Падшие

— В безопасности, — наконец произнёс он без особых эмоций. — Но ты ведь это уже слышала, не так ли?

Я с силой сжала пальцы на подлокотниках, слыша, как кожа захрустела под ними, и ощущая, как слабость всё ещё стягивала моё тело, не позволяя двигаться так, как я привыкла. Чёртовы лекарства. Чёртово обездвиженное состояние.

— Безопасность — понятие относительное, — холодно парировала я. — Где он?

— В жилом секторе. Под надёжной охраной, — отрезал Тэд.

Я повернула голову и вперила в него пристальный взгляд.

— Под охраной? — выплюнула я. — Его ты тоже велел привязать к кровати, как животное?!

— Я обеспечил ему безопасность и всё необходимое, — невозмутимо поправил он. — В отличие от тебя, он сейчас находится в куда более комфортных условиях и, полагаю, уже спит. Если ты помнишь, у детей крепкий сон, если их не тревожить лишний раз.

Я продолжала сверлить его лицо взглядом, пытаясь разобрать хоть тень лжи, но оно оставалось холодным, спокойным — как гладь горного озера за окном.

— Я хочу его увидеть, — сказала я.

Тэд снисходительно цокнул языком.

— Ты требуешь слишком многого и задаёшь вопросы, но не даёшь ответов, — заметил он, снова сцепляя пальцы в замок. — Позволь мне напомнить тебе, как здесь устроена иерархия: твоё право видеть брата прямо пропорционально твоему желанию сотрудничать.

Я снова отвернулась к окну, вглядываясь в мертвенно‑белые пики гор. Тэд действовал методично и выверенно. Он не просто хотел информации — он хотел сломать мой хребет, не прикасаясь к нему пальцем. Его оружием было моё бессилие, страх за брата и эта стерильная, пахнущая уродливым богатством комната, которая должна была заставить меня почувствовать себя ничтожной.

— Мне неинтересно играть в твои игры, — тихо сказала я.

— Ты уже в них, Мэдисон. Нравится тебе это или нет, — ледяным тоном возразил он, отчего меня передёрнуло.

Тишина в кабинете натянулась до предела, превратившись в вибрирующую струну. Я чувствовала её в каждом звуке: в медленном, издевательском тиканье часов где‑то в углу комнаты, в сухом треске поленьев, в самом движении холодного воздуха. Но невыносимее всего был его взгляд — слишком внимательный и слишком спокойный. Так хищник изучает жертву, которая уже попала в капкан, но ещё не поняла, что кость перебита.

— Ты ведь осознаёшь, что Дакстон рано или поздно доберётся до Маркуса и до Тэты, — спокойно продолжил Тэд. — Это неизбежно, и лишь вопрос времени. Ты можешь помочь сделать так, чтобы это не превратилось в бессмысленную кровавую бойню.

Я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. Холодные и бесстрастные. Это были глаза человека, который привык превращать ложь в истину одним лишь движением губ.

Но я ему не верила.

— Ты с ними заодно, — глухо сказала я.

Тэд медленно выдохнул, его взгляд на мгновение стал тяжелее. Он подался вперёд, опираясь локтями на колени, сокращая дистанцию, вторгаясь в моё личное пространство.

— Можешь считать меня кем угодно. Но тебе сто́ит задуматься о том,чтобудет, если ты выберешь неправильнуюсторону.

— Неправильную? — я насмешливо вскинула брови, игнорируя вспышку боли в плече. — И какую же сторону в твоём мире принято считать «правильной»?

Он не ответил сразу. Лишь на мгновение его взгляд стал более пристальным, более глубоким, словно он пытался разглядеть во мне что‑то, что сам ещё не до конца понимал.

— Ту, которая позволит тебе и твоему брату остаться в живых, — наконец произнёс он.

Мы смотрели друг на друга в тишине, и в этот момент я поняла одну вещь: он не хотел пытать меня, не собирался ломать, как Эш. Он пытался переиграть меня. Использовать. Сделать так, чтобы я сама захотела сказать ему то, что он хотел услышать.

Я чувствовала себя загнанной в угол. Физическая слабость, боль в груди и плече, запястья, на которых всё ещё оставались красные, саднящие следы от ремней. Я не могла уйти, не могла бороться, не могла даже подняться на ноги. У меня не осталось ничего, кроме слов, и каждое из них сейчас было заряженным пистолетом, направленным мне в висок.

