Падшие

Люди, которые попадались на пути, были одеты в такие же белые халаты, как и те двое, что везли меня. При виде нас они замолкали на полуслове, прерывая разговоры, и прижимались к стенам, уступая дорогу. Некоторые отворачивались. Другие просто смотрели мимо.

В их лицах читалась привычка: они видели такое уже не раз. Видели людей, которых везли в креслах, укрытых одеялами. Видели истощённые тела, пустые глаза, сломленные души. Я была лишь очередным звеном в длинной цепи таких же, как я — сломанных, почти мёртвых.

Голова качнулась от слабости, и я закрыла глаза. Тело мягко покачивалось в кресле в такт движению колёс. Я плыла по тёмной реке без надежды на спасение, и течение несло меня туда, куда хотело.

Они свернули в один из коридоров, ничем не отличавшийся от предыдущего. Разве что воздух в нём был прохладнее, с отчётливым привкусом хлора и чего‑то железного, как будто стены были недавно вымыты от крови.

Где‑то вдалеке раздавался гул — может, генераторы. Может, вентиляция. Может, что‑то похуже. Я не спрашивала. Я даже больше не думала. Просто сидела, позволяя креслу катиться, а людям везти меня, как деталь на конвейере.

В какой‑то момент мы остановились. Я приоткрыла глаза и увидела перед собой массивную дверь. Не обычную, а лабораторную — как та, что я видела на двадцать пятом уровне Тэты. На ней не было ручек, только боковой считыватель и гладкая панель из матового стекла.

Женщина шагнула вперёд, приложила ладонь к панели. Свет под её рукой вспыхнул зелёным. Механизм внутри издал тихий щелчок, и дверь беззвучно разъехалась в стороны, открывая проход в ещё один ад.

Внутри было просторно, стерильно и тревожно пусто.

Комната — большая, квадратная, с белыми, ослепительно гладкими стенами. Возле них стояло множество стеллажей с аккуратно расставленными инструментами, контейнерами и шприцами. В углу я заметила блестящую раковину. Над ней — яркие лампы, отражающиеся в хроме. На стене — множество мониторов, которые пока молчали.

В центре комнаты стояло другое кресло. Не каталка, не больничная кровать. Скорее, нечто среднее между стоматологическим и допросным — с подлокотниками, ремнями и металлическими фиксаторами.

Меня вкатили внутрь, остановив в нескольких шагах от места для очередных пыток. Ноги заскользили по ледяному полу, когда мужчина в халате подхватил меня под локти и поднял. Тело обдало холодом после того, как одеяло стянули с плеч. Я задрожала, инстинктивно сжавшись, но руки держали меня крепко.

Женщина подошла ближе. В этот раз она держала в руках небольшой свёрток светло‑голубой ткани. Она расправила его и втиснула мою руку в короткий рукав рубашки. Обойдя меня сзади, проделала то же самое с другой рукой, после чего сделала тугой узел на спине из свисавших по бокам завязок.

Меня усадили в кресло и начали застёгивать кожаные ремни. Сначала — запястья. Застёжки впивались в тонкую кожу, оставляя красные отметины. Потом — плечи, прижимая их к спинке. Затем — ремни на груди, сдавливая рёбра. На бёдрах, обездвиживая ноги. На лодыжках, фиксируя ступни. Последним был широкий ремень, проходящий через талию. Он сжал меня слишком туго, не давая вдохнуть полной грудью.

Я не могла пошевелиться и, почему‑то, меня это не пугало. Наоборот, даже стало… спокойнее. Меня не могли уронить. Я уже была там, куда падала всё это время.

Женщина немного поправила мою рубашку, прикрыв оголившееся бедро. Но мне было плевать, кто и что мог увидеть. Я знала: они уже видели достаточно, держа меня совершенно голой в той зеркальной комнате, в полной темноте.

Сквозь тонкую ткань рубашки я чувствовала холодность кресла. Оно было из металла — специально, чтобы напоминать: мне здесь не должно быть комфортно. На меня никто не смотрел. Никто не пытался заговорить. Всё было отточено, стерильно, словно в муляже реального мира.

Время текло странно. То ли минута, то ли вечность прошла, прежде чем я услышала мягкий шорох. Дверь открылась, и в комнату кто‑то вошёл. Я едва смогла поднять голову, чтобы рассмотреть его.

