Синхронизация смерти

Эдуард Сероусов

Синхронизация смерти

Пролог: Семь секунд

Тринадцатый раз.

Надир Хассан стоял в центре голографической сферы диаметром восемь метров и смотрел, как умирает звезда. Не взрывается – умирает. Разница принципиальна. Взрыв – это физика, понятная и почти утешительная в своей предсказуемости. То, что происходило перед ним, физикой не являлось. Или являлось такой её разновидностью, для которой у человечества пока не существовало ни языка, ни математики.

Он провёл ладонью по сенсорной панели, и время потекло вспять. Звезда KX-7 – жёлтый карлик, почти близнец Солнца – восстановила свою форму. Четыре планеты вернулись на орбиты: две каменистые, одна газовый гигант, одна ледяная окраина. Спектральные линии снова показывали кислород, азот, следы метана в атмосфере второй планеты. Жизнь. Разумная жизнь. Тринадцать миллиардов существ, о которых он не знал почти ничего – кроме того, как они умерли.

Надир нажал «воспроизведение».

Первые три секунды ничего не менялось. Данные поступали с семнадцати телескопов сети «Эхо», разбросанных по Солнечной системе, – избыточность, необходимая для достоверности. Он выучил эти три секунды покоя наизусть: чуть заметное колебание магнитного поля звезды, нормальное для G-типа; орбитальный резонанс между второй и третьей планетами; радиошум цивилизации – организованный, многослойный, несущий смысл, который люди так и не успели расшифровать.

Секунда четвёртая.

Индикатор в углу голограммы – тонкая полоска, которую Надир добавил после третьего просмотра – мигнул жёлтым. Два и три десятых процента. Фоновый уровень того, что доктор Чжан Вэй назвал «резонансным искривлением пространства-времени». Величина, не имевшая смысла одиннадцать лет назад, когда телескопы зафиксировали эти данные. Величина, которая теперь не давала Надиру спать.

Секунда пятая.

Жёлтый сменился оранжевым. Пять и семь десятых процента. На второй планете – там, где предположительно находились крупнейшие города – вспыхнули новые источники излучения. Не взрывы. Надир проверял. Спектр не соответствовал ни одному известному типу детонации. Скорее – выбросы энергии неопределённой природы. Как будто что-то пыталось… Он оборвал мысль. Антропоморфизация – первый шаг к ошибке.

Секунда шестая.

Оранжевый превратился в красный. Восемь и два процента. Звезда начала деформироваться. Не схлопываться – именно деформироваться, словно невидимая рука сжимала её с разных сторон неравномерно. Солнечная корона вытянулась спиралью в сторону второй планеты. Магнитное поле скрутилось в конфигурацию, которую Надир не видел ни в одной модели звёздной эволюции. Чжан Вэй назвал её «топологической аномалией» – термин, означающий «мы не понимаем, что это».

Надир замедлил воспроизведение. Следующие полторы секунды он изучал покадрово уже одиннадцать раз – и каждый раз чувствовал одно и то же. Не страх. Страх был бы слишком простой реакцией, слишком человеческой. То, что он чувствовал, ближе всего описывалось словом «отторжение» – как будто его сознание отказывалось принимать входящие данные, пыталось отвернуться от экрана, который существовал только у него в голове.

Секунда шесть-точка-пять.

Вторая планета начала вытягиваться. Литосфера, мантия, ядро – слои, формировавшиеся четыре миллиарда лет, – потекли, как краска в воде. Города, океаны, континенты, атмосфера – всё превратилось в струю вещества, направленную к звезде. Но не падающую на неё. Струя изгибалась, закручивалась, образуя спираль вокруг деформированного светила. Тринадцать миллиардов существ. Надир заставил себя думать об этом. Тринадцать миллиардов сознаний, каждое из которых в этот момент что-то чувствовало. Страх? Боль? Или что-то, для чего нет человеческих слов?

Секунда семь.

Красный индикатор достиг отметки «9.8%» – и исчез. Не потому что показатель упал. Потому что датчики перестали передавать данные. Все семнадцать телескопов зафиксировали одно и то же: в точке пространства, где только что находилась звёздная система с разумной цивилизацией, не осталось ничего. Ни излучения. Ни гравитации. Ни материи.

Пустота.