Тэд неотрывно смотрел на меня, будто изучал треснувшую хрустальную вазу, оценивая, выдержит ли она ещё один удар.

— Я не хочу превращать это в допрос, — произнёс он, нарушая тишину. — Но ты должна понимать, что если ты не будешь отвечать на мои вопросы, это затянется.

Я отвела взгляд и уставилась на свои босые ноги, свисавшие с кресла. Странно, но только в этот момент я осознала, насколько сильно замёрзла. Я сжала пальцы на ногах, надеясь, что это поможет им согреться.

— Я не знаю, что ты хочешь услышать, — тихо пробормотала я, борясь с подступающей дрожью.

Тэд чуть склонил голову набок.

— Всё, что ты знаешь о Маркусе. О Тэте. О том, какие у них планы.

Я молчала. Пустота внутри росла, поглощая остатки сил.

— Я понимаю, что ты боишься, — продолжил он после паузы. — Ты думаешь, что каждое слово — это предательство. Но предательство — это позволить любимым людям погибнуть из‑за собственного упрямства.

Я прикусила губу до крови, чувствуя во рту солёный привкус, и подняла на него тяжёлый, полный ненависти взгляд.

— Возможно, тебе сто́ит задать эти вопросы своим дворовым шавкам, — ядовито огрызнулась я. — Твои новые подружки наверняка уже вывернулись наизнанку, чтобы угодить тебе. Или ты им не веришь?

Наверняка эти две стервы знали гораздо больше, чем я. И будь я проклята, если они до сих пор ничего ему не рассказали. Никогда в жизни в это не поверила бы.

Тэд едва заметно приподнял бровь, и по его губам скользнула тонкая, почти неуловимая усмешка. Моя попытка огрызнуться явно забавляла его — он видел перед собой изломанную малолетку, которой даже сидеть прямо удавалось ценой нечеловеческих усилий, но которая всё ещё пыталась кусаться.

— Мои «дворовые шавки», — повторил он медленно, будто пробуя это словосочетание на вкус. — Да, они вполне могут ответить на некоторые вопросы. Но, видишь ли… истина всегда звучит интереснее из уст тех, кто искренне верил в правое дело.

Его ровный, почти лаковый голос пробирал до холодных мурашек. Нет, совсем не тех, которые всегда вызывал Маркус, когда прикасался ко мне. Наоборот. Мне хотелось сбросить их с себя, как ненужную кожу. Я чувствовала, как внутри закипала ярость, но не могла отвести взгляд. Не потому, что он меня гипнотизировал или пугал, а потому, что слишком уж отчётливо понимала: в этой комнате, в этой ситуации он держит власть в своих руках.

Несколько секунд мы пристально смотрели друг на друга. Настоящий поединок, где один боец твёрдо стоит на ногах, а другой — привязан к креслу и истекает кровью. Тэд не выглядел воином; он был хладнокровным шахматистом, который уже просчитал партию на десять ходов вперёд.

Он взял бокал и сделал ленивый глоток, глядя на меня поверх края стекла.

— Хорошо, Мэди, — произнёс он ровным тоном. — Я дам тебе время переварить реальность. Мы продолжим завтра.

С этими словами он не спеша поднялся из кресла и подошёл к столу. Нажал кнопку на непонятном мне устройстве и, не меняя интонации, произнёс:

— Пригласите Руби.

В горле стало невыносимо сухо. Я не знала, что хуже: то, что он не стал давить на меня прямо сейчас, или то, что «дал время», словно отсрочку до казни. Он говорил так спокойно, почти отстранённо, и именно это пугало меня сильнее всего. Если бы он кричал, угрожал, давил грубой силой — всё это было бы куда проще. Но Тэд наслаждался своей игрой, растягивал удовольствие, как сытая кошка, играющая с раненой мышью, зная, что добыче некуда бежать.

Я сглотнула, чувствуя, как голова кружится от слабости и от холода, проникающего сквозь тонкую ткань больничной рубашки.

Сколько ещё мне придётся всё это выносить? Сколько таких «завтра» у него было в запасе? До тех пор, пока я не рухну окончательно?

Я сидела неподвижно, глядя, как Тэд убирает бокал и отворачивается к окну. Пламя камина играло на его лице, выхватывая резкие тени на скулах, а за окном продолжал простираться безмятежный ночной пейзаж гор.