Среднего роста. В тёмно‑синем костюме с игольчатым выправленным силуэтом, приталенным пиджаком и идеально выглаженной рубашкой. Из‑под воротника поблёскивала пуговица с флагом США — звёзды и полосы, символ страны, которой больше не существовало.

Он не спешил. Двигался с той грацией, которая говорила об уверенности, власти и абсолютном контроле. Его чёрные туфли мерно постукивали по полу, разрезая тишину, пока он не остановился передо мной, заняв всё поле зрения.

Я несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице.

Улыбка — узкая, почти небрежная, но не без обаяния. Черты лица были чёткими, резкими, с аккуратно подстриженной сединой у висков и тёмными глазами — почти чёрными. Как у мутантов.

Только после этого я обратила своё притуплённое внимание на его кожу. Мертвенно‑серая, с небольшими трещинами, словно высохшая глина… Мёртвая плоть, которая почему‑то всё ещё двигалась, дышала, улыбалась.

Глаза невольно расширились от осознания. Ужас пробился сквозь оцепенение, ледяной волной прокатился по телу. Я попыталась дёрнуться, отшатнуться, но ремни держали слишком крепко.

— Мэдисон Миллер, — произнесло существо человеческим голосом и слегка наклонило голову, вглядываясь в мои глаза. Его голос был низким, с намёком на южный акцент и идеально поставленным тембром диктора. — Дочь мёртвых Сэма и Ноа Миллер. Родная племянница Остина Миллера. Внучка самого Гранта Миллера.

Он произносил имена медленно, смакуя каждое. Наслаждаясь моей реакцией.

— Удивительно, что ты попала на Эпсилон лишь спустя восемнадцать лет после катастрофы, а не за месяц до неё, как должна была, — он сделал паузу, позволяя словам осесть, а затем нагнулся ближе. Настолько, что я почувствовала исходящий от него гнилостный запах.

Запах разложения. Смерти. Такой же, каким всегда воняли преты. Вот только он не был одним из них. Иначе уже давно впился бы в моё лицо, чтобы обглодать его до костей. Он был чем‑то другим. Чем‑то худшим.

— Слабость Маркуса Ардена, — он буквально выплюнул его имя в моё лицо. — Слабость Тео Аттвуда. И слабость ныне покойного Айкера Фреджайла.

Последнее имя он произнёс с особым удовольствием, наблюдая, как моё лицо искажается от боли.

Заметив моё замешательство, перемешавшееся с ужасом от его вида, он широко улыбнулся, оголяя свои неестественно белоснежные и ровные зубы.

— Меня зовут Дакстон Хаф.

Он выпрямился. Медленно, с театральной неторопливостью, растягивая каждое движение. Отступил на шаг назад, давая мне возможность снова рассмотреть его целиком.

Но я не хотела. Я не могла. Всё внутри отказывалось признавать его реальным. Это существо не должно было говорить человеческим голосом. Не должно было носить костюм, не должно было произносить имена моих родных. Имена Маркуса, Тео и Айкера. Не должно было знать, кем была я.

Но оно знало. Знало всё.

Он стоял передо мной как воплощённый кошмар — из глубин космоса, бункеров и власти, из гнили и политики, из давно стёртых новостных сводок.

Я молчала. Не потому что не хотела говорить, а потому что не могла. Горло всё ещё горело от жажды и очередной истерики с громким криком, который сорвал голосовые связки. Язык был будто обложен пеплом, а голос… голос остался где‑то в темноте, в той проклятой комнате. Я могла только смотреть в его бездушные, холодные глаза. В эти мимически безукоризненные черты, застывшие в образцовой маске благородства. Лицо мертвеца, который притворяется живым.

— Ты молчишь, — продолжил он, зайдя за кресло, будто осматривая меня с другого угла. Каждый шаг его туфель по плитке отзывался болезненным пульсом в висках. — Это хорошо. Это разумно. Значит, ты всё ещё соображаешь и не потеряла рассудок окончательно.

Он лениво обошёл меня по дуге, будто любовался статуей, прежде чем расколоть её огромной кувалдой. После чего остановился, снова впившись в меня тяжёлым взглядом.