Надир остановил воспроизведение. Голограмма замерла на последнем кадре – чёрный круг на фоне звёздного поля. Не чёрная дыра: отсутствовало характерное гравитационное линзирование. Не облако пыли: никаких следов вещества в спектре. Просто – ничего. Область пространства, из которой исчезло всё, включая само пространство.

Он стоял неподвижно, глядя на эту черноту. Где-то за пределами сферы гудели системы охлаждения серверов. Под ногами едва ощутимо вибрировал пол – следствие работы реакторов купола «Надежда». Обычные звуки обычной ночи на Марсе, третий час по местному времени. Большинство персонала проекта «Эхо» спали. Надир не мог вспомнить, когда сам спал последний раз. Три дня назад? Четыре?

Он потёр глаза. Под веками плавали цветные пятна – остаточные образы от голограммы. Или от усталости. Или от того, что его мозг отказывался обрабатывать увиденное и выдавал визуальный шум вместо осмысленной картинки.

Тринадцатый просмотр. Тринадцатая попытка найти ошибку.

Ошибку в данных. В калибровке телескопов. В синхронизации временны́х меток. В алгоритмах реконструкции. В чём угодно. Потому что если ошибки нет, то…

Надир не позволил себе закончить мысль. Это тоже было защитным механизмом – одним из многих, которые он выработал за пятьдесят восемь лет жизни между двух культур, двух языков, двух способов думать о мире. Не думай о том, что не можешь изменить. Не чувствуй того, что не можешь выразить. Не надейся на то, что не можешь измерить.

Измерить.

Он снова запустил воспроизведение, сосредоточившись на индикаторе резонанса. Жёлтый – оранжевый – красный. Два-три – пять-семь – восемь-два – девять-восемь. Кривая роста нелинейная, почти экспоненциальная в последние полсекунды. Что происходит выше десяти процентов? Никто не знал. Датчики не были рассчитаны на такие значения – одиннадцать лет назад эти цифры вообще ничего не значили. Их добавили в протокол измерений случайно, как часть общего фонового мониторинга. Побочный продукт поиска гравитационных волн.

Побочный продукт. Надир почти улыбнулся – уголки губ дрогнули и замерли. Вся история науки – это история побочных продуктов. Пенициллин. Микроволновое излучение. Реликтовое излучение Вселенной. Теперь – резонансное искривление. Открытие, которое никто не хотел делать.

Он свернул голограмму и вышел из сферы. Коридор центра обработки данных встретил его белым светом и запахом озона – стандартная атмосфера марсианских куполов, чуть более насыщенная кислородом, чем на Земле. В первые месяцы после переезда это вызывало лёгкую эйфорию. Теперь он не замечал.

Кабинет Надира находился двумя уровнями выше, но он не стал вызывать лифт. Лифты – замкнутые пространства. Маленькие металлические коробки, подвешенные над бездной шахты. Иррациональный страх, которому он не мог найти объяснения в своей биографии: никаких травматических инцидентов, никаких застреваний между этажами, ничего. Просто – не мог. Сорок этажей пешком. Восемьсот ступеней. Он считал.

Лестничная клетка была пуста – в три часа ночи редко кто выбирал физические нагрузки вместо сна. Надир поднимался медленно, позволяя телу двигаться на автопилоте, а сознанию – блуждать.

Тринадцать миллиардов.

Цифра, слишком большая для восприятия. Население Земли – девять миллиардов. Он пытался представить: полторы Земли. Все люди, которых он знал, – и ещё столько же. И ещё половина сверху. Лица, имена, истории, страхи, надежды, любови, обиды, сны. Исчезнувшие за семь секунд.

Он остановился на площадке двенадцатого уровня, чтобы отдышаться. Возраст брал своё: в тридцать он взлетал на сороковой этаж, не сбивая дыхания. В пятьдесят восемь – приходилось делать паузы. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках. Обычная физиология. Понятная. Измеримая.

«Измеримое можно контролировать», – говорил его отец. Рафик Хассан, физик-теоретик из Каира, человек, для которого весь мир был системой уравнений, ожидающих решения. «Неизмеримое – либо иллюзия, либо ещё не открытая переменная». Надир вырос с этой максимой, впитал её с молоком матери – хотя мать как раз придерживалась противоположных взглядов. Фатима Хассан верила в то, что не все вещи предназначены для понимания. Некоторые – только для принятия.

