Синхронизация смерти

Он продолжил подниматься, не прощаясь. Надир смотрел ему вслед ещё несколько секунд, потом возобновил спуск.

Окно. Между «почти» и «уже».

Он не знал, что делать с этой информацией. Как не знал, что делать с большинством информации, которую генерировал проект «Эхо». Данные накапливались, гипотезы множились, но понимание – настоящее понимание того, с чем они столкнулись – оставалось таким же недосягаемым, как и одиннадцать лет назад.

Конференц-зал А располагался в центральной части купола, на минус втором уровне – там, где стены были толще и защита от радиации надёжнее. Официально это объяснялось требованиями безопасности. Неофициально – все знали, что подземные уровни лучше приспособлены для секретности. Меньше окон. Меньше возможностей для утечек.

После того, что сделал Маркус Вессон, паранойя стала официальной политикой.

Надир вошёл в зал за две минуты до начала. Большинство мест уже было занято – двадцать три человека, представлявших различные подразделения проекта и связанные структуры. Он узнал лица, но не все имена: текучка кадров в последний год ускорилась. Люди не выдерживали. Уходили. Или их уводили – после психологических срывов, которые становились всё более частыми.

Его место было во главе стола – не потому что он этого хотел, а потому что кто-то должен был сидеть там, а он был директором. Назначение, которое он принял три года назад, после смерти предшественника. Сердечный приступ, официально. Неофициально – все знали, что Григорий Волков не справился с грузом знания. Семьдесят два года, сорок из которых – в поиске внеземного разума. Всю жизнь мечтал о контакте. Получил – и умер через восемь месяцев.

Надир сел. Экран на стене показывал повестку дня: двенадцать пунктов, от бюджетных согласований до отчётов о техническом состоянии оборудования. Рутина. Бюрократия. Механизм, который продолжал вращаться, несмотря ни на что.

– Доброе утро, – сказал он, и голоса в зале стихли. – Начнём с первого пункта.

Следующие два часа слились в поток цифр, графиков и споров о распределении ресурсов. Надир слушал, кивал в нужных местах, задавал вопросы, которые от него ожидали. Часть его сознания – та, что отвечала за социальное функционирование – работала на автопилоте, обрабатывая информацию и генерируя адекватные реакции. Другая часть – бо́льшая, если честно – была где-то далеко. В голографической сфере, где звезда KX-7 снова и снова умирала за семь секунд.

«Плато», – думал он. – «Окно между "почти" и "уже"».

Если Чжан Вэй прав – что это меняет? Можно ли использовать эти несколько секунд? Для чего? Чтобы остановить процесс? Или хотя бы… что? Попрощаться?

– …директор Хассан?

Он моргнул, возвращаясь в реальность. Женщина напротив – Ингрид Ларссон, глава отдела внешних коммуникаций – смотрела на него с плохо скрытым раздражением.

– Простите, я отвлёкся. Повторите вопрос.

– Я спрашивала о вашей позиции по запросу Совета ООН. Они хотят полный отчёт о прогрессе в расшифровке архивных сигналов. К пятнице.

Надир потёр переносицу. Запрос Совета. Политики хотели знать, что делается с их деньгами. Логично. Бесполезно, но логично.

– Подготовьте стандартный отчёт. Прогресс в обработке данных, статистика по аномалиям, обновлённые модели фильтрации. Без спекуляций, без интерпретаций.

– Они просили интерпретации.

– Значит, им придётся подождать. – Он выдержал её взгляд. – Мы не можем интерпретировать то, чего не понимаем. А мы не понимаем. Это и будет наш ответ.

Ларссон хотела возразить – он видел это по поджатым губам – но сдержалась. Кивнула. Сделала пометку в планшете.

Совещание продолжалось ещё сорок минут. Когда оно наконец закончилось, Надир почувствовал усталость, непропорциональную затраченным усилиям. Как будто просто сидеть в одной комнате с людьми, поддерживать разговор, принимать решения – всё это требовало ресурсов, которых у него становилось всё меньше.

Он вышел из зала последним, пропуская остальных вперёд. В коридоре его перехватила Кармен Охеда – оператор ночной смены, та самая, чей отчёт он видел прошлой ночью.

– Директор Хассан, можно вас на минуту?

Она выглядела плохо. Тёмные круги под глазами, бледная кожа, дрожащие руки. Надир знал эти симптомы – видел их у других, видел в зеркале. Но у Кармен они были острее, свежее. Что-то случилось недавно.