Дверь открылась, и внутрь почти бесшумно шагнула Руби. Тэд лишь коротко кивнул в мою сторону, не удостаивая меня даже прощальным взглядом.

— Отвезите её назад, — негромко сказал он, даже не оборачиваясь. — Пусть поест и отдохнёт.

Он говорил обо мне так, словно меня не было в комнате. Словно я была ничуть не важнее чёртового кресла, в котором сидела. В горле пересохло ещё сильнее, а внутри вспыхнул бунт, смешанный со страхом, жгучий и парализующий одновременно. Всё внутри сжималось, противилось тому, чтобы я вновь покорно сидела в дурацком кресле, пока меня будут везти обратно. Но тело отказывалось помогать: я попыталась приподняться, но плечо взорвалось такой ослепляющей болью, что в глазах мгновенно потемнело.

— Давай, Мэди, — негромко обратилась ко мне Руби, подходя ближе и берясь за ручки кресла.

Её голос звучал мягко, почти умоляюще, словно она переживала, что я сорвусь, наброшусь на её босса.

Йен и Уолт вновь возникли с двух сторон. Со стороны это, наверное, выглядело так, будто я опасная преступница, которую обязательно нужно конвоировать. Но я даже пальцем не могла пошевелить без боли в плече. Горячие волны слабости докатывались до кончиков замёрзших пальцев, и я с трудом удерживала сознание. Но я всё ещё не могла смириться с тем, что в очередной раз не могу идти самостоятельно.

— Я сама… — попыталась выдавить я, делая попытку встать, пока Руби медленно везла меня в сторону выхода. Но колени предательски подкосились, и только благодаря Руби и Уолту я позорно не упала на пол.

— Тихо, тихо. Не рвись, — пробормотала Руби, усаживая меня обратно.

От этого прикосновения защемило сердце. Слишком живо вспомнилось, как меня когда‑то точно так же перехватывал Айкер, когда гулял со мной вместо Маркуса, пока я почти падала в обморок в коридоре восьмого уровня. Тёплые руки, твёрдый, надёжный захват. Сейчас — холодные пальцы Уолта на локте. Сейчас — Айкер мёртв. Новая, огромная и мощная волна вины и сожаления накрыла меня с головой, выбивая из груди судорожный всхлип. Я до боли прикусила щёку, загоняя слёзы обратно.

Я в очередной раз сглотнула ком в горле и опустила взгляд, позволяя усадить себя в прокля́тое кресло, в котором начала дрожать от слабости и закипать от злости. Осознание того, насколько я беспомощна, разрывало гордость и кричало в мозгу: «Сражайся! Не позволяй им так легко ломать себя!» Но каждое движение отзывалось таким пронзительным болевым уколом, что я боялась потерять сознание прямо здесь, в тёмном и холодном кабинете Тэда.

Руби, похоже, чувствовала, что я вот‑вот сорвусь. Она мягко дотронулась до моего здорового плеча, но даже её тёплые руки не могли заглушить жжение ярости и отчаяния, которое так громко стучало в висках.

Дверь за спиной закрылась с глухим стуком. Меня покатили по длинному коридору, и каждый толчок кресла отдавался вибрацией в моих ослабленных мышцах. Где‑то на повороте к лифтам нас нагнал Йен. Теперь я слышала лишь громкое эхо тяжёлых шагов и собственное прерывистое дыхание. Чем дальше мы уходили от кабинета, тем нестерпимее становилась боль в плече.

Ярко освещённые стены коридора нависали, давили со всех сторон. Белизна ламп казалась жёстче, чем прежде: неприятно резала глаза, выворачивала все страхи наизнанку, словно прожектор, выхватывающий главного героя спектакля из темноты. Но я, до боли впиваясь ногтями в кожу ладоней, не позволяла себе упасть в обморок, несмотря на звон в ушах.Нельзя. Нельзя сдаваться.

— Мэди, — тихо произнесла Руби, когда мы снова приблизились к лифтам. — Я знаю, как тебе страшно. Но ты должна восстановиться. Ради себя.

— Зачем? — сорвалось с губ. Голос был полон яда. Плевать. — Чтобы Тэд мог продолжить этот спектакль завтра? Чтобы я была «вменяемой» для его допросов?

Она ничего не ответила.

