Синхронизация смерти

– Что вы имеете в виду?

Вместо ответа Майя сняла с уха наушник – крошечный, почти невидимый – и протянула Кармен.

– Послушайте.

Кармен посмотрела на наушник, потом на Хассана. Он кивнул – коротко, но с чем-то похожим на сочувствие в глазах.

– Это безопасно. Относительно. Мы отфильтровали импринт – насколько смогли. Осталась только информационная составляющая.

Она взяла наушник. Вставила в ухо.

И услышала.

Сначала – тишина. Потом – едва различимый шелест, как ветер в листьях или шёпот на незнакомом языке. Потом…

Голос.

Не человеческий. Не похожий ни на что, что Кармен слышала раньше. Модулированные тона, накладывающиеся друг на друга, создающие гармоники, которые резонировали где-то в глубине черепа. Не слова – но структура, которая почти была словами. Смысл, который почти доходил до сознания.

И под этим «почти» – страх. Не её страх – чужой. Огромный, древний, отчаянный. Страх существа, которое знает, что умирает, и пытается передать последнее послание. Страх, который был старше человечества.

Кармен сорвала наушник.

Руки тряслись. По щекам текли слёзы – она не заметила, когда начала плакать.

– Боже, – прошептала она. – Что это было?

Майя забрала наушник, её лицо было непроницаемым.

– Последние три месяца передачи KX-7. Когда структура начала распадаться.

– Они знали, – сказала Кармен. Не вопрос. – Они знали, что умирают.

– Да. И пытались предупредить.

– О чём?

Майя повернулась к голограмме. Сделала ещё один жест – и внутреннее кольцо развернулось, показывая последовательность символов. Странных, незнакомых, но с регулярной структурой, указывающей на организованный язык.

– Я расшифровала первую фразу, – сказала она тихо. – Приблизительно. С большой погрешностью. Но…

– Но?

Она указала на символы.

– «Не отвечайте».

Тишина.

Кармен смотрела на символы – закорючки, которые ничего для неё не значили – и чувствовала, как холодная тень в животе превращается в нечто большее. В понимание.

– Не отвечайте, – повторил Хассан. Его голос звучал странно – плоско, без выражения. – Это всё?

– Нет. Это только начало. – Майя вызвала следующий сегмент. – Но дальше… дальше становится хуже.

– Хуже?

– Импринт усиливается. Чем глубже в сообщение – тем сильнее эмоциональное воздействие. Как будто они знали, что внешние слои могут быть проигнорированы, и вложили всю силу в середину. – Она посмотрела на Кармен. – Вы чувствовали это, верно? Желание погружаться глубже?

Кармен кивнула.

– Это не случайность. Это дизайн. Они хотели, чтобы мы погрузились. Чтобы добрались до сути. Даже если это… – Майя не договорила.

– Даже если это убьёт нас, – закончила Кармен.

Никто не возразил.

Следующие несколько часов слились в поток данных, гипотез и споров. Кармен сидела в углу, слушая, как учёные препарируют сигнал KX-7, раскладывая его на составляющие. Математические закономерности. Физические константы. Химические формулы. Всё, что можно было измерить и описать.

Но никто не мог описать то, что она чувствовала. То холодное присутствие, которое смотрело из-за данных.

Или могли – но не хотели говорить об этом вслух.

К шести утра – когда марсианский рассвет окрасил небо за окнами купола в бледно-розовые тона – команда сделала первый серьёзный прорыв.

– Я нашёл корреляцию, – объявил Чжан Вэй. Его голос дрожал от возбуждения – или от усталости, Кармен не могла определить. – Структура внутреннего кольца. Она не уникальна.

– Что вы имеете в виду? – спросил Хассан.

– Я сравнил её с базой данных проекта «Эхо». Все 4 271 источник. И нашёл совпадения.

На голограмме появились новые точки – красные маркеры, разбросанные по карте галактики.

– Четырнадцать источников. Четырнадцать цивилизаций, чьи сигналы содержат ту же базовую структуру. – Чжан Вэй увеличил один из маркеров. – LM-3. Самый старый и самый сильный источник.

– LM-3 молчит двенадцать тысяч лет, – заметил кто-то.

– Молчит – но её сигналы всё ещё достигают нас. Эхо прошлого. – Физик развернул ещё одну диаграмму. – И вот что интересно. Когда я выстроил все четырнадцать источников по времени, учитывая световые задержки…

Диаграмма превратилась в волну. Расходящуюся от одной точки.