– Конечно. – Он указал на пустой кабинет слева. – Здесь нормально?

Они вошли. Кармен закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, словно боялась, что кто-то ворвётся.

– Я видела, что вы открывали мой отчёт. Ночью. – Она говорила быстро, глотая окончания слов. – Тот, с красным флажком. Про KX-7.

– Да. Я собирался обсудить его с командой после совещания.

– Не надо.

Надир поднял бровь.

– Не надо?

Кармен сглотнула. Её руки сжались в кулаки, разжались, снова сжались.

– Я… я не уверена, что это реальная аномалия. Может быть, я ошиблась. Артефакт обработки. Или… – Она замолчала.

– Или?

– Или мне просто показалось.

Надир смотрел на неё, ожидая продолжения. Кармен была хорошим оператором – одним из лучших. За четыре года работы она ни разу не присылала ложных сигналов, не поддавалась парейдолии, не видела паттерны там, где их не было. Если она отмечала что-то красным флажком – значит, что-то было.

– Кармен, – сказал он мягко, – что произошло?

Она отвела глаза. Молчала долго – может, секунд тридцать. Для разговора – вечность.

– Сны, – сказала наконец. – После работы с архивом KX-7. Плохие сны.

– Какие именно?

– Я не… – Она потёрла виски. – Не могу описать. Не кошмары в обычном смысле. Просто… ощущение. Как будто что-то смотрит. Изнутри. Из-за данных.

Надир почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в груди. Не страх – скорее узнавание. Он сам чувствовал нечто похожее, когда смотрел реконструкцию гибели KX-7. Ощущение, что данные – не просто данные. Что за цифрами и графиками есть кто-то. Или что-то.

– Когда это началось?

– Три недели назад. Когда я начала работать с архивными записями. Теми, что до коллапса. – Она подняла глаза, и в них была паника – едва сдерживаемая, готовая прорваться. – Я думала, это стресс. Недосып. Но вчера… вчера я нашла тот фрагмент. И когда слушала его…

– Вы слушали сигнал напрямую?

– Через конвертер. Как обычно. И мне стало… – Она поискала слово. – Плохо. Физически плохо. Тошнота, головокружение, как будто… как будто пол уходит из-под ног. И потом, когда я закрыла файл, это прошло. Сразу. Как выключатель.

Надир молчал, обрабатывая услышанное. Психосоматическая реакция? Возможно. Стресс мог вызывать и не такое. Но «как выключатель» – это не похоже на стресс. Стресс не отключается мгновенно.

– Вы обращались к врачу?

Кармен покачала головой.

– Что я скажу? Что мне плохо от радиосигналов? Меня отстранят. Или отправят на психиатрическую экспертизу. – Она криво усмехнулась. – Может, и правильно отправят.

– Не правильно. – Надир сделал паузу, подбирая слова. – Кармен, я должен спросить: вы уверены, что аномалия реальна? Не в смысле «не показалось» – в смысле объективных данных. Спектрограммы, временны́е метки, всё остальное.

– Я проверяла четыре раза. Данные чистые. Это не артефакт. – Она помедлила. – Именно поэтому я испугалась. Если бы это был глюк системы – было бы легче. А так… так это настоящее. И от настоящего мне стало плохо. Что это значит?

Надир не знал, что это значит. Но он знал, что должен узнать.

– Я посмотрю ваш отчёт сам. Детально. – Он дотронулся до её плеча – короткое прикосновение, почти формальное, но Кармен вздрогнула, как от удара. – И я не буду передавать этот разговор дальше. Пока. Но если симптомы повторятся – обратитесь к врачу. Договорились?

Она кивнула. Не выглядела убеждённой, но хотя бы успокоилась.

– Спасибо.

Она вышла, оставив Надира одного в пустом кабинете. Он стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь, и думал о том, что она сказала. «Что-то смотрит. Изнутри. Из-за данных».

Антропоморфизация. Проекция человеческих качеств на неживые объекты. Стандартная когнитивная ошибка. Мозг эволюционировал в среде, где умение распознавать намерения было вопросом выживания, и теперь он видит намерения везде – даже там, где их нет.

Но что, если есть?

Надир тряхнул головой, отгоняя мысль. Не сейчас. Сначала – данные. Потом – интерпретации.