Двери лифта с тихим звуком сдвинулись, и меня мягко вкатили внутрь. Руби вновь положила руку на моё плечо, словно пытаясь передать частичку тепла и поддержки. Мне же хотелось только одного — выбраться из этой ловушки, неважно какой ценой. Ради Лео. Ради Айкера. Ради всех, кого я потеряла. Ради само́й себя, хоть и жутко измученной, но до сих пор не сломленной.

Лифт скользил вниз, монотонно жужжа, пока моё сердце колотилось, как пойманная птица. В голове стучала одна‑единственная мысль: «Я должна дождаться утра… а потом — любой ценой изменить расстановку фигур на этой чёртовой доске».

Глава 5

«Я больше не умею ждать рассвета,

Он всё равно не светит мне сюда.

Считаю дни по хлебу и по клеткам,

Царапаю себя, чтоб не исчезнуть навсегда.

Пускай сгнию во тьме — молчи, не тронь.

Лишь бы он там держался за огонь.»

Дни тянулись однообразной, вязкой полосой. Лео я так и не увидела. Руби продолжала приходить, принося еду и свои бесконечные, мягкие заверения: «С ним всё хорошо, Мэди. Он под присмотром». Но чем чаще она это повторяла, тем сильнее я убеждалась в обратном. Для меня она стала такой же частью лживой системы Альфы, как и Тэд. Просто у Тэда ложь была холодной и безупречной, а у неё — приправленной сочувствием, которое я так ненавидела. Они все здесь дышали враньём, используя его как универсальную смазку для своих шестерёнок.

В первые дни я всё ещё надеялась. Вслушивалась в шаги за дверью, ловила знакомые интонации, пыталась различить голос брата в чужих. Иногда, особенно перед сном, я почти слышала, как он зовёт меня — тонким, испуганным голосом, как тогда, в тот день, когда нас забрали с Тэты. А может, это я звала его. Может, это просто разум разыгрывал меня, создавая иллюзии, чтобы я не сошла с ума окончательно.

Я перестала задавать вопросы. Бессмысленно было повторять одно и то же, когда тебе в ответ дают лишь фальшивую улыбку с пустыми, уставшими глазами и прозрачную трубку, по которой вливали нечто, называемое «витаминами». Витамины, которые заставляли голову плыть, мысли — замирать, а сердце — выть, будто где‑то в глубине оно чувствовало подвох.

Ложь.

Как и всё здесь.

Моё тело восстанавливалось с пугающей, неправдоподобной скоростью. От раны на боку осталась лишь тонкая, белёсая линия — жалкий призрак того, что должно было заживать месяцами. А ключица… Я помнила тот тошнотворный хруст раздробленной кости. Теперь же на её месте была лишь розовая, гладкая отметина. Кость не ныла, не ломила при движении. Не напоминала о себе, как это когда‑то было с рёбрами. Это было слишком противоестественно.

Я смотрела на своё тело и не узнавала его. Словно чужое. Чужая кожа. Чужое исцеление. Чужая аномалия, которая поселилась во мне.

Все эти дни я находилась в палате. Казалось, даже Тэд в какой‑то момент перестал пытаться. Он понял: я не скажу ему ни слова — ни о Маркусе, ни о Тэте, ни о себе. Моё молчание было оружием, и я держала его крепко, пока у меня ещё были силы.

Со временем меня перестали пристёгивать к кровати, когда медицинский блок оживал по утрам — сквозь стены, шаги и щелчки замков. Но я всё равно оставалась внутри, словно в клетке. У меня была возможность свободно ходить по палате, пользоваться душем и туалетом, читать книги, которые Руби приносила, чтобы я не загнулась от скуки и безделья. Но всё же дверь в коридор была постоянно заперта, исключая даже малейшую попытку побега и поиска Лео.

Поиск Лео… как будто он вообще был рядом. Как будто он не растворился где‑то за бетонными стенами, в чужом крыле, в чужом «режиме охраны». Я пыталась представить его — спящего, читающего, просто… живого. Но чем больше проходило времени, тем сложнее становилось удерживать в памяти его лицо. Хотя, по моим подсчётам, прошло всего пять дней. Но оно стиралось, как старое фото. И это пугало сильнее, чем всё остальное. Я боялась забыть его. Боялась, что когда дверь откроется — я не узнаю его.

Иногда я подходила к двери, прислушивалась и дёргала за ручку в надежде, что кто‑то из персонала забыл запереть меня. Но… нет.

