Падшие

Но оно знало. Знало всё.

Он стоял передо мной как воплощённый кошмар – из глубин космоса, бункеров и власти, из гнили и политики, из давно стёртых новостных сводок.

Я молчала. Не потому что не хотела говорить, а потому что не могла. Горло всё ещё горело от жажды и очередной истерики с громким криком, который сорвал голосовые связки. Язык был будто обложен пеплом, а голос… голос остался где‑то в темноте, в той проклятой комнате. Я могла только смотреть в его бездушные, холодные глаза. В эти мимически безукоризненные черты, застывшие в образцовой маске благородства. Лицо мертвеца, который притворяется живым.

– Ты молчишь, – продолжил он, зайдя за кресло, будто осматривая меня с другого угла. Каждый шаг его туфель по плитке отзывался болезненным пульсом в висках. – Это хорошо. Это разумно. Значит, ты всё ещё соображаешь и не потеряла рассудок окончательно.

Он лениво обошёл меня по дуге, будто любовался статуей, прежде чем расколоть её огромной кувалдой. После чего остановился, снова впившись в меня тяжёлым взглядом.

Несколько мучительно затянутых секунд он беззастенчиво изучал каждую деталь, словно пытался увидеть не только моё поломанное тело, но и те крупицы, что остались от моей воли. А потом щёлкнул языком – громко и насмешливо, как бы ставя точку в собственном разочаровании.

– Я помню твоего отца, – сказал он спокойно, почти мягко. – Выделявшийся среди других военных армии США. Тот, чьё имя сразу же было занесено в особый список. Но почему‑то он решил, что спастись в бункере – слишком просто для его мерзкой задницы, что предала корпорацию и свою страну. Твой дядя Остин такой же… неблагодарный вор.

Лицо Дакстона скривилось. Маска благородства треснула, обнажая отвращение под ней.

– Они оба считали, что могут безнаказанно уйти от судьбы. От корпорации. Всегда считали себя лучше других. Мы давно наблюдали за твоей семьёй, Мэдисон.

Он наклонился ближе, и я вновь почувствовала его дыхание на своём лице.

– Или как лучше мне называть тебя? Мэди? Или просто Мэд?

Он усмехнулся.

– Хотя, знаешь, дитя, «Мэд» звучит почти иронично – с учётом твоего текущего положения. Без обуви. В этом жалком халате. Пристёгнутая, как лабораторная крыса. Без имени, без прошлого и без будущего.

Он говорил, как будто медленно обнажал нож: сначала рукоятку, потом лезвие, потом не торопясь заносил его над горлом. Наслаждаясь каждым мгновением. И всё это время он не просто разговаривал, а вгрызался в мои убитые нервы и хрупкое сознание. В мою память. Переворачивал каждый камень, под которым я пыталась спрятаться.

– Ты же понимаешь, зачем ты здесь, правда? – тихо спросил он, и в голосе появилась почти нежность – отвратительная пародия на заботу. – Не для того, чтобы тебя убили, дитя. О, нет. Это было бы слишком просто. Слишком скучно и… мимолётно. Пустая трата ценного материала.

Он выпрямился, заложив руки за спину.

– Ты здесь потому, что ты можешь стать частью чего‑то большего, чем просто бессмысленно существовать под началом Маркуса Ардена. Твоя кровь, гормоны, вся твоя женская суть – всё это ресурсы, которые мы можем и будем использовать во благо нашего общего будущего.

Он подошёл ближе, вновь нависая над креслом. Его тень упала на меня, как саван, и от этого не спасало даже яркое освещение.

– Я всё ещё жду его появления на Эпсилоне, – сказал он, и я вновь почувствовала сильный смрад, исходивший от его мутировавшего тела. – Жду, жду, а он всё не идёт. Почему же он не ищет свою драгоценность? Где же доблестный лидер Тэты, который так заботился о тебе?

Он наклонил голову набок, изображая недоумение.

– Ведь прошёл почти целый месяц, Мэдисон.

Сердце больно рухнуло вниз.

Месяц.

Меня и Лео вырвали из рук моей семьи почти месяц назад. Тридцать дней. Может, больше. Я потеряла счёт в той клетке, в темноте, когда дни сливались в одну бесконечную ночь.

Месяц. И Маркус не пришёл. Не нашёл меня. Не спас.

Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, задерживаясь на иссохших, потрескавшихся губах. Изучая каждую трещину, каждую корку засохшей крови. Затем поднялся к глазам. Он пытался найти там что-то, что объяснило бы ему поведение Маркуса. Ответ на вопрос, который его мучил.

Но я сама не знала. Или просто боялась признаться в том, что знала.

Может, я перестала быть для него важной после всего, что случилось на Тэте? После смерти Айкера, которую я не смогла предотвратить? Может, потеряв Айкера, Маркус потерял и меня, растворив в своих сожалениях, в своей боли? Оставил здесь, в лапах того, от кого когда‑то пытался защитить? Или он думал, что я уже мертва, и оплакивал где‑то там, в безопасности Тэты?

Мысли метались в голове, не давая покоя.

Дакстон наклонился ближе и улыбнулся ещё шире, на этот раз не скрывая злорадства.

– Знаешь, дитя, я почти восхищаюсь тобой, – прошептал он, словно делился со мной своей интимной тайной. – Любой другой на твоём месте уже давно бы сдался. Сломался полностью. Потерял рассудок в той комнате. Но ты… – его голос задрожал от едва сдерживаемого восторга, – ты упорно продолжаешь цепляться за жизнь. Настолько, что даже я начинаю верить, будто тебе есть за что бороться. Хотя мы оба знаем, что это не так.

Он выпрямился, отступив на шаг. Повернулся к людям в белых халатах, стоя́щим у стены.

– Мы провели исследование, – сказал он, и женщина в белом халате подвезла к моему креслу медицинский стол на колёсиках. Металл скрипнул. Она начала надевать перчатки, медленно натягивая латекс на пальцы.

Теперь я стала паниковать.

Сердце, казалось, перестало биться. Замерло в груди, прежде чем рвануться в безумном галопе. Кровь застучала в висках. Дыхание участилось, стало поверхностным. Я дёрнулась в ремнях, инстинктивно пытаясь отодвинуться, но кресло держало меня намертво.

– Среди тысяч, родившихся после катастрофы, – продолжил Дакстон, наблюдая за моей реакцией с нескрываемым интересом. – И знаешь, кто оказался наименее восприимчив к мутациям, вызванным вирусом? Дети с гетерохромией. Как твой брат. Один глаз – зеркало, другой – ключ. Замечала ли ты ещё одну особенность глаз своего брата? Те чёрные крапинки на радужках. Это говорит о том, что вирус в большей степени присутствует в его крови, чем в твоей или любого другого человека без гетерохромии.

Я напряглась. Ноги свело судорогой, а губы дёрнулись почти автоматически.

– Его кровь, как и кровь таких же детей, обладает уникальным набором антигенов. Не просто сопротивляется инфицированию, а реагирует. Перестраивается. Меняет саму суть контакта с вирусом.

Он наклонил голову, словно объясняя сложную концепцию глупому ребёнку.

– Он не мутирует её, он как будто… обучается жить вместе с организмом, эволюционирует, адаптируется, находит баланс. Называй это как хочешь, но… Это невероятно!

– Мне плевать, – хрипло перебила его я, вперившись в мерзкое лицо существа взглядом. – Где мой брат?

– В безопасности, – почти с лаской сказал он, наблюдая за тем, как женщина набирала в тонкий шприц густую чёрную жидкость из стеклянного флакона. – Он очень ценен для нас, Мэди. Его кровь – основа нашей работы. Фундамент всего, что мы здесь делаем. Благодаря таким детям мы приближаемся к созданию полноценной, стабильной вакцины. К спасению человечества.

Дакстон сделал паузу, словно смаковал момент, а затем, мягко, почти с отеческой интонацией, продолжил:

– Комбинации штаммов, которые ты не можешь себе представить. Одни умирали в муках, корчась на полу, вопя до тех пор, пока не разрывались лёгкие. Других приходилось добивать, когда вирус выходил из‑под контроля. Но дети с гетерохромией… Они дали нам шанс и надежду. Возможность вернуть мир таким, каким он был. Или создать что‑то лучшее.

Он подошёл ближе, и я уловила, как по телу пробежал предательский озноб. Страх и гнев – две силы, которые до этого просто существовали где‑то глубоко внутри меня, теперь вырвались наружу и столкнулись. Смешались в токсичный коктейль, который жёг изнутри.