Несколько мучительно затянутых секунд он беззастенчиво изучал каждую деталь, словно пытался увидеть не только моё поломанное тело, но и те крупицы, что остались от моей воли. А потом щёлкнул языком — громко и насмешливо, как бы ставя точку в собственном разочаровании.

— Я помню твоего отца, — сказал он спокойно, почти мягко. — Выделявшийся среди других военных армии США. Тот, чьё имя сразу же было занесено в особый список. Но почему‑то он решил, что спастись в бункере — слишком просто для его мерзкой задницы, что предала корпорацию и свою страну. Твой дядя Остин такой же… неблагодарный вор.

Лицо Дакстона скривилось. Маска благородства треснула, обнажая отвращение под ней.

— Они оба считали, что могут безнаказанно уйти от судьбы. От корпорации. Всегда считали себя лучше других. Мы давно наблюдали за твоей семьёй, Мэдисон.

Он наклонился ближе, и я вновь почувствовала его дыхание на своём лице.

— Или как лучше мне называть тебя? Мэди? Или просто Мэд?

Он усмехнулся.

— Хотя, знаешь, дитя, «Мэд» звучит почти иронично — с учётом твоего текущего положения. Без обуви. В этом жалком халате. Пристёгнутая, как лабораторная крыса. Без имени, без прошлого и без будущего.

Он говорил, как будто медленно обнажал нож: сначала рукоятку, потом лезвие, потом не торопясь заносил его над горлом. Наслаждаясь каждым мгновением. И всё это время он не просто разговаривал, а вгрызался в мои убитые нервы и хрупкое сознание. В мою память. Переворачивал каждый камень, под которым я пыталась спрятаться.

— Ты же понимаешь, зачем ты здесь, правда? — тихо спросил он, и в голосе появилась почти нежность — отвратительная пародия на заботу. — Не для того, чтобы тебя убили, дитя. О, нет. Это было бы слишком просто. Слишком скучно и… мимолётно. Пустая трата ценного материала.

Он выпрямился, заложив руки за спину.

— Ты здесь потому, что ты можешь стать частью чего‑то большего, чем просто бессмысленно существовать под началом Маркуса Ардена. Твоя кровь, гормоны, вся твоя женская суть — всё это ресурсы, которые мы можем и будем использовать во благо нашего общего будущего.

Он подошёл ближе, вновь нависая над креслом. Его тень упала на меня, как саван, и от этого не спасало даже яркое освещение.

— Я всё ещё жду его появления на Эпсилоне, — сказал он, и я вновь почувствовала сильный смрад, исходивший от его мутировавшего тела. — Жду, жду, а он всё не идёт. Почему же он не ищет свою драгоценность? Где же доблестный лидер Тэты, который так заботился о тебе?

Он наклонил голову набок, изображая недоумение.

— Ведь прошёл почти целый месяц, Мэдисон.

Сердце больно рухнуло вниз.

Месяц.

Меня и Лео вырвали из рук моей семьи почти месяц назад. Тридцать дней. Может, больше. Я потеряла счёт в той клетке, в темноте, когда дни сливались в одну бесконечную ночь.

Месяц. И Маркус не пришёл. Не нашёл меня. Не спас.

Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, задерживаясь на иссохших, потрескавшихся губах. Изучая каждую трещину, каждую корку засохшей крови. Затем поднялся к глазам. Он пытался найти там что-то, что объяснило бы ему поведение Маркуса. Ответ на вопрос, который его мучил.

Но я сама не знала. Или просто боялась признаться в том, что знала.

Может, я перестала быть для него важной после всего, что случилось на Тэте? После смерти Айкера, которую я не смогла предотвратить? Может, потеряв Айкера, Маркус потерял и меня, растворив в своих сожалениях, в своей боли? Оставил здесь, в лапах того, от кого когда‑то пытался защитить? Или он думал, что я уже мертва, и оплакивал где‑то там, в безопасности Тэты?

Мысли метались в голове, не давая покоя.

Дакстон наклонился ближе и улыбнулся ещё шире, на этот раз не скрывая злорадства.

— Знаешь, дитя, я почти восхищаюсь тобой, — прошептал он, словно делился со мной своей интимной тайной. — Любой другой на твоём месте уже давно бы сдался. Сломался полностью. Потерял рассудок в той комнате. Но ты… — его голос задрожал от едва сдерживаемого восторга, — ты упорно продолжаешь цепляться за жизнь. Настолько, что даже я начинаю верить, будто тебе есть за что бороться. Хотя мы оба знаем, что это не так.