Каждый визит врача, чьё имя я стёрла из памяти за ненадобностью, или кого‑то из персонала, кто приносил мне еду, превращался в унизительный ритуал. Сначала в палату врывались двое охранников, наводя стволы автоматов на моё лицо, и только когда они убеждались, что я не кинусь на них с голыми руками, входили остальные.

Перед сном меня неизменно приковывали ремнями к койке. К утру тело превращалось в онемевший монолит: мышцы сводило судорогой, пальцы отказывались слушаться, но я молчала. Я выжгла в себе потребность жаловаться. Вопросы о самочувствии игнорировала с той же методичностью, с какой они скрывали от меня брата.

Поначалу я кричала. Просила, умоляла, билась в этих ремнях, пытаясь выторговать хоть слово о Лео, но довольно быстро поняла: здесь нет места жалости. Здесь не уговаривают. Здесь приказывают и делают. А ты либо подчиняешься, либо становишься трупом. Всё просто.

Иногда я просыпалась среди ночи — от звука шагов за дверью, от щелчка замка соседней палаты или непонятного низкого гула, вибрирующего в перекрытиях. Альфа жила своей жизнью. Пульсировала, как организм, в котором я была чем‑то вроде временной инфекции. Но её иммунитет рано или поздно должен был сработать. И тогда меня либо уничтожат, либо… передадут дальше.

Я чувствовала, что эти дни лишь отсрочка. Затянувшийся лимб перед погружением в настоящий ад. Рай мне не грозил ни в одной из возможных реальностей.

И я оказалась права.

Это утро выдалось особенно тихим. В палате было как‑то неестественно спокойно. Даже вечное гудение вентиляции, к которому я привыкла, умолкло, оставив меня наедине с собственным пульсом. У меня не было часов, которые давали хотя бы минимальное понятие о времени, но я понимала и чувствовала, что кто‑то уже должен был прийти, чтобы осмотреть меня, отстегнуть, принести завтрак. Но никто не приходил.

За дверью, как и всегда, было достаточно оживлённо. Но что‑то было не так. Я чувствовала это.

Эта оживлённость за дверью была… другой. Слишком размеренной, будто все те люди нарочно старались не шуметь. Не звучали ставшие знакомыми ритмы шагов, не слышалось привычного скрежета тележек и резких голосов персонала. Только глухой гул — как будто всё здание задержало дыхание.

Я шевельнулась, насколько позволяли ремни, чувствуя, как уже привычная тупая боль от затёкших конечностей расходится по телу. Грудь сдавило липкое, ледяное предчувствие. Я лежала, глядя в потолок, и не могла избавиться от ощущения, что за дверью происходит что‑то, чего мне лучше бы не видеть. Или, наоборот, я слишком долго ждала именно этого.

Прошло ещё несколько минут. Или целая вечность. Никаких шагов или ключей в замке.

Я начала считать вдохи. Один. Два. Три. Пальцы дрожали. Мысли метались в черепной коробке, как испуганные звери в горящем лесу. Но выхода оттуда не было. Только белый потолок перед глазами, хруст простыни под пальцами и звук собственного дыхания, ставший слишком громким в тишине.

В голове вновь вспыхнули знакомые образы. Лео. Его испуганные глаза в ту ночь. Его ладошка, сжимающая моё плечо в поиске защиты. Его голос, полный слёз и протеста: «Мэди, не отпускай меня». Я не отпустила. Но теперь нас разделяли метры бетона и километры чужой воли. Могла ли я защитить его сейчас, когда не могла даже почесать собственное плечо?

Щелчок. Резкий, сухой звук, как выстрел в упор. Я вздрогнула, но не моргнула и посмотрела на дверь. Замок повернулся. Я замерла, перестав дышать и впитывая каждый шорох.

Медленно, почти лениво, дверь начала открываться. Щель разошлась на пару сантиметров, впустив полоску холодного света из коридора. Затем — тени. Высокие силуэты. Два. Нет, три.

Охрана. С чётко поставленными шагами и одинаковыми выражениями лиц — ровно ноль эмоций. Их взгляды стандартно скользнули сначала по палате, потом остановились на мне. Один из них, с автоматом, направленным на меня, вошёл первым, осмотрелся и только потом кивнул кому‑то за дверью. Второй шагнул следом, встав у стены, а третий остался у выхода, будто собирался перекрыть путь к бегству, если бы вдруг я каким‑то чудом встала и попыталась сбежать. Смешно...