– И вот теперь, – продолжил он, подойдя и наклонившись ко мне так близко, что его дыхание стало частью моего, – нам нужен кто‑то, на ком мы сможем протестировать результат. Не мыши. Не подопытные мародёры. Не те жалкие подобия людей, что мы забрали из поселений и которых никто не будет искать… Нет. А ты, дитя. Именно ты. Это будет моей личной местью твоему отцу за предательство. Твоему дяде за воровство. Маркусу – за то, что он решил когда‑то предать интересы корпорации. Меня. За то, что он похитил мою дочь и один из важнейших бункеров системы и думал, что сойдёт ему это с рук.

Дакстон отступил на шаг, любуясь собственными словами, отражающимися на моём лице, как будто это была картина, которую он только что написал.

– Вот где ты пригодишься, Мэдисон.

Он кивнул женщине, и она поднесла шприц ближе, выгоняя каплю густой чёрной жидкости. Я почувствовала, как вены в моих руках, и без того стянутых ремнями, начали ныть ещё до того, как игла коснулась кожи.

– Это новая формула, – сказал Дакстон, как будто мы вели деловой разговор. – На основе костного мозга твоего брата. Извлечённого, очищенного и немного модифицированного. У неё есть потенциал изменить всё. Или стать катастрофой… Но кто мы такие, чтобы бояться ошибок? Мы – цивилизация, стоя́щая на руинах. И нам нужен результат. Любой ценой.

Я дёрнулась, но ремни только сильнее впились в тело. Я услышала, как кожа заскрипела под натяжением, как ремешки натянулись до предела, не давая ни малейшей свободы.

Голову обдало жаром, когда шприц медленно вошёл под кожу. Ощущение было невыносимым – словно мне впрыскивали не жидкость, а расплавленный металл: жгучий, плотный и раскалённый до предела.

Всё внутри взбунтовалось. Кровь пыталась вытолкнуть этот яд обратно, отвергнуть чужеродное вторжение. Сердце рвануло вперёд, выламываясь из грудной клетки, бешено колотясь о рёбра. Глаза расширились.

Молния боли пронеслась от локтя к плечу и ударила в висок, взорвавшись за глазами белым светом.

Но я не закричала.

Не потому что не хотела. Богом клянусь, хотела… Хотела выть, биться в истерике, умолять их остановить всё это. Но крик застрял где‑то между солнечным сплетением и горлом, расплавился там, исчез, оставив только жгучую пустоту.

Я просто зажмурилась, попыталась спрятаться от происходящего в темноте. Всё тело начало трясти: мышцы сокращались сами по себе, а жар внутри рос, как пожар, которому никто не помешал вовремя.

Каждая клетка тела билась в истерике, не понимая, что за ад влили ей. Ноги свело острой судорогой. Пальцы на руках дрожали, костяшки побелели от напряжения. Где‑то на границе сознания мелькнула мысль: это не боль – это вторжение. Чуждое. Хищное.

Оно не просто жгло. Оно изучало меня изнутри, разрывая ткань за тканью, пробираясь всё глубже. Испытывало на прочность, проверяло – податлива ли оболочка, выдержит ли сосуд, сломается ли разум раньше тела…

Дыхание стало рваным. Казалось, я вот‑вот потеряю сознание, но оно – как назло – держалось. Отказывалось отключаться, заставляя меня пережить всё до конца: каждый импульс, каждую иглу, вонзившуюся в нерв.

Я открыла глаза, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. Смотрела на женщину в халате, которая с каменным лицом извлекла из моей вены шприц и аккуратно приложила проспиртованную салфетку, словно только что не вливала в меня нечто потенциально смертельное.

Я попыталась что‑то сказать. Хоть что‑то. Хоть проклятье. Хоть имя. Но губы так и остались сжатыми в тонкую линию.

– Установите мониторинг, – спокойно распорядился Дакстон, уже повернувшись к выходу. – Полный спектр: невроло́гия, иммунные показатели, коагуляция. Каждый день – забор крови и мочи для исследования. Биопсию при необходимости.

– А если начнётся реакция? – тихо спросила женщина, глядя на его спину.

– Тогда фиксируйте, – бросил он через плечо, не оборачиваясь. – Каждый симптом. Каждое изменение. Если умрёт – проведите вскрытие. Если обратится – утилизируйте немедленно. Не рискуйте персоналом в очередной раз.

Он вышел в коридор, и дверь за ним закрылась с таким же мягким шипением, с каким открылась.

Некоторое время в помещении стояла гнетущая тишина. Слышался только писк монитора за моей спиной и тихие шаги двух людей в халатах, словно из другого мира. Словно всё, что происходило, было не со мной. Словно я – не я.