Они развелись, когда Надиру было четырнадцать. Не смогли понять друг друга. Или поняли слишком хорошо.

Он возобновил подъём, отталкивая мысли о родителях туда, где они обычно лежали – в закрытый отсек памяти, открывать который было незачем. Двадцатый уровень. Двадцать пятый. Тридцатый. Ноги двигались механически, руки скользили по перилам. Тридцать пять. Сорок.

Кабинет встретил его темнотой и мерцанием ждущих сообщений на рабочем терминале. Двести сорок три непрочитанных. Надир проигнорировал их, сел в кресло и уставился на стену.

На стене висела единственная фотография – не голограмма, не проекция, а настоящий отпечаток на фотобумаге, раритет из прошлого века. Снимок из архива SETI, датированный 2067 годом: группа учёных у панели управления радиотелескопа «Аресибо-2». Молодые, полные надежды лица. Первое поколение «искателей» – людей, веривших, что контакт с внеземным разумом изменит человечество к лучшему.

Восемьдесят лет назад. Восемьдесят лет криков в пустоту.

Надир закрыл глаза. За веками снова возникла картина – вытягивающаяся планета, скручивающаяся звезда, чёрная дыра небытия на месте того, что секунду назад было домом для тринадцати миллиардов сознаний. Он не мог перестать это видеть. Не мог перестать считать.

Секунда первая: 0%. Секунда вторая: 0,4%. Секунда третья: 1,1%. Секунда четвёртая: 2,3%. Секунда пятая: 5,7%. Секунда шестая: 8,2%. Секунда семь: 9,8% – и тишина.

Кривая. Экспонента. Формула.

Чжан Вэй потратил четырнадцать месяцев на поиск уравнения, описывающего эту кривую. Нашёл – и не смог объяснить, что оно означает. «Это как если бы гравитационная постоянная вдруг стала переменной», – сказал он на том памятном заседании. – «Или как если бы информация имела массу. Или…» Он замолчал тогда, подбирая слова. «Или как если бы само понятие "существования" оказалось условным».

Надир помнил, как повисла тишина в зале. Сорок семь человек – лучшие умы человечества в области астрофизики, космологии, теоретической физики – и ни один не знал, что сказать. Потому что если Чжан Вэй прав, то…

Он открыл глаза.

На терминале мигало двести сорок четыре сообщения. Кто-то добавил ещё одно, пока он размышлял. Надир потянулся к панели, вызвал список – и замер.

Верхнее сообщение было от Майи. Жена не писала ему третий день, после того спора – очередного, похожего на все предыдущие, – и вот теперь: «Нам нужно поговорить. Не о работе. О нас».

Он смотрел на эти десять слов и чувствовал странную отстранённость. Как будто сообщение предназначалось кому-то другому. Как будто «мы» и «нас» относились к людям, которых он знал когда-то давно, в другой жизни, до того как семнадцать телескопов зафиксировали смерть цивилизации за семь секунд.

Тридцать лет брака. Тридцать лет попыток понять друг друга. Иногда ему казалось, что они приближались – в те редкие моменты, когда разговор вдруг становился настоящим, когда слова теряли свою защитную функцию и превращались в мосты. Но потом что-то ломалось. Всегда что-то ломалось.

Резонанс, подумал он. Маленький, бытовой резонанс. Две частоты, которые никогда не могут синхронизироваться – или боятся синхронизации.

Он закрыл сообщение, не ответив. Потом – обязательно. Сейчас у него не было слов.

На втором месте в списке – отчёт от Кармен Охеды, оператора ночной смены. «Аномалия в секторе 7-Каппа. Нужна ваша консультация». Надир открыл вложение: спектрограммы, временны́е ряды, статистический анализ. Рутина. Сотни таких отчётов приходили каждую неделю – необъяснимые всплески, странные паттерны, шум, похожий на сигнал. В девяноста девяти случаях из ста оказывалось либо помехой, либо артефактом обработки. Оставшийся процент попадал в категорию «требует дальнейшего изучения» – и там, как правило, умирал от недостатка данных.

Но Кармен отметила сообщение красным флажком. Она никогда не отмечала красным без причины.

