои крики никто не услышит.

Мысли рвались, метались в голове, не давая покоя. Лица, голоса, моменты — всё мелькало перед глазами. Маркус — его спокойный тон, его тень за моей спиной, его глаза, полные любви и нежности. Тео — его смех, дурацкие шутки, которые раздражали и спасали одновременно. Остин — его молчаливая сила, его присутствие, которое заставляло меня чувствовать себя защищённой.

И Лео… Мой маленький Лео, мой единственный свет в этом аду. Тот, ради кого я должна была выжить. Но я провалилась.

Я ударила кулаком по полу — раз, другой, третий. Костяшки заныли, кожа лопнула, но боль была слабее той, что раздирала меня изнутри. Я продолжала бить, пока рука не онемела, пока не почувствовала влажность крови на пальцах. Физическая боль была хотя бы честной. Простой. Она не лгала. Она просто… была.

Но она не заглушила тьму. Тьма была сильнее. Она обнимала меня, как старый друг, шептала в ухо, что я принадлежу ей, что я всегда была её частью. И я начинала верить. Начинала тонуть. Позволяла ей затянуть меня глубже, туда, где не нужно было бороться, не нужно было помнить.

Я откинулась назад, прижимаясь спиной к ледяной стене. Холод пробирал до костей, но я уже не чувствовала его так остро — он стал частью меня. Я попыталась вспомнить свет. Солнце. Лампы Тэты. Даже тусклый отблеск камина в кабинете Тэда. Хоть что‑то, что напомнило бы мне, что мир не всегда был таким.

Но всё, что я видела, — это чёрное полотно. Бесконечное. Безжалостное. Поглощающее.

Свет ушёл. Осталась только я — и эта бездна, которая медленно превращала меня в ничто.

— Я ещё жива, — прохрипела я, просто чтобы услышать себя.

Но слова прозвучали слишком пусто. Жива ли я? Или это просто оболочка, которая ещё не поняла, что её бросили умирать? Вопрос повис в голове — тяжёлый и безответный. Я сжалась сильнее, пряча лицо в коленях, и затихла. Тьма молчала вместе со мной. Но я знала: она ждёт. Ждёт, когда я сломаюсь. Когда последняя искра во мне погаснет, и я стану частью этой пустоты. И я боялась, что этот момент уже слишком близко.

И всё же я не сломалась.

Не в эту минуту. Не в этот вздох. Не в этот ужасный, липкий миг, растянутый на вечность.

Я сидела в тишине, прислушиваясь к ней. Она пела мне песню смерти — монотонную, убаюкивающую, обещающую покой. Но время не шло. Оно замерло где‑то за пределами этого гроба без крышки.

Я потеряла счёт секундам, потом минутам. Потом даже мыслям. Всё слилось в одно бесконечное «сейчас», в котором не было ни начала ни конца. Память рассыпа́лась — лёгкая, мёртвая, ускользающая сквозь пальцы. Лица стирались. Имена таяли на языке прежде, чем я успевала их произнести. Казалось, я вот‑вот забуду даже своё собственное. Свою цель. Саму себя. А потом просто окончательно исчезну, и никто не заметит разницы.

Но боль… она не давала мне исчезнуть.

Каждый вдох отзывался в теле эхом. Старые раны снова ныли, напоминая о себе острыми вспышками. Плечо пульсировало тупой, глубокой болью — волнами, которые накатывали и отступали, но никогда не уходили насовсем. Раздробленная пулей кость ещё не успела срастись. У меня было ощущение, что что‑то внутри осталось не так. Осколки, неправильные углы, части меня, которые больше не складывались в единое целое.

Рёбра ныли при каждом движении, не давая забыть, через что я прошла. Синяки, трещины, переломы — всё сплелось в одну непрерывную симфонию боли. Ничто не позволяло ни исцелиться, ни сдаться. Всё внутри было натянутой струной, слишком тонкой, чтобы выдержать следующий удар. И я знала: следующий удар обязательно будет.

Я провела дрожащими пальцами по ключице, нащупывая глубокий шрам — неровный и грубый. Пуля прошла сквозь моё тело и убила Айкера. Я это помнила. Помнила кровь — горячую, липкую; она была повсюду. Помнила, как кричал Лео. Помнила боль настолько яркую, что от неё хотелось умереть. Просто перестать существовать, лишь бы она закончилась.