Он вернулся в свой кабинет, поднявшись по восьми этажам пешком (сто шестьдесят ступеней вверх – тяжелее, чем вниз), и сел за терминал. Отчёт Кармен всё ещё ждал – красная точка мигала, как тревожный маячок.

Он открыл файл.

Первые двадцать минут ушли на проверку метаданных. Всё соответствовало протоколу: временны́е метки синхронизированы, калибровка датчиков в норме, алгоритмы фильтрации – стандартные версии без модификаций. Данные были чистыми. Кармен не ошиблась.

Источник сигнала: система KX-7, расстояние 411 световых лет. Дата регистрации: 14 июля 2133 года. Четырнадцать лет назад – за три года до коллапса.

Надир помнил ту дату. Не по какой-то особой причине – просто потому, что он помнил все даты, связанные с проектом «Эхо». Профессиональная деформация. В июле 2133-го он ещё работал на Земле, в головном офисе в Женеве. Ещё не был директором. Ещё верил, что контакт – если он случится – будет похож на что-то из старых научно-фантастических фильмов: торжественный момент, первые слова, начало новой эры.

Он был идиотом.

Сигнал из KX-7 в 2133 году был помечен как «фоновый шум с нерегулярной модуляцией». Никто не обратил на него внимания. Тысячи подобных сигналов проходили через фильтры каждый день – большинство оказывались естественными феноменами: магнетарами, квазарами, межзвёздной средой. Этот тоже списали.

Но Кармен нашла структуру.

Надир вызвал спектрограмму и увеличил тот участок, который она отметила. Там, среди хаотического шума, прослеживался паттерн. Не идеальный – смазанный, как будто источник был нестабилен или сигнал проходил через помехи. Но достаточно чёткий, чтобы увидеть: это не случайность.

Он наложил стандартную сетку анализа. Система начала обрабатывать данные, выделяя повторяющиеся элементы. Через минуту на экране появился результат.

Надир смотрел на него и не верил своим глазам.

Повторяемость: 94,7%.

Модуляция: гармоническая, с шагом 1,618 (золотое сечение с погрешностью 0,03%).

Структура: фрактальная, самоподобная на трёх уровнях вложенности.

Это был не шум. Это была речь. Или её аналог – организованная информация, упакованная в радиосигнал по принципам, которые человеческая наука понимала, но никогда не использовала.

Золотое сечение. Универсальная константа, встречающаяся в природе от спиралей галактик до раковин моллюсков. Если ты хочешь сказать «я разумен» – это неплохой способ.

Но KX-7 молчала двести лет до этого момента. И потом – замолчала навсегда. Три года активности, потом – коллапс. Что произошло? Почему они начали говорить? С кем пытались связаться?

«Не с нами», – подумал Надир. Человечество зафиксировало этот сигнал, но не распознало. Прошло мимо. Если KX-7 обращалась к землянам – они не услышали.

Но что, если не к землянам?

Он открыл базу данных проекта «Эхо» – полную версию, с доступом директора. 4 271 источник. Для каждого – история наблюдений: когда обнаружен, как менялась активность, когда замолчал.

Надир запустил поиск: источники, активные в июле 2133 года.

Результат: 4 268.

Три молчали. KX-7 – среди них. Точнее – KX-7 только что перестала молчать. Начала вещать.

Он переформулировал запрос: источники, чья активность изменилась в период с июня по август 2133 года.

Результат: 14.

Четырнадцать цивилизаций, чьё поведение изменилось примерно в одно время. Статистически незначимо? Или…

Надир почувствовал, как пульс ускоряется. Адреналин – химическая реакция на потенциальное открытие. Он знал этот механизм, изучал его, и всё равно не мог контролировать. Руки двигались быстрее мысли, вызывая данные, строя корреляции, накладывая временны́е ряды друг на друга.

Через полчаса у него была картина.

Между июнем и августом 2133 года четырнадцать источников изменили характер активности. Семь – начали вещать после долгого молчания. Пять – замолчали после периода активности. Два – изменили параметры сигнала: частоту, модуляцию, структуру.

KX-7 была в первой группе – тех, кто «проснулся».

Но самое интересное было в хронологии. Когда Надир выстроил события по временно́й шкале, учитывая расстояния между источниками и скорость распространения радиоволн…

Он откинулся в кресле, глядя на результат.