Надир открыл спектрограмму и нахмурился. Источник сигнала – архивная запись из сектора 7-Каппа, датированная 2133 годом. Четырнадцать лет назад. Система KX-7.

Та самая.

Сердце дрогнуло – один удар, пропущенный или лишний, он не понял. Пальцы на сенсорной панели чуть дрожали, когда он масштабировал изображение.

KX-7 начала вещать за три года до коллапса. Они знали это – знали давно. Четырнадцать лет радиомолчания, потом внезапный всплеск активности. Хаотичный. Некогерентный. Тогда его списали на естественные процессы в магнитосфере. Теперь, после того как стало известно, чем всё закончилось…

Кармен выделила один сегмент записи. Там, среди белого шума, прослеживалась структура. Повторяющаяся. Модулированная. Не похожая ни на что естественное.

Надир почувствовал, как волоски на затылке встают дыбом. Физиологическая реакция на неизвестное – атавизм из времён, когда предки боялись хищников в высокой траве. Он никогда не думал, что сможет так реагировать на набор данных.

Но это были не просто данные.

Это было сообщение. Последнее сообщение цивилизации, которая знала, что умирает.

Он должен был спуститься в центр обработки, вызвать команду, начать полноценный анализ. Протокол требовал именно этого. Вместо этого он сидел неподвижно и смотрел на экран, где мигала красная точка – метка Кармен – рядом с фрагментом записи, который она озаглавила просто: «Похоже на попытку коммуникации».

Попытка коммуникации.

За три года до того, как 9,8% превратились в абсолютную пустоту.

Надир откинулся в кресле, глядя в потолок. Марсианская ночь за окнами купола – чёрная, безлунная, усыпанная немигающими звёздами. Где-то там, в четырёхстах световых годах, находилось место, которое раньше было системой KX-7. Пустота. Шрам во вселенной. И голос, который пытался что-то сказать перед смертью.

Тринадцать миллиардов существ. Семь секунд.

Что вы хотели нам передать?

Он снова закрыл глаза. За веками – та же картина. Всегда та же картина. Планета, вытягивающаяся в струну света. Звезда, сминающаяся в невозможную спираль. Индикатор, мигающий красным.

9,8%.

Порог. Граница. Точка невозврата.

Что происходит за ней?

Надир не верил в Бога – отец вытравил религию из его сознания так же тщательно, как учил дифференциальному исчислению. Не верил в судьбу – мать пыталась привить эту веру, но он сопротивлялся с упрямством, которое позже будут называть «принципиальностью». Не верил в предназначение – случайные мутации, естественный отбор, четыре миллиарда лет эволюции. Никакой цели. Никакого плана.

Но сейчас, глядя на мигающую точку чужого отчаяния, он чувствовал что-то похожее на то, чего никогда не чувствовал прежде. Что-то, для чего не было научного термина.

Страх? Нет. Страх – это реакция на конкретную угрозу. То, что он испытывал, было глубже.

Отчаяние? Ближе. Но отчаяние предполагает надежду, которая рухнула. Он не был уверен, что когда-либо надеялся на что-то определённое.

Признание.

Вот оно. Слово выплыло откуда-то из подсознания – неожиданное, точное. Он признавал. Признавал, что есть вещи, которые не может контролировать. Признавал, что измерение не всегда ведёт к пониманию. Признавал, что четырнадцать лет молчания могли оказаться не ответом – просто паузой перед вопросом, который никто не хотел слышать.

Признавал, что его отец ошибался. Неизмеримое – не иллюзия. Иногда оно просто смотрит на тебя из черноты экрана и ждёт.

Терминал снова мигнул – двести сорок пять сообщений. Ещё одно от Майи. «Я знаю, что ты видел это сообщение. Ответь. Пожалуйста».

Надир смотрел на слово «пожалуйста» – такое обыденное, такое человеческое – и думал о том, как цивилизация KX-7 провела свои последние три года. Знали ли они, что умирают? Пытались ли понять – что именно их убивает? Были ли среди них те, кто, как он сейчас, сидел в темноте и смотрел на данные, отказывающиеся складываться в осмысленную картину?

Были ли среди них те, чьи партнёры писали им: «Нам нужно поговорить»?