Женщина в халате начала подключать к моему телу провода: холодные липкие датчики – на грудь, виски, запястья.

Я не сопротивлялась. Не могла. Голову мотало от жара, тело дрожало, но я всё ещё держалась. Почему? Я и сама не знала. Просто держалась.

Мужчина поднёс планшет и начал диктовать какие‑то слова и цифры, которые не имели для меня смысла: уровень лейкоцитов, напряжение мышц, ЧСС – сто шестьдесят восемь, уровень воспалительных маркеров повышен, температура – тридцать восемь и девять…

Я слушала их как сквозь вату. Даже не столько слушала, сколько ощущала вибрации голосов в воздухе.

Они провели ещё бесконечно долгие минуты, проверяя, как работает их эксперимент над моим телом. Записывали показатели. Сверяли с эталонами. Обменивались короткими репликами. Ничего не говорили мне, даже не называли по имени. Лишь сдержанно переговаривались между собой. Как о пробирке. Как о том, что можно заменить, если треснет, или выбросить, если не даст нужного результата.

Наконец, один из них что‑то коротко бросил, и начался обратный процесс: провода сняли, ремни отстегнули, руки освободили. Я не пошевелилась. Не потому что не могла, а потому что не верила, что это конец.

Когда они отступили, я осталась сидеть, глядя в пустоту перед собой. Руки, освобождённые от ремней, бессильно лежали на подлокотниках. Пальцы слегка подрагивали, словно всё ещё помнили давление кожи и металла, стискивающее запястья до онемения, до исчезновения пульса.

В комнате было тихо, но эта тишина не была пустой. Она звенела, давила на барабанные перепонки изнутри, набухала в черепе, заполняла собой каждый вдох. Я чувствовала, как жар, всё ещё пульсирующий в венах, медленно отступает, оставляя после себя холодное, липкое ощущение. Моё тело больше не принадлежало мне – оно стало чем‑то чужим, оболочкой, в которой я оказалась заперта.

Я сделала вдох. Осторожный, почти символический – просто чтобы проверить, осталась я жива. Желудок тут же скрутило в узел, как будто организм пытался вытолкнуть что‑то, но у него не выходило. Внутри всё сжималось, скручивалось, отказывалось работать правильно. Сердце билось медленно, с перебоями, и я чувствовала каждый его болезненный толчок – где-то глубоко за рёбрами, где кровь проталкивалась сквозь вены с большим усилием.

В голове гудело – не болью, не звоном, а каким‑то странным шумом, словно изнутри черепа кто‑то стучал пальцами, выстукивая ритм, которому я не могла найти название. Я пыталась сосредоточиться, но всё только ускользало прочь.

По телу прокатился озноб – не резкий и не лихорадочный, а медленный и ползучий. Он начинался где‑то в основании позвоночника и расползался вверх – по спине, по плечам, заставляя кожу покрываться мурашками. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки в попытке ухватиться хоть за что‑то реальное. Но реальность расплывалась.

Я не поняла, когда меня подхватили под руки. Не почувствовала, как усадили на кресло‑каталку, накрыв тем же одеялом. Я просто вдруг оказалась в другом месте. Коридоры снова потянулись передо мной. Такие же серые и безликие. Только теперь я замечала детали: чуть громче стук шагов, чуть больше настороженных взглядов тех, кто попадался нам навстречу. Как будто на мне было что‑то написано большими буквами.

Кресло остановили у двери. Она отличалась от лабораторной – массивная, с металлическими полосами по бокам и окошком наверху, затянутым мутным стеклом. Один из охранников нажал на кнопку на панели, и дверь открылась с тихим гудением, которое отозвалось во мне тошнотой. За ней – комната. Маленькая и пугающе простая.

Посреди бетонного пола стояла клетка – не фигуральная, не абстрактная, а самая настоящая. Квадратная, около двух метров в высоту, из толстых металлических прутьев, уходящих прямо в пол. Внутри – узкая кровать с металлическим каркасом и тонким матрасом без простыни. В углу – унитаз. И больше ничего: ни душа, ни раковины. Только сырость, холод и темнота.

Они докатили меня до самой двери клетки. Один из мужчин потянул за ригель, открыл дверцу и, не говоря ни слова, подхватил под руки и вытолкнул внутрь. Я споткнулась о край порога и упала на колени, больно ударившись ими о шершавый бетон. Одеяло съехало на пол, и я осталась в рубашке, которая лишь наполовину прикрывала моё тело. Металлическая дверь громко лязгнула за спиной, после чего я услышала автоматический щелчок замка.