Волна. Это выглядело как волна, расходящаяся от одной точки. Источник – где-то в секторе LM, примерно в шестистах световых годах от Земли. Сигнал шёл оттуда, достигая одной цивилизации за другой. И каждая реагировала – по-своему, но реагировала.

KX-7 получила этот сигнал – судя по расчётам – примерно за двести лет до того, как начала вещать. Двести лет молчания. А потом – ответ. Или реакция. Или…

Надир не знал, как это назвать. Но он знал, что это меняет всё.

Четыре тысячи двести семьдесят одна цивилизация – не случайная выборка одиночек, разбросанных по галактике. Это сеть. Связанная, взаимодействующая, реагирующая на общие стимулы. Сеть, о которой человечество не подозревало, потому что временны́е масштабы были слишком велики для человеческого восприятия.

Двести лет от получения сигнала до ответа. Для цивилизации – мгновение. Для человека – несколько поколений.

Он снова посмотрел на результаты. Источник волны – сектор LM. Он вызвал данные по этому сектору.

LM-3. Звезда класса K4, оранжевый карлик. Расстояние: 587 световых лет. Зарегистрирована в 2089 году. Активность: высокая до 2135 года, затем – молчание.

Молчание уже двенадцать тысяч лет, если учесть световую задержку.

Надир моргнул. Перечитал. Двенадцать тысяч лет?

Он открыл подробную запись. LM-3 была одним из первых источников, обнаруженных проектом «Эхо». Мощный сигнал, сложная структура, несомненно искусственного происхождения. Его изучали десятилетиями – и пришли к выводу, что это «эхо» древней цивилизации. Сигналы, отправленные тысячи лет назад, всё ещё достигают Земли. Но источник давно мёртв.

Или они так думали.

Потому что в 2089 году – когда «Эхо» впервые зафиксировал LM-3 – сигнал изменился. Не прекратился – изменился. Новая модуляция. Новая структура. Как будто кто-то проснулся.

И в 2133 году – за три года до гибели KX-7 – от LM-3 пошла волна. Волна, которая достигла четырнадцати цивилизаций. И изменила их.

Надир смотрел на экран и чувствовал, как разум пытается охватить масштаб происходящего. Двенадцать тысяч лет молчания. Потом – пробуждение. Потом – волна. И KX-7 – одна из тех, кто откликнулся.

И погиб.

Что LM-3 сказала им? Что они услышали? И почему ответили так – хаотичным, истерическим вещанием, которое закончилось коллапсом?

Он должен был рассказать об этом. Команде, Совету, всем. Это было слишком важно для одного человека. Но что-то удерживало его – то же ощущение, о котором говорила Кармен. Ощущение, что за данными есть кто-то. Что информация – не нейтральна. Что знание может быть… опасным.

«Бред», – сказал он себе. – «Ты устал. Три дня без сна. Паранойя – нормальная реакция».

Но рука замерла над кнопкой вызова. Он не нажал.

Вместо этого он открыл спектрограмму сигнала KX-7 – того, что Кармен нашла. Три года вещания. Четырнадцать лет в архивах. Никто не слушал.

Теперь он будет слушать.

Конвертер преобразовывал радиочастоты в звуковой диапазон – стандартная процедура для операторов «Эхо». Не потому что звук информативнее графиков – просто человеческое ухо лучше улавливает паттерны в потоке данных. Эволюционное наследие: предки выживали, потому что слышали хищника раньше, чем видели.

Надир надел наушники. Включил воспроизведение.

Первые секунды – белый шум. Шипение межзвёздной среды, наложение фоновых излучений, щелчки статики. Обычный звук космоса, к которому привыкаешь за годы работы.

Потом – изменение. Шум не прекратился, но в нём появилась структура. Ритм. Не музыкальный – другой. Как сердцебиение, только неравномерное. Длинный удар, короткий, два длинных, пауза. Снова. И снова. И…

Надир почувствовал это раньше, чем осознал.

Давление. Как будто что-то давило на виски изнутри. Не боль – ощущение присутствия. Чужое, холодное, смотрящее. Он вспомнил слова Кармен: «Как будто что-то смотрит. Изнутри».

Он сорвал наушники.

Ощущение исчезло. Не постепенно – мгновенно. Как выключатель.

Надир сидел неподвижно, глядя на экран, где продолжала бежать спектрограмма. Сердце колотилось. Руки дрожали. Пот выступил на лбу – физиологическая реакция на угрозу, которой не было.