– Цепочка, – сказала Майя. – Они передавали друг другу.

– Именно. LM-3 – начало. Потом – следующий источник. Потом – ещё один. И так далее, до KX-7. – Чжан Вэй помолчал. – Четырнадцать цивилизаций за сорок тысяч лет. Эстафета.

– Эстафета чего? – спросила Кармен.

Все повернулись к ней. Она не планировала говорить – слова вырвались сами.

– Предупреждения, – ответил Хассан. – «Не отвечайте». Они передавали его друг другу. Из поколения в поколение. Из тысячелетия в тысячелетие.

– Но если они знали об опасности… почему погибли?

Тишина.

– Потому что передача – тоже ответ, – сказала Майя. Её голос был странно спокойным. – Каждая цивилизация в цепочке… они получали сообщение, расшифровывали его, добавляли свои данные и отправляли дальше. Но сам акт передачи… – Она не договорила.

– Сам акт передачи – это контакт, – закончил Хассан. – А контакт…

– Смерть, – прошептала Кармен.

Она вспомнила спектрограмму. Последние три месяца KX-7. Хаос, повторы, петли. Отчаянные попытки передать сообщение, даже когда структура распадалась. Даже когда они знали, что это убивает их.

Потому что не передать было хуже.

Потому что молчание – тоже смерть. Только медленная.

– Сорок тысяч лет, – сказал Чжан Вэй тихо. – Сорок тысяч лет жертв. Цивилизация за цивилизацией. И мы – следующие в цепочке.

– Мы ещё ничего не передавали, – возразил кто-то.

– Мы вещаем в космос восемьдесят лет. – Хассан повернулся к карте, где светились 4 271 точка. – Радио, телевидение, радары, направленные послания. Восемьдесят лет криков: «Мы здесь! Услышьте нас!»

– Но это не то же самое, что…

– Нет. Не то же самое. Пока. – Он помолчал. – Но если мы расшифруем это сообщение до конца… если мы поймём его…

Он не договорил. Не нужно было.

Понимание – резонанс. Резонанс – смерть.

Кармен смотрела на голограмму – четырнадцать красных точек, цепочка жертв длиной в сорок тысячелетий – и чувствовала, как что-то меняется внутри неё. Страх никуда не делся. Но теперь к нему примешивалось другое.

Благоговение.

Четырнадцать цивилизаций. Четырнадцать разумных видов, которые знали, что обречены, – и всё равно пытались предупредить следующих. Которые платили жизнью за право передать два слова: «Не отвечайте».

Два слова, которые человечество проигнорировало восемьдесят лет назад.

Потому что не знало.

Теперь – знает.

– Что дальше? – спросила она.

Хассан посмотрел на жену. Что-то прошло между ними – короткий обмен взглядами, который значил больше, чем слова.

– Дальше – расшифровка, – сказала Майя. – Полная. До конца. Мы должны знать, что они пытались сказать.

– Даже если это убьёт нас?

– Особенно если это убьёт нас. – Она отвернулась к терминалу. – Потому что если мы не узнаем – кто-то другой попробует. И он может быть не так осторожен.

Кармен кивнула. Она понимала. Не разумом – глубже. Тем местом, которое три недели резонировало с сигналом мёртвой цивилизации.

Она подошла к своей станции. Вызвала архив KX-7. Открыла тот самый файл – первый, который увидела по ошибке три недели назад.

Страх был там. Холодный. Огромный. Смотрящий.

Она не отвернулась.

– Расскажите мне, – прошептала она, не зная, слышит ли её кто-то кроме данных. – Расскажите, что случилось.

И начала работать.

К полудню они расшифровали ещё три фразы.

«Не отвечайте».

«Они идут».

«Если вы слышите – уже поздно».

Кармен смотрела на слова – три строчки на экране, простые и страшные – и чувствовала, как реальность смещается вокруг неё. Как будто пол под ногами стал зыбким, ненадёжным. Как будто всё, что она знала о мире, оказалось декорацией, за которой скрывалось нечто совсем другое.

«Они идут».

Кто – они? Сигнал не уточнял. Или уточнял – но в той части, которую ещё не расшифровали.

«Если вы слышите – уже поздно».

Поздно для чего? Для спасения? Для подготовки? Или просто – поздно?