Тело напряглось. Сердце застучало с такой силой, что казалось, его услышат и они. Я ожидала приказа, новой дозы препаратов, может, повторного допроса. Но вместо этого в проёме показалась фигура. Маленького роста. Неловкая и до боли знакомая.

У меня перехватило дыхание.

Лео.

Он стоял в дверном проёме, залитый мягким светом из коридора. Совсем крошечный, с непривычно прямой спиной — так стоят дети, когда пытаются казаться старше и храбрее. На нём была чистая футболка с каким‑то зверем, штаны без единого пятнышка, волосы аккуратно причёсаны, а на щеках играл здоровый румянец. Он выглядел… хорошо. Слишком хорошо. Словно всё это время он провёл не в плену, не среди стальных стен и лжи, а в каком‑то сказочном убежище, куда когти страха просто не могли дотянуться.

Я растерялась. Мысли, отравленные днями изоляции и лекарствами, буксовали. Он не бросился ко мне с криком, не разрыдался. Просто стоял, сминая тонкими пальчиками край футболки, и смотрел на меня огромными глазами. В них было удивление и… осторожность? Но не боль, не страх и даже не голод. Это сбило меня с толку сильнее, чем если бы он был избит и напуган.

Сердце полоснула острая боль, я рванулась к нему, но прокля́тые ремни впились в запястья, напоминая о том, что я была заложницей.

— Лео?.. — прохрипела я.

Он едва заметно кивнул, и вдруг его лицо озарила широкая, сияющая улыбка. Он сорвался с места и подбежал к кровати. Внутри всё оборвалось. Как будто кто‑то дёрнул за нитку, на которой держалась моя последняя уверенность в реальности. Глаза начало жечь от непрошеных слёз.

— Смотри, Мэди! — сказал он с привычной детской наивностью и вытянул руку, демонстрируя запястье. — Этот браслет подарила мне Руби.

Он обернулся к ней и весело помахал. Я постаралась рассмотреть это украшение. Маленькая пластиковая полоска с застёжкой и бледными цветными бусинами. Но я различила среди них ярко‑бирюзовую и ярко‑зелёную, как изумруд. Совсем как цвет его глаз. И между ними была ещё одна — в форме звезды. Весь браслет — простая детская безделушка, но Лео смотрел на неё с восторгом, словно на сокровище.

— Она сказала, что я особенный, — продолжил он и забрался на край кровати, положив ладошки на мою руку.

Я слегка пошевелила рукой, чтобы обхватить его ладони, но в этот же момент один из охранников за несколько шагов преодолел расстояние от стены до кровати, вскидывая винтовку. Ствол замер в нескольких сантиметрах от моего виска.

— Серьёзно?! — ядовито выплюнула я, чувствуя, как ярость вытесняет слабость. — Отойди отсюда нахрен, ублюдок!

Но он даже не шелохнулся. Смотрел на меня, как будто был заранее обучен не различать угрозу и привязанность. Его палец не касался спускового крючка, но был слишком близко, чтобы я могла чувствовать себя спокойно.

Лео вздрогнул. Его взгляд, полный восторга секунду назад, теперь заметался между мной и холодным металлом оружия.

— По‑твоему, я могу причинить вред своему брату? — снова спросила я, глядя прямо в пустые глаза мужчины.

Тот не ответил. Даже не моргнул. Только продолжал смотреть пустым взглядом.

Тело задрожало от злости и бессилия, но я сдержалась. Только потому, что Лео всё ещё сжимал мою руку.

— Не нужно этого, Эмет, — вмешалась Руби.

Тот нехотя отступил на шаг, опустив оружие чуть ниже, но не убирая его совсем.

Я перевела взгляд на брата, и сердце снова дрогнуло.

— Как ты, малыш? — спросила я, едва сдерживая дрожь в голосе.

— Тут здорово, — негромко ответил он. — Мне включали мультики. Знаешь, я смотрел про динозавров, и там был такой — большой, с шипами на хвосте, как у дракона!

Его голос… Господи, его голос. Такой живой. Звонкий. Без тени страха. Без следов того кошмара, что с нами сотворили Амелия и Тесса.

— Анкилозавр? — я попыталась улыбнуться, но губы едва слушались.