Или была?

Он посмотрел на индикатор в углу экрана. Тот самый, который добавил после третьего просмотра реконструкции KX-7. Резонансный мониторинг.

0,0%.

Ничего. Никакого резонанса. Просто сигнал. Просто данные.

Но ему стало плохо. Так же, как Кармен. От слушания.

«Психосоматика», – сказал он себе. – «Самовнушение. Ты знал, что она почувствовала, и подсознательно воспроизвёл».

Возможно. Вероятно даже. Мозг – мастер создавать фантомы из ожиданий. Если ты ждёшь боли – почувствуешь боль. Если ждёшь присутствия – почувствуешь присутствие.

Но был и другой вариант.

Надир снова посмотрел на спектрограмму. Структура сигнала – фрактальная, самоподобная. Золотое сечение. Организованная информация.

Что, если информация может воздействовать напрямую? Не через понимание – глубже. На уровне нейрофизиологии. На уровне, который не требует расшифровки.

Импринт, подумал он. Слово всплыло из какой-то статьи – давно прочитанной, почти забытой. Импринт: запечатление информации, минующее сознательную обработку. Так птенцы узнают мать. Так травма въедается в психику.

Так, может быть, страх передаётся между видами?

Он не стал надевать наушники снова. Вместо этого – увеличил спектрограмму, изучая структуру визуально. Фрактальные паттерны, вложенные друг в друга. Три уровня – Кармен нашла три, но может быть, их больше? Может быть, тот уровень, который вызывает… реакцию… находится глубже?

Анализ займёт время. Дни. Недели. Но это можно сделать. Это нужно сделать.

Надир сохранил файл, закрыл спектрограмму и откинулся в кресле. За окном марсианское небо потемнело – день клонился к вечеру. Он пропустил обед. Не заметил.

Терминал мигнул новым сообщением. Он посмотрел на отправителя и почувствовал укол… чего? Вины? Раздражения? И того и другого.

Майя.

«Ты обещал вернуться утром. Сейчас вечер. Амир спрашивал о тебе».

Амир. Его сын. Шестнадцать лет, подросток, с которым Надир не разговаривал по-настоящему уже… он не мог вспомнить, когда. Месяц? Два? Время текло мимо, заполненное данными и совещаниями, и семья оставалась где-то на периферии – важная, но не срочная. Всегда можно поговорить потом. Потом, когда будет время. Потом, когда закончится этот кризис. Потом.

Потом не наступало никогда.

Он написал ответ: «Задержался на работе. Буду поздно. Не жди».

Отправил. Почувствовал, как что-то сжалось в груди – не сердце, что-то другое. Что-то, связанное с тридцатью годами брака и расстоянием, которое росло с каждым «буду поздно».

Но сейчас он не мог думать об этом. Не мог позволить себе. Там, в архивах, лежали три года сигналов от цивилизации, которая знала, что умирает. И они что-то сказали – перед тем, как замолчать навсегда.

Надир должен был узнать – что.

Он снова открыл файл. На этот раз – без звука. Только визуальный анализ. Безопаснее. Наверное.

Следующие несколько часов он провёл за разбором структуры сигнала. Три уровня вложенности оказались верхушкой – под ними были ещё четыре, всё более тонкие, всё более… странные. Нечеловеческие. Не потому что непонятные – понимание как раз приходило, медленно, по частям. Нечеловеческие потому, что их создал разум, эволюционировавший в других условиях. Думавший иначе. Видевший мир по-другому.

И всё же – разум. Способный к коммуникации. Желавший коммуникации. Три года криков в пустоту, всё более хаотичных, всё более отчаянных. Как будто они знали, что времени мало. Как будто пытались успеть…

Успеть что?

Надир остановился на седьмом уровне вложенности. Там структура менялась. Фракталы уступали место чему-то другому – не хаосу, но и не порядку в привычном смысле. Промежуточное состояние. Граница.

Он увеличил фрагмент. Система выделила паттерн – и выдала результат, от которого у Надира перехватило дыхание.

Совпадение: 67,3%.

Совпадение с чем? Он посмотрел на референс.

Сигнал LM-3. Тот самый, что запустил волну.

KX-7 не просто откликнулась. Она повторяла. Передавала дальше. Ретранслировала сообщение от LM-3 – с искажениями, с добавлениями, но узнаваемое.