Она оглянулась на команду. Все выглядели одинаково – бледные, осунувшиеся, с лихорадочным блеском в глазах. Никто не ушёл отдохнуть. Никто не попросил перерыв. Как будто сигнал KX-7 держал их всех – невидимыми нитями, которые не давали отвернуться.

Зависимость от страха, подумала Кармен. Не только у меня. У всех.

Хассан стоял у голограммы, глядя на карту галактики. 4 271 точка. Четыре тысячи двести семьдесят одна молчащая цивилизация.

Теперь Кармен понимала – почему они молчат.

Не потому что не слышат. Не потому что не хотят отвечать.

Потому что знают цену ответа.

– Нам нужно сообщить, – сказал кто-то. – Совет ООН. Правительства. Все должны знать.

– Знать что? – спросил Хассан, не оборачиваясь. – Что мы обречены? Что восемьдесят лет криков в космос подписали нам смертный приговор?

– Мы не знаем этого наверняка…

– Нет. Не знаем. – Он наконец повернулся. – И не узнаем, пока не расшифруем сообщение до конца. Там может быть инструкция. Способ защиты. Или хотя бы объяснение – что именно нас ждёт.

– А если нет?

Хассан не ответил. Его молчание было красноречивее слов.

Кармен вернулась к своему терминалу. На экране мигал курсор – система ждала ввода. Следующий сегмент сигнала. Следующий слой боли.

Она надела наушники.

Голос вернулся – не сразу, а постепенно, как прилив. Модулированные тона, накладывающиеся друг на друга. Страх под поверхностью, глубокий и древний. И что-то ещё – что-то, чего она не слышала раньше.

Печаль.

Не отчаяние – именно печаль. Спокойная, принятая, как смерть близкого после долгой болезни. Те, кто записывал это сообщение, уже не боялись за себя. Они знали, что их конец неизбежен. Они скорбели – о тех, кто услышит.

О нас.

Кармен почувствовала, как слёзы снова текут по щекам. Не от страха – от этой печали. От осознания, что кто-то – кого она никогда не узнает, кого не было уже одиннадцать лет – думал о ней в свои последние дни. Заботился о ней. Пытался защитить.

И не смог.

Она слушала дальше. Минуту, две, пять. Голос менялся – становился быстрее, сбивчивее. Как будто время заканчивалось. Как будто они торопились сказать что-то важное, прежде чем…

Прежде чем.

Сигнал оборвался. Резко, без перехода. Один момент – голос. Следующий – тишина.

Кармен знала, что означает эта тишина. Видела на спектрограмме: 14 июля 2136 года, 07:23:41 UTC. Момент, когда KX-7 перестала существовать.

Семь секунд – и ничего. Пустота на месте звезды.

Она сняла наушники медленно, как будто боялась нарушить что-то хрупкое. Руки не дрожали – впервые за три недели. Вместо страха внутри была… пустота? Нет, не совсем. Ясность. Холодная, кристальная ясность.

«Они шли к нам», – подумала она. – «Через бездну пространства и времени. Через собственную смерть. Чтобы сказать два слова».

Не отвечайте.

Но человечество уже ответило. Восемьдесят лет ответов. Сигналы, которые невозможно отозвать, летящие со скоростью света во все стороны. Приглашения, которые никто не просил.

Приглашения к смерти.

– Кармен?

Она подняла глаза. Майя Торрес-Хассан стояла рядом – когда подошла, Кармен не заметила.

– Вы в порядке?

Вопрос, на который не было честного ответа. Кармен попробовала улыбнуться – получилось плохо.

– Я слышала их. В конце. Они… – Она искала слова. – Они не боялись за себя. Только за нас.

Майя кивнула.

– Я знаю. Я тоже это чувствую. – Она села рядом, посмотрела на экран. – Импринт работает в обе стороны. Они передали нам страх, чтобы мы обратили внимание. Но под страхом… любовь. Странно звучит, да? Любовь от существ, которых мы никогда не видели.

– Это не странно, – сказала Кармен. – Это… единственное, что имеет смысл.

Она не могла объяснить, почему так сказала. Слова пришли сами – из того места, которое три недели резонировало с сигналом.

Может быть, это и есть контакт, подумала она. Не обмен информацией. Не расшифровка символов. А момент, когда чужой страх становится твоим. Чужая печаль – твоей. Когда границы между «я» и «они» размываются настолько, что перестают существовать.

Резонанс.