Сейчас эта боль осталась — слегка приглушённая, глубокая, как призрак, который не уходит. Никакие витамины или «восстановительные капельницы», которыми меня пичкали те семь дней, не вернули мне целостности. Всё было не так. Я не чувствовала себя целой. Части меня были разбросаны где‑то там, в прошлом, в той комнате, где я потеряла всё. И я не знала, можно ли их теперь собрать обратно.

Семь дней. На Альфе я провела семь дней. А в этом месте?

Я не знала, сколько прошло времени. Часы здесь не существовали. Прошёл ли час или день — понять было невозможно. Голод не приходил. Жажда была, но слабая, размытая, почти нереальная. Даже тело, когда‑то привыкшее к ритмам света и смене обстановки, теперь растворилось в этом безвремени. Только боль оставалась постоянной. И холод. И одиночество, которое с каждой секундой проникало всё глубже и глубже.

Я сидела, шкрябая пол ногтями. Царапины на бетоне были бессмысленными, но они давали хоть какое‑то ощущение контроля. Я лежала на ледяном полу, чувствуя, как он высасывает из меня тепло. Затем снова сидела. Прижимала колени к груди. Обхватывала голову руками. И снова лежала. Цикл повторялся бесконечное количество раз.

Я начала считать. Не чтобы отмерять время, а чтобы не сойти с ума.Один. Два. Три. Каждый счёт был якорем. Доказательством, что я ещё здесь. Четыре. Пять. Что я ещё способна думать. Шесть. Семь. Чтобы не раствориться окончательно в этой вязкой, чужой темноте.

Я не знала, что будет, если я перестану. Может быть, исчезну. Может, превращусь в нечто бесформенное. Может, стану частью этого места, одной из его теней, которая не помнит, кем была когда‑то.

Восемь. Девять. Десять.

Иногда я слышала что‑то. Или мне казалось, что слышала. Слабые, едва уловимые звуки: шорох, скрип, царапанье. Они приходили и уходили, ускользая прежде, чем я успевала понять, реальны ли они. Может, кто‑то царапал стену изнутри. Или снаружи. Я не знала, где у этого места было «внутри», а где — «снаружи». Границы совсем размылись.

Может, эти звуки были внутри меня. Мой разум, пытающийся создать хоть какой‑то стимул, чтобы не разрушиться в этой пустоте. Может, они были мной — моим дыханием, моим сердцебиением, отражённым от стен и вернувшимся искажённым эхом.

Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.

Я вновь нашла в себе силы встать — не полностью, а на колени. Сначала пошатываясь, опираясь на дрожащие руки, потом немного увереннее. Каждое движение давалось с трудом, но я заставляла себя двигаться. Я ощупывала стены и пол, пытаясь представить себе это пространство.

Гладкие листы чего‑то, холодные под ладонями. Кое‑где вмятины, выщербины, швы, по которым скользили пальцы. Ни ручек, ни выступов. Ни следов человеческого присутствия. Только замкнутая коробка, в которой можно лишь ждать.

Ждать чего? Спасения? Смерти? Я не знала. И это незнание разъедало меня изнутри.

Я чувствовала, как трещала по швам, как разваливалась на части, которые больше не хотели держаться вместе.

Я не спала. Или спала?.. Я не понимала. Когда глаза и так ничего не видят, сон от реальности не отличить. Границы размылись. Я проваливалась в забытьё и выныривала из него, не понимая, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Дни?

Иногда я просыпалась от собственного крика. Во снах я падала, летела вниз без конца, сквозь пустоту, которая не имела дна. Просыпалась с бешено колотящимся сердцем, задыхаясь, хватаясь за холодный пол, чтобы убедиться, что я всё ещё здесь, что я не исчезла. Хотя, может быть, исчезновение было бы милосерднее.

Иногда я просыпалась от собственного голоса. Сломанное, шепчущее «помогите» звенело в черепе. Я не помнила, как начинала говорить, не помнила, к кому обращалась. Может, к себе. Может, к призракам.