Цепочка, понял Надир. Эстафета. LM-3 передала что-то. KX-7 приняла и передала дальше. Кому? И что было в оригинале – то, что стоило повторять ценой собственной жизни?

Потому что KX-7 погибла. После трёх лет ретрансляции – коллапс. Совпадение? Или…

Или передача убила их?

Он снова посмотрел на индикатор резонанса. Всё ещё ноль. Но Чжан Вэй говорил о плато – об окне между «почти» и «уже». Что, если процесс ретрансляции накапливал… что-то? Что-то, что не фиксировалось датчиками, но росло, приближалось к порогу?

Три года. Тысяча дней. Миллионы секунд передачи. И на миллион первой – 9,8%.

Надир закрыл файл. Закрыл глаза. Голова раскалывалась – то ли от усталости, то ли от попыток вместить невместимое.

За окном была ночь. Снова ночь. Он провёл за терминалом весь день, не заметив. Марсианские сутки – двадцать четыре часа тридцать девять минут – почти земные, но этот «почти» накапливался, сбивая ритм. Через месяц день и ночь менялись местами. Через год – возвращались. Циклы внутри циклов. Время, которое не подчиняется человеческим меркам.

Как время цивилизаций. Двести лет от получения сигнала до ответа. Двенадцать тысяч лет молчания LM-3. Сорок тысяч лет – возраст самых старых «пустот», которые удалось датировать.

Сорок тысяч лет. Кто-то – или что-то – убивает цивилизации уже сорок тысячелетий. И никто не заметил.

Или заметили – те, кто молчит?

Надир открыл глаза. Посмотрел на экран, где 4 271 превратилось в 4 270 – система обновила статус KX-7, перенесла из «молчащих» в «погибшие».

4 270 молчащих. 848 погибших. Одна – кричащая.

Человечество.

Восемьдесят лет криков в космос. Радио, телевидение, интернет, направленные послания. «Мы здесь! Мы разумны! Ответьте!»

И никто не отвечает.

Теперь он понимал – почему.

Они слышат. Все 4 270. Слышат и молчат. Намеренно. Потому что знают то, чего не знали люди.

Ответ – смерть.

Надир встал. Ноги затекли от долгого сидения, пришлось держаться за край стола. Он подошёл к окну, прижался лбом к стеклу – холодному, как всегда.

За стеклом – купол «Надежда». Два миллиона человек. Марсианская колония, гордость человечества. Расселение по Солнечной системе, страховка от вымирания.

Бесполезная страховка, если коллапс может достать где угодно.

Он думал о Майе. О её сообщении, на которое он не ответил. О тридцати годах вместе – и пропасти между ними, которая росла с каждым днём. Думал об Амире – сыне, которого почти не знал. Шестнадцать лет. В этом возрасте Надир мечтал о звёздах, не подозревая, что звёзды могут мечтать в ответ.

И что их мечты – кошмары.

Он должен был рассказать. Команде, Совету, Майе. Всем. Это было слишком важно для одного человека, слишком тяжело.

Но что именно рассказать? Что цивилизация KX-7 погибла, потому что попыталась передать чужое сообщение? Что 4 270 разумных видов молчат, потому что знают цену ответа? Что человечество восемьдесят лет само себе подписывало смертный приговор – и не осталось времени его отменить?

Он не знал, как сказать это. Не знал, можно ли это вообще сказать – так, чтобы услышали.

Терминал мигнул. Ещё одно сообщение – от Кармен.

«Я не могу уснуть. Каждый раз, когда закрываю глаза – вижу их. Не знаю, кого "их". Просто – вижу. Директор Хассан, что со мной происходит?»

Надир смотрел на текст и думал о том, что ответить. Правду? Что сигнал воздействует на сознание напрямую, минуя рациональные барьеры? Что то, что она чувствует – не болезнь, а контакт? Первый настоящий контакт человечества с внеземным разумом – и он выглядит как кошмар?

Он написал: «Приходите завтра утром. В мой кабинет. Мы поговорим».

Отправил. Не знал, что скажет завтра. Не знал, что можно сказать.

За окном мигали огни купола – жёлтые, белые, редкие красные аварийные. Два миллиона человек продолжали жить: работали, спали, любили, ссорились, мечтали о будущем. Не знали, что будущее уже определено – там, в архивах, в сигнале, который никто не слушал четырнадцать лет.