И если резонанс – смерть… тогда смерть – это не конец. Это растворение. Слияние. Превращение «я» в «мы».

Страшно.

И прекрасно.

– Мне нужен перерыв, – сказала она вслух. – Несколько часов сна.

Майя посмотрела на неё – долго, внимательно. Как будто видела что-то, чего не показывали глаза.

– Вы изменились, – сказала она наконец. – За эти три недели.

– Я знаю.

– Это необратимо. Вы понимаете?

Кармен кивнула. Она понимала. Что-то внутри неё сломалось – или открылось. Дверь, которую нельзя закрыть. Окно, через которое теперь всегда будет виден свет других звёзд.

Свет и тьма.

– Идите отдохните, – сказала Майя. – Мы продолжим без вас. А потом… потом поговорим.

О чём – она не уточнила. Но Кармен догадывалась.

Она встала, прошла мимо терминалов, мимо учёных, всё ещё погружённых в данные. Никто не обратил на неё внимания. Все были заняты – расшифровкой, анализом, попытками понять.

Понять то, что нельзя понять.

У двери она остановилась, обернулась. Голограмма всё ещё висела в центре комнаты – семь колец, развёрнутых, как лепестки. И в самом центре – слова.

«Не отвечайте».

«Они идут».

«Если вы слышите – уже поздно».

Три предложения. Четырнадцать цивилизаций. Сорок тысяч лет.

И где-то там, в глубине сигнала, – ещё что-то. Что-то, до чего они пока не добрались. Что-то, ради чего стоило умереть.

Кармен вышла из лаборатории.

Коридор был пуст. Белые стены, холодный свет, гудение вентиляции. Обычный день в куполе «Надежда».

Обычный день в мире, который больше никогда не будет прежним.

Она шла к жилым модулям, и с каждым шагом реальность становилась всё более хрупкой. Как тонкий лёд над чёрной водой. Как кожа над пустотой.

«Если вы слышите – уже поздно».

Они слышали. Все слышали. Четыре года проекта «Эхо», восемьдесят лет радиовещания, миллиарды слов, отправленных в космос.

И кто-то – что-то – слышал их в ответ.

Кармен не знала, что это было. Не знала, откуда оно придёт и когда. Знала только одно: цивилизация KX-7 пожертвовала собой, чтобы передать предупреждение.

И человечество его услышало.

Слишком поздно – но услышало.

Теперь оставалось только ждать.

И готовиться к тому, что «они» придут.

Глава 3: Обед

Отец опаздывал. Снова.

Амир сидел за столом и смотрел, как мать переставляет тарелки – уже третий раз за последние десять минут. Слева направо, потом обратно. Поправляет вилки, разглаживает салфетки, проверяет, ровно ли стоят стаканы. Ритуал, который ничего не значил, кроме одного: она нервничала.

Он мог бы сказать ей, что отец не придёт. Или придёт поздно, когда еда остынет, и будет есть молча, уставившись в планшет с какими-то графиками. Так было последние… сколько? Месяц? Два? Амир потерял счёт.

Раньше это злило. Теперь – просто факт. Как марсианская гравитация или цвет неба за куполом.

– Он написал, что задержится, – сказала мать, не глядя на него. – Совещание затянулось.

– Угу.

– Амир.

– Что?

– Не «угу». Нормально ответь.

Он вздохнул.

– Хорошо, мам. Я услышал. Отец задерживается. Совещание. Как обычно.

Она посмотрела на него – тем взглядом, который означал: «Я знаю, что ты злишься, и я тоже злюсь, но мы не будем об этом говорить». Семейная традиция. Молчание как универсальный ответ на всё.

– Можем начать без него, – предложил Амир. – Я голодный.

– Подождём ещё немного.

Она села напротив. Не ела – просто сидела, глядя на дверь. Как будто могла силой мысли заставить отца появиться.

Амир достал коммуникатор, открыл ленту. Ничего интересного: посты одноклассников, новости из Земли (с задержкой в двадцать минут – привет, скорость света), реклама каких-то игр. Обычный мусор, которым он забивал время между школой и сном.

Сообщение от Хилай.

«Ты видел новости?»

Он нахмурился. Какие новости? Пролистал ленту – ничего особенного. Очередной политический скандал на Земле, запуск нового корабля к Юпитеру, что-то про климатические протесты в Европе.

«Какие?» – написал он.

Ответ пришёл через секунду:

«Проект Эхо. Утечка. Говорят, они что-то нашли».