Он выпрямился, отступив на шаг. Повернулся к людям в белых халатах, стоя́щим у стены.

— Мы провели исследование, — сказал он, и женщина в белом халате подвезла к моему креслу медицинский стол на колёсиках. Металл скрипнул. Она начала надевать перчатки, медленно натягивая латекс на пальцы.

Теперь я стала паниковать.

Сердце, казалось, перестало биться. Замерло в груди, прежде чем рвануться в безумном галопе. Кровь застучала в висках. Дыхание участилось, стало поверхностным. Я дёрнулась в ремнях, инстинктивно пытаясь отодвинуться, но кресло держало меня намертво.

— Среди тысяч, родившихся после катастрофы, — продолжил Дакстон, наблюдая за моей реакцией с нескрываемым интересом. — И знаешь, кто оказался наименее восприимчив к мутациям, вызванным вирусом? Дети с гетерохромией. Как твой брат. Один глаз — зеркало, другой — ключ. Замечала ли ты ещё одну особенность глаз своего брата? Те чёрные крапинки на радужках. Это говорит о том, что вирус в большей степени присутствует в его крови, чем в твоей или любого другого человека без гетерохромии.

Я напряглась. Ноги свело судорогой, а губы дёрнулись почти автоматически.

— Его кровь, как и кровь таких же детей, обладает уникальным набором антигенов. Не просто сопротивляется инфицированию, а реагирует. Перестраивается. Меняет саму суть контакта с вирусом.

Он наклонил голову, словно объясняя сложную концепцию глупому ребёнку.

— Он не мутирует её, он как будто… обучается жить вместе с организмом, эволюционирует, адаптируется, находит баланс. Называй это как хочешь, но… Это невероятно!

— Мне плевать, — хрипло перебила его я, вперившись в мерзкое лицо существа взглядом. — Где мой брат?

— В безопасности, — почти с лаской сказал он, наблюдая за тем, как женщина набирала в тонкий шприц густую чёрную жидкость из стеклянного флакона. — Он очень ценен для нас, Мэди. Его кровь — основа нашей работы. Фундамент всего, что мы здесь делаем. Благодаря таким детям мы приближаемся к созданию полноценной, стабильной вакцины. К спасению человечества.

Дакстон сделал паузу, словно смаковал момент, а затем, мягко, почти с отеческой интонацией, продолжил:

— Комбинации штаммов, которые ты не можешь себе представить. Одни умирали в муках, корчась на полу, вопя до тех пор, пока не разрывались лёгкие. Других приходилось добивать, когда вирус выходил из‑под контроля. Но дети с гетерохромией… Они дали нам шанс и надежду. Возможность вернуть мир таким, каким он был. Или создать что‑то лучшее.

Он подошёл ближе, и я уловила, как по телу пробежал предательский озноб. Страх и гнев — две силы, которые до этого просто существовали где‑то глубоко внутри меня, теперь вырвались наружу и столкнулись. Смешались в токсичный коктейль, который жёг изнутри.

— И вот теперь, — продолжил он, подойдя и наклонившись ко мне так близко, что его дыхание стало частью моего, — нам нужен кто‑то, на ком мы сможем протестировать результат. Не мыши. Не подопытные мародёры. Не те жалкие подобия людей, что мы забрали из поселений и которых никто не будет искать… Нет. А ты, дитя. Именно ты. Это будет моей личной местью твоему отцу за предательство. Твоему дяде за воровство. Маркусу — за то, что он решил когда‑то предать интересы корпорации. Меня. За то, что он похитил мою дочь и один из важнейших бункеров системы и думал, что сойдёт ему это с рук.

Дакстон отступил на шаг, любуясь собственными словами, отражающимися на моём лице, как будто это была картина, которую он только что написал.

— Вот где ты пригодишься, Мэдисон.

Он кивнул женщине, и она поднесла шприц ближе, выгоняя каплю густой чёрной жидкости. Я почувствовала, как вены в моих руках, и без того стянутых ремнями, начали ныть ещё до того, как игла коснулась кожи.