Медленно, на дрожащих руках я поднялась с пола и, откашлявшись, снова осмотрелась. Комната казалась нереальной. Слишком простой и безликой, словно её вырезали из пространства и времени, оставив внутри только голый кричащий смысл: «Ты – заключённая».

Я попыталась дойти до кровати. Сделала один шаг, но ноги предательски подкосились. Колени с глухим звуком снова встретились с бетоном. Боль пронзила бедро, прострелила вверх по позвоночнику, но я даже не застонала. В горле было слишком сухо, чтобы выдавить хоть что‑то, кроме сиплого дыхания.

Мышцы мне больше не принадлежали. Они гудели, дёргались, отказывались слушаться, как будто кто‑то вёл по ним ток. Слишком слабый, чтобы убить, но слишком сильный, чтобы забыть о нём.

Тошнота подкатывала к горлу волнами – с каждой секундой, с каждым вдохом становясь всё сильнее и нестерпимее. Я не могла понять, было ли это простой слабостью после долгого времени без нормальной еды, воды и света, или это была реакция на ту дрянь, что ввели в мою кровь… Или сам факт осознания того, что внутри меня теперь было что‑то другое. Не человеческое. То, от чего меня всю жизнь оберегали мои родители, Остин.

Я снова попробовала подняться, опираясь на край кровати. Пальцы соскользнули, но я успела ухватиться снова. Кожа на ладонях моментально вспотела, как после тяжёлой лихорадки. Я уцепилась за металлический каркас обеими руками, с трудом подтянула тело и кое‑как забралась на койку. Не легла, а упала. Просто позволила себе рухнуть, как мешок костей, обтянутый бледной кожей.

Матрас был тонким, но, к моему слабому удивлению, не вонючим от пыли и времени. Я чувствовала каждую пружину под спиной, каждый изгиб жёсткой сетки, который впивался в позвоночник, оставляя болезненные отметины на коже. Голову начало мутить сильнее: перед глазами плавали пятна, растворяя мир в серой пелене, превращая его в размытое пятно без границ и форм.

Но хуже всего была тяжесть. Не просто усталость, а… гравитация где‑то внутри меня. Я будто тонула в собственном теле – как если бы кто‑то наполнил меня с головы до ног свинцом, налил в кости ртуть, а кости заменил на бетон. Даже моргнуть было тяжело: веки опускались, словно их тянули за тросы вниз – против моей воли и против моего желания остаться в сознании.

Я не заметила, как от бессилия глаза закрылись полностью, и я провалилась в полубессознательное состояние. Но я не спала. Это был не сон и не покой.

Это было нечто среднее между забытьём и мучением – как будто моё тело на несколько часов перестало быть моим, отданное во власть чему‑то чужому и жадному, что копошилось и перестраивало меня изнутри. Времени не существовало. Снова. Но свет оставался включённым – неяркий, желтоватый; и даже после бесконечных дней в темноте он не давал ни покоя, ни надежды.

Иногда я ощущала, как пальцы судорожно дёргаются. Иногда – как по лицу и шее стекал холодный пот, не приносящий облегчения. Иногда мне казалось, что я слышала звук собственных хаотичных мыслей: обрывки слов, имён, старых воспоминаний, которые рассыпа́лись прежде, чем я успевала их поймать.

Тело продолжало болеть. Жар отошёл, но оставил за собой гул на кончиках пальцев.

Громкий щелчок.

Я вздрогнула. Мышцы дёрнулись, но не смогли скоординироваться – только скрючились в податливом конвульсивном движении. Что‑то звякнуло – металл по металлу. Потом еле слышный скрип петель. Кто‑то вошёл.

Я не сразу смогла открыть глаза и поднять голову. Веки не слушались, а шея затекла, но я сделала ещё одну попытку – медленную, дрожащую. Лицо скривилось от усилия. Шея, словно деревянная, не гнулась, а каждый миллиметр движения отзывался тупой болью в основании черепа. Казалось, что кожа на лице натянулась, как маска, застывшая в болезненном гриме.

Свет резал глаза, когда у меня получилось приоткрыть их. Нечёткая фигура стояла у двери моей клетки. Сначала просто силуэт, вертикальная тень на фоне тусклого освещения. Потом я смогла различить человеческие очертания.