Амир почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в животе. Проект «Эхо» – это работа отца. То, ради чего они переехали на Марс пять лет назад. То, о чём отец никогда не говорил дома, как будто это была государственная тайна.

Может, и была.

«Что нашли?» – спросил он.

«Не знаю. Никто толком не говорит. Но в школе все обсуждают».

Школа. Точно. Он пропустил сегодня – простуда, настоящая, не придуманная. Мать разрешила остаться дома. Редкость.

«Что обсуждают?»

Пауза. Потом:

«Завтра расскажу. Это… странно».

Странно. Хилай редко использовала это слово. Она была из тех, кто называл вещи своими именами – даже когда это было неудобно. Особенно когда неудобно.

Амир хотел спросить ещё, но дверь открылась.

Отец.

Он выглядел… плохо. Серое лицо, красные глаза, помятая одежда. Как будто не спал несколько дней. Или неделю.

– Прости, – сказал он, проходя к столу. – Задержался.

Мать встала, начала накладывать еду. Суп, хлеб, салат – всё синтетическое, марсианское, с привкусом, к которому Амир так и не привык. Отец сел, взял ложку, но есть не начал. Просто смотрел в тарелку.

Тишина.

Амир ненавидел эту тишину. Она была плотной, осязаемой, как стена между ними. Раньше – когда он был младше – он пытался её разрушить. Задавал вопросы, рассказывал о школе, шутил. Теперь понимал: стена не снаружи. Она внутри них.

– Как прошёл день? – спросила мать. Дежурный вопрос, дежурным тоном.

– Нормально.

Одно слово. Универсальный ответ отца на всё, что касалось работы.

– Совещание было долгим?

– Да.

– О чём?

Пауза. Отец поднял глаза – и Амир увидел в них что-то, чего не видел раньше. Не усталость. Не раздражение. Страх? Нет, не совсем. Что-то более сложное.

– Рабочие вопросы, – сказал отец наконец. – Ничего интересного.

Ложь. Амир знал это так же точно, как знал, что за окном – марсианская пустыня. Отец никогда не был хорошим лжецом. Просто обычно никто не обращал внимания.

Мать, кажется, тоже заметила. Её рука замерла над тарелкой – на секунду, не больше. Потом она продолжила есть, как будто ничего не произошло.

– Амир болел сегодня, – сказала она, меняя тему. – Остался дома.

– Болел? – Отец посмотрел на него. – Что случилось?

– Простуда. Ничего серьёзного.

– Ты принял лекарства?

– Да.

– Хорошо.

Снова тишина. Суп остывал. Никто не ел.

Амир думал о сообщении Хилай. «Проект Эхо. Утечка. Говорят, они что-то нашли». Что могли найти? Сигнал от инопланетян? Доказательство внеземной жизни? Или что-то другое – что-то, от чего отец выглядит так, будто не спал неделю?

– Пап, – начал он, не до конца понимая, что собирается сказать. – В школе говорят…

– Что говорят?

Голос отца стал резким. Защитным. Амир узнал этот тон – так отец разговаривал, когда не хотел отвечать на вопросы.

– Ничего, – сказал он. – Неважно.

– Амир.

– Я сказал – неважно.

Они смотрели друг на друга – несколько секунд, которые растянулись в вечность. Потом отец отвёл взгляд. Вернулся к супу. Начал есть – механически, без аппетита.

Мать смотрела на них обоих с выражением, которое Амир не мог прочитать. Печаль? Усталость? Страх?

– Надир, – сказала она тихо. – Может, стоит…

– Не сейчас.

– Но…

– Я сказал: не сейчас.

Два слова. Отрезали разговор, как нож. Мать замолчала. Опустила глаза.

И вот тогда это случилось.

– Как тогда, – прошептала она. Почти беззвучно. Почти про себя.

Но Амир услышал. И отец – тоже.

Он замер. Рука с ложкой повисла в воздухе. Лицо – Амир никогда не видел у отца такого лица. Как будто кто-то выдернул пробку из ванны, и всё – контроль, маска, броня – начало утекать.

– Майя, – сказал он. Предупреждение.

– Прости. Я не…

– Не здесь.

Мать кивнула. Быстро, виновато. Опустила глаза ещё ниже.

Амир смотрел на них и чувствовал, как внутри него что-то щёлкает. Как будто фрагменты пазла, которые он годами игнорировал, вдруг начали складываться в картину.