Но всё это было ничем по сравнению с голодом.

Он пришёл не сразу. Сначала я просто чувствовала лёгкое урчание в животе — привычное после пропущенного приёма пищи. Я даже не обратила на это внимания. Потом — тянущее ощущение пустоты. Неприятное, но терпимое. Затем — боль. Тупая, грызущая, животная. Она шевелилась внутри, как червь, как нечто живое, требующее еды, внимания и меня саму. Желудок сводило спазмами. Острыми, жгучими приступами, от которых я сгибалась пополам, зажимая рот рукой, чтобы не закричать.

Я сжималась в комок на полу, обхватывая живот и пытаясь не думать о еде. Но разум рисовал образы — навязчивые, яркие, слишком жестокие в своей простоте.

Хлеб. Простой хлеб — грубый, чёрный, рассыпчатый. Я видела его так отчётливо, что чувствовала запах. Варёное яйцо — горячее, с треснувшей скорлупой, с желтком, который крошится и вяжет на языке. Даже прокля́тая каша из толчёных желудей и пепла, которую готовила Рут в самые отчаянные времена в Галене и которую я ненавидела с детства. Сейчас я бы отдала всё за тарелку этой каши.Всё.

Вода. Я мечтала о воде — о глотке холодной, чистой, текущей по горлу, заполняющей пустоту. Но губы были сухими, потрескавшимися, кожа шелушилась и отваливалась кусками. Язык прилипал к нёбу, а глотка саднила при каждом вдохе и при каждой попытке сглотнуть.

Я не пила уже давно. Настолько давно, что во рту не осталось даже слюны. Только кислый, вонючий привкус — смеси отчаяния и пустоты, гнили и страха. Горло сжималось изнутри, и даже дыхание стало похожим на медленный, мучительный акт сопротивления. Каждый вдох царапал, а каждый выдох обжигал.

Мне приходилось ходить в туалет. По‑маленькому. Это было унизительно, примитивно и грязно. Я нащупала себе угол, подальше от тонкого куска ткани, на который меня когда‑то бросили. На ощупь выбрала стену, свернулась около неё, стыдливо отворачиваясь даже от темноты. Нелепо и абсурдно стыдиться в пустоте, но я не могла избавиться от этого чувства. Как будто тьма могла судить меня. Как будто я всё ещё могла стыдиться.

Смрад со временем начал нарастать. Я ощущала его — едкий, кислый, напоминающий о моей телесной природе. Он впитывался в кожу, в волосы, в сознание. Я стала частью этого запаха. Стала частью этого места. Частью гнили, страха и забвения.

Сколько времени прошло?

Может, день. Может, два. Может, неделя. Мой разум отказывался считать, но я пыталась снова:один, два, три… Но цифры начали терять значение. Что такое семь, если ты не знаешь, семь чего? Секунд? Минут? Жизней?

Я перестала вставать. Лежала на боку, обнимая себя, свернувшись в позе эмбриона. Как ребёнок, который боится темноты. Только мне уже нечем было бояться: страх сжёг всё, что мог, и оставил после себя пустоту, безразличие и апатию, которая была тяжелее любой боли.

Только голод и жажда были настоящими. Они дышали рядом, шептали в уши, толкали изнутри, требовали внимания. Они не давали забыть, что я ещё была жива. Жива и медленно умирала.

«Съешь что‑нибудь», — прошипел мой мозг.

— Что? — вслух спросила я.

«Хоть что‑то…»

Я прикусила собственный палец, чувствуя, как кожа трескается. Горьковатый вкус крови наполнил рот — мой единственный источник вкуса за всё это время. Я ненавидела себя за этот импульс, за то, что пала так низко. Но я не остановилась.

Слёзы текли по лицу, а я грызла себя, чувствовала, как зубы впиваются в плоть, как кровь течёт на язык — чтобы помнить, что ещё чувствую хоть что‑то, что не исчезла полностью.

Жажда начала выжигать меня изнутри. Превратилась из дискомфорта в пытку. Горло саднило всё сильнее, каждый вдох был мучением. Я всё время сглатывала — рефлекс, который ничем не помогал: сухой, болезненный спазм, который только усиливал страдание.