— Это новая формула, — сказал Дакстон, как будто мы вели деловой разговор. — На основе костного мозга твоего брата. Извлечённого, очищенного и немного модифицированного. У неё есть потенциал изменить всё. Или стать катастрофой… Но кто мы такие, чтобы бояться ошибок? Мы — цивилизация, стоя́щая на руинах. И нам нужен результат. Любой ценой.

Я дёрнулась, но ремни только сильнее впились в тело. Я услышала, как кожа заскрипела под натяжением, как ремешки натянулись до предела, не давая ни малейшей свободы.

Голову обдало жаром, когда шприц медленно вошёл под кожу. Ощущение было невыносимым — словно мне впрыскивали не жидкость, а расплавленный металл: жгучий, плотный и раскалённый до предела.

Всё внутри взбунтовалось. Кровь пыталась вытолкнуть этот яд обратно, отвергнуть чужеродное вторжение. Сердце рвануло вперёд, выламываясь из грудной клетки, бешено колотясь о рёбра. Глаза расширились.

Молния боли пронеслась от локтя к плечу и ударила в висок, взорвавшись за глазами белым светом.

Но я не закричала.

Не потому что не хотела. Богом клянусь, хотела… Хотела выть, биться в истерике, умолять их остановить всё это. Но крик застрял где‑то между солнечным сплетением и горлом, расплавился там, исчез, оставив только жгучую пустоту.

Я просто зажмурилась, попыталась спрятаться от происходящего в темноте. Всё тело начало трясти: мышцы сокращались сами по себе, а жар внутри рос, как пожар, которому никто не помешал вовремя.

Каждая клетка тела билась в истерике, не понимая, что за ад влили ей. Ноги свело острой судорогой. Пальцы на руках дрожали, костяшки побелели от напряжения. Где‑то на границе сознания мелькнула мысль: это не боль — это вторжение. Чуждое. Хищное.

Оно не просто жгло. Оно изучало меня изнутри, разрывая ткань за тканью, пробираясь всё глубже. Испытывало на прочность, проверяло — податлива ли оболочка, выдержит ли сосуд, сломается ли разум раньше тела...

Дыхание стало рваным. Казалось, я вот‑вот потеряю сознание, но оно — как назло — держалось. Отказывалось отключаться, заставляя меня пережить всё до конца: каждый импульс, каждую иглу, вонзившуюся в нерв.

Я открыла глаза, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. Смотрела на женщину в халате, которая с каменным лицом извлекла из моей вены шприц и аккуратно приложила проспиртованную салфетку, словно только что не вливала в меня нечто потенциально смертельное.

Я попыталась что‑то сказать. Хоть что‑то. Хоть проклятье. Хоть имя. Но губы так и остались сжатыми в тонкую линию.

— Установите мониторинг, — спокойно распорядился Дакстон, уже повернувшись к выходу. — Полный спектр: невроло́гия, иммунные показатели, коагуляция. Каждый день — забор крови и мочи для исследования. Биопсию при необходимости.

— А если начнётся реакция? — тихо спросила женщина, глядя на его спину.

— Тогда фиксируйте, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Каждый симптом. Каждое изменение. Если умрёт — проведите вскрытие. Если обратится — утилизируйте немедленно. Не рискуйте персоналом в очередной раз.

Он вышел в коридор, и дверь за ним закрылась с таким же мягким шипением, с каким открылась.

Некоторое время в помещении стояла гнетущая тишина. Слышался только писк монитора за моей спиной и тихие шаги двух людей в халатах, словно из другого мира. Словно всё, что происходило, было не со мной. Словно я — не я.

Женщина в халате начала подключать к моему телу провода: холодные липкие датчики — на грудь, виски, запястья.

Я не сопротивлялась. Не могла. Голову мотало от жара, тело дрожало, но я всё ещё держалась. Почему? Я и сама не знала. Просто держалась.

Мужчина поднёс планшет и начал диктовать какие‑то слова и цифры, которые не имели для меня смысла: уровень лейкоцитов, напряжение мышц, ЧСС — сто шестьдесят восемь, уровень воспалительных маркеров повышен, температура — тридцать восемь и девять…

Я слушала их как сквозь вату. Даже не столько слушала, сколько ощущала вибрации голосов в воздухе.