Молодой, высокий парень с чёткой осанкой и массивными плечами. Я несколько раз моргнула, чтобы сфокусировать на нём взгляд, стереть пелену с глаз. Светлые, слегка растрёпанные волосы, серо‑голубые глаза, прямой нос, густые брови, очерченные губы.

В сердце что‑то болезненно кольнуло.

От какого‑то странного осознания. Но я никак не могла понять: что именно в нём заставило мою душу перевернуться с ног на голову?

Я моргнула ещё, ещё и ещё – чтобы убедиться, что не бредила, что он настоящий.

Он просто стоял и смотрел на меня, держа в руках поднос. Но смотрел не так, как это делали другие люди. Без презрения, без глупого ви́дения во мне какой‑то угрозы.

Он аккуратно поставил поднос на пол и протолкнул его через прорезь у основания клетки. Я заметила перчатки на его руках – похожие на те, что приносили и забирали подносы в той… прокля́той зеркальной комнате.

Мой взгляд соскользнул вниз, на еду, но только на секунду: у меня не было сил даже сесть. И я снова посмотрела на него. Он не ушёл и всё ещё стоял у двери. И всё ещё смотрел на меня.

Я не отвела взгляд и хотела что‑то сказать, но во мне не осталось никаких слов. Все они застряли где‑то глубоко. Но он казался единственным живым пятном в этом выцветшем, протухшем от одиночества мире. Его лицо было молодым, но не детским. В нём не было жестокости, но и наивности я тоже не увидела.

Он наконец опустил глаза. Пальцы в перчатках сжались в кулак, и я снова их заметила. Руки в перчатках… Это он приносил мне еду в той комнате? И он же будет приносить её сюда? Или я просто пыталась найти смысл там, где его не было?

Я уже не верила в случайности. Здесь, как и на Альфе, всё было выверено, дозировано, рассчитано. Даже молчание.

Я вновь скользнула взглядом по его лицу, и, чёрт побери, оно не давало мне покоя. Что‑то в нём жгло изнутри, царапало память. Как будто я уже видела его когда‑то. Или кого‑то, кого он напоминал. Но кого?

Мой мозг, перегруженный и сломленный, никак не мог вытянуть из памяти этот кусок. Он плавал где‑то под ржавой водой, за пеленой слабости и голода, за болью и страхом, которые заполнили собой всё остальное.

– Тебе… надо поесть, – произнёс он почти беззвучно. – Без сил ты не справишься с…

Слова застряли в воздухе между нами – непрошенные, неловкие и слишком человечные для этого места.

В груди что‑то дёрнулось. Не боль. Нет. Это было что‑то другое – тёплое и неуместное. Почти обидное своей добротой. Особенно в этом месте, где любое проявление сострадания было как кровь на белой простыне: заметное, неправильное и опасное.

Я продолжала смотреть на него, будто он мог ответить на все вопросы, что разрывали меня изнутри. Но он снова молчал. Лишь тяжело смотрел в ответ, с какой‑то странной решимостью во взгляде. Так не смотрят на подопытных. Так не смотрят на пустые оболочки или на разложившуюся мораль. Он смотрел на меня… как на человека.

– Спасибо, – прошептала я одними губами, сама не поняв, сказала ли это вслух или только в своей голове.

Он едва заметно кивнул и, молча развернувшись, направился к двери. Но за несколько шагов остановился и снова впился в меня взглядом.

– Я вернусь завтра. Поешь… хоть немного.

А потом развернулся и ушёл, тихо прикрыв дверь. Тишина, оставшаяся после него, казалась оглушительно громкой.

Я уставилась на поднос: хлеб, что‑то вроде похлёбки и бутылка с водой. Желудок болезненно сжался при виде еды.

Медленно, с гримасой боли, я сползла с кровати и подтянулась ближе к еде. Руки дрожали так сильно, что мне пришлось несколько раз останавливаться, чтобы отдышаться. Просто замирать на месте и ждать, пока дрожь немного утихнет, пока лёгкие перестанут гореть от каждого вдоха.

Мир плыл, а пальцы колотились, как у старухи. Я не могла поверить, что это моё тело. Моё. Сломанное и прокажённое. Даже после того, как меня зажало между машин, я не чувствовала себя такой беспомощной и жалкой, как сейчас. Тогда была боль – острая, режущая, но я всё ещё была собой. Я всё ещё контролировала хоть что‑то. Сейчас же моё тело будто стало чужим. От этих мыслей мне становилось невыносимо больно.