«Как тогда».

Когда – тогда? О чём она говорила?

Он знал, что не получит ответа. Не сегодня. Может быть, никогда. Потому что это была ещё одна стена – невидимая, но прочная. Стена между родителями, которую он чувствовал всю жизнь, но никогда не мог назвать.

Теперь у неё было имя. «Тогда».

Что-то случилось. Давно. Что-то, о чём они не говорили. Что-то, что до сих пор стояло между ними – молчаливое, болезненное, живое.

– Можно выйти? – спросил он.

– Ты не доел, – сказала мать.

– Не голодный.

Она хотела возразить – он видел это по губам, по глазам. Но потом посмотрела на отца, на его застывшее лицо, и передумала.

– Хорошо. Иди.

Амир встал. Взял коммуникатор со стола. Пошёл к себе.

У двери остановился. Обернулся.

Родители сидели за столом – каждый в своём молчании. Не смотрели друг на друга. Не разговаривали. Два человека в одной комнате, разделённые чем-то большим, чем расстояние.

Он закрыл дверь.

Комната была маленькой – стандартный жилой модуль, шесть квадратных метров. Кровать, стол, стул, шкаф. Окно, выходившее на внутренний двор купола. Ничего лишнего. Марсианский минимализм.

Амир лёг на кровать, уставился в потолок. Белый, гладкий, безликий. Как всё в этом месте.

Пять лет. Пять лет на Марсе. Он приехал сюда одиннадцатилетним – достаточно взрослым, чтобы помнить Землю, достаточно молодым, чтобы адаптироваться. Теперь ему шестнадцать. Почти взрослый. По крайней мере, так ему казалось.

Коммуникатор завибрировал. Хилай.

«Ты там?»

«Да».

«Что случилось? Ты ушёл посреди разговора».

Он не знал, что ответить. Как объяснить то, что произошло за ужином? «Мои родители странно себя ведут» – звучит как жалоба пятилетнего. «Отец что-то скрывает» – очевидно для любого, кто его знал.

«Семейный ужин», – написал он. – «Весело, как всегда».

Хилай не ответила сразу. Она знала про его семью. Знала, что ужины – минное поле. Знала, что Амир ненавидит говорить об этом.

Потом:

«Мне нужно тебе кое-что рассказать. Не по сети. Завтра в школе».

«Что именно?»

«Про твоего отца».

Холод в животе вернулся. Сильнее, чем раньше.

«Что про него?»

«Завтра. Это важно».

Амир смотрел на экран, пытаясь придумать ответ. Но что тут скажешь? Хилай не была из тех, кто драматизирует. Если она говорит «важно» – значит, важно.

«Ладно. Завтра».

Он отложил коммуникатор. Закрыл глаза.

Отец что-то нашёл. Утечка. Слухи в школе. «Как тогда». Мать, которая чуть не сказала что-то важное и осеклась. Отец, который посмотрел на неё так, будто она предала его.

Фрагменты пазла. Но какую картину они складывают?

Амир не знал. И это бесило его больше всего.

Он вырос в семье учёных. Мать – лингвист, специалист по мёртвым языкам и межвидовой коммуникации. Отец – астрофизик, директор проекта «Эхо», человек, который искал инопланетян с тех пор, как Амир себя помнил. Наука была их религией, логика – молитвой.

Но когда дело касалось семьи, логика куда-то девалась. Оставались только молчание, недосказанность и стены.

Он помнил, как в детстве пытался понять, что происходит между родителями. Почему мать иногда смотрит в пустоту с выражением, которое он не мог прочитать. Почему отец работает до полуночи, даже когда не нужно. Почему они редко разговаривают – по-настоящему разговаривают, а не обмениваются репликами о погоде и расписании.

Он так и не понял. В какой-то момент перестал пытаться.

Теперь – снова начинал.

«Как тогда».

Когда – тогда? Двадцать лет назад? Тридцать? До его рождения?

Он открыл глаза. Сел на кровати. Взял коммуникатор и открыл поисковик.

«Надир Хассан».

Результаты: 4 372 совпадения. Статьи, интервью, научные публикации. Фотографии с конференций, видеозаписи выступлений. Публичная жизнь публичного человека.

Он пролистал несколько страниц. Ничего интересного. Отец говорил о радиотелескопах, о поиске внеземных сигналов, о важности международного сотрудничества. Стандартные темы. Стандартные слова.