Они провели ещё бесконечно долгие минуты, проверяя, как работает их эксперимент над моим телом. Записывали показатели. Сверяли с эталонами. Обменивались короткими репликами. Ничего не говорили мне, даже не называли по имени. Лишь сдержанно переговаривались между собой. Как о пробирке. Как о том, что можно заменить, если треснет, или выбросить, если не даст нужного результата.

Наконец, один из них что‑то коротко бросил, и начался обратный процесс: провода сняли, ремни отстегнули, руки освободили. Я не пошевелилась. Не потому что не могла, а потому что не верила, что это конец.

Когда они отступили, я осталась сидеть, глядя в пустоту перед собой. Руки, освобождённые от ремней, бессильно лежали на подлокотниках. Пальцы слегка подрагивали, словно всё ещё помнили давление кожи и металла, стискивающее запястья до онемения, до исчезновения пульса.

В комнате было тихо, но эта тишина не была пустой. Она звенела, давила на барабанные перепонки изнутри, набухала в черепе, заполняла собой каждый вдох. Я чувствовала, как жар, всё ещё пульсирующий в венах, медленно отступает, оставляя после себя холодное, липкое ощущение. Моё тело больше не принадлежало мне — оно стало чем‑то чужим, оболочкой, в которой я оказалась заперта.

Я сделала вдох. Осторожный, почти символический — просто чтобы проверить, осталась я жива. Желудок тут же скрутило в узел, как будто организм пытался вытолкнуть что‑то, но у него не выходило. Внутри всё сжималось, скручивалось, отказывалось работать правильно. Сердце билось медленно, с перебоями, и я чувствовала каждый его болезненный толчок — где-то глубоко за рёбрами, где кровь проталкивалась сквозь вены с большим усилием.

В голове гудело — не болью, не звоном, а каким‑то странным шумом, словно изнутри черепа кто‑то стучал пальцами, выстукивая ритм, которому я не могла найти название. Я пыталась сосредоточиться, но всё только ускользало прочь.

По телу прокатился озноб — не резкий и не лихорадочный, а медленный и ползучий. Он начинался где‑то в основании позвоночника и расползался вверх — по спине, по плечам, заставляя кожу покрываться мурашками. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки в попытке ухватиться хоть за что‑то реальное. Но реальность расплывалась.

Я не поняла, когда меня подхватили под руки. Не почувствовала, как усадили на кресло‑каталку, накрыв тем же одеялом. Я просто вдруг оказалась в другом месте. Коридоры снова потянулись передо мной. Такие же серые и безликие. Только теперь я замечала детали: чуть громче стук шагов, чуть больше настороженных взглядов тех, кто попадался нам навстречу. Как будто на мне было что‑то написано большими буквами.

Кресло остановили у двери. Она отличалась от лабораторной — массивная, с металлическими полосами по бокам и окошком наверху, затянутым мутным стеклом. Один из охранников нажал на кнопку на панели, и дверь открылась с тихим гудением, которое отозвалось во мне тошнотой. За ней — комната. Маленькая и пугающе простая.

Посреди бетонного пола стояла клетка — не фигуральная, не абстрактная, а самая настоящая. Квадратная, около двух метров в высоту, из толстых металлических прутьев, уходящих прямо в пол. Внутри — узкая кровать с металлическим каркасом и тонким матрасом без простыни. В углу — унитаз. И больше ничего: ни душа, ни раковины. Только сырость, холод и темнота.

Они докатили меня до самой двери клетки. Один из мужчин потянул за ригель, открыл дверцу и, не говоря ни слова, подхватил под руки и вытолкнул внутрь. Я споткнулась о край порога и упала на колени, больно ударившись ими о шершавый бетон. Одеяло съехало на пол, и я осталась в рубашке, которая лишь наполовину прикрывала моё тело. Металлическая дверь громко лязгнула за спиной, после чего я услышала автоматический щелчок замка.

Медленно, на дрожащих руках я поднялась с пола и, откашлявшись, снова осмотрелась. Комната казалась нереальной. Слишком простой и безликой, словно её вырезали из пространства и времени, оставив внутри только голый кричащий смысл: «Ты — заключённая».

Я попыталась дойти до кровати. Сделала один шаг, но ноги предательски подкосились. Колени с глухим звуком снова встретились с бетоном. Боль пронзила бедро, прострелила вверх по позвоночнику, но я даже не застонала. В горле было слишком сухо, чтобы выдавить хоть что‑то, кроме сиплого дыхания.