Он потянулся к терминалу. Пальцы замерли над клавиатурой. Что сказать? «Извини, я занят – изучаю гибель целой планеты»? «Потом – сейчас не могу»? «Я не знаю, как разговаривать о нас, когда "мы" – всё человечество – возможно, уже занесены в чей-то список исчезающих видов»?

Он написал: «Вернусь утром. Поговорим».

Семь слов. Технически – ответ. Практически – очередная стена между ними. Он знал это. Она знала это. Они оба делали вид, что не знают – ритуал, доведённый до автоматизма за тридцать лет брака.

Надир встал, прошёлся по кабинету. Пять шагов от стола до окна. Пять шагов обратно. Маленькое пространство, но не замкнутое – стеклянная стена открывала вид на марсианскую пустыню, подсвеченную огнями купола. Красно-бурая равнина, уходящая к горизонту. Холмы на западе – край ударного кратера Гейла, где сто лет назад ползал первый марсоход «Кьюриосити». Теперь там стоял мемориал. Памятник эпохе, когда люди ещё не знали о Резонансе.

Резонанс.

Слово, которое Чжан Вэй придумал полгода назад – и которое уже успело стать проклятием. Не потому что оно неточное. Потому что слишком точное. Потому что описывает именно то, что происходит, когда индикатор переваливает за десять процентов.

Резонанс – это когда две частоты совпадают. Когда колебания усиливают друг друга вместо того, чтобы гасить. Когда мост начинает раскачиваться всё сильнее, пока не рушится. Когда бокал разбивается от правильно подобранной ноты.

Когда целая цивилизация исчезает за семь секунд.

Надир прижался лбом к стеклу. Холод успокаивал – якорь в реальности, напоминание о физическом теле, о том, что он всё ещё существует, всё ещё состоит из атомов, занимает определённое пространство. Где-то внизу, под куполом, спали два миллиона человек. Марсианская колония. Люди, которые верили, что расселение по Солнечной системе – страховка от вымирания. Не все яйца в одной корзине. Логика выживания вида.

Логика, которая ничего не значила, если коллапс мог достать тебя где угодно.

KX-7 была не единственной. Надир видел данные – восемьсот сорок семь «пустот» за двести лет наблюдений. Восемьсот сорок семь звёздных систем, превратившихся в ничто. Не все – цивилизации. Большинство, вероятно, – необитаемые миры, попавшие под чужой резонанс. Случайные жертвы. Побочный ущерб.

Но некоторые – точно цивилизации. KX-7 была не единственной. Просто – ближайшей. Просто – той, чьи последние вопли они успели записать.

Надир развернулся, пошёл обратно к терминалу. Красная точка всё ещё мигала – отчёт Кармен ждал реакции. Он откроет его утром, с командой. Сейчас – сейчас ему нужно было другое.

Он вызвал архив личных записей. Пароль – дата рождения Амира, их сына. Шестнадцать лет назад. Единственная дата, которую Надир помнил без календаря.

Папка открылась, показывая список файлов. Дневники – не для публикации, не для истории. Для себя. Для моментов, когда мысли не помещались в голове и требовали выхода. Последняя запись – три недели назад. После первого просмотра реконструкции KX-7.

Он открыл новый файл. Курсор мигал на белом экране – приглашение, которое он не знал, как принять.

«Тринадцатый раз», – написал он наконец. – «Ошибки нет».

Три слова. Достаточно, чтобы зафиксировать момент. Недостаточно, чтобы объяснить, что он чувствует.

«Что убило их?» – добавил он. – «Не "как". "Как" – это физика, это данные, это кривая резонанса от нуля до девяти целых восемь десятых процента за семь секунд. "Как" мы понимаем – хотя бы на уровне описания, если не механизма. Но "что"? Что запустило процесс? Что выбрало именно эту систему, именно этот момент? Случайность? Закономерность? Или…»

Он оборвал запись, не закончив мысль. «Или» было слишком большим для слов. «Или» предполагало намерение. Волю. Сознание, стоящее за процессом.

Нет, поправил он себя. Не думай об этом. Не позволяй разуму сваливаться в мистику.

Но разум не слушался. Разум рисовал картины, которых не было в данных. Разум спрашивал: если резонанс – это столкновение двух частот, то что было второй частотой? Кто – или что – «отвечал» цивилизации KX-7 в те последние три года?

Кто слушал их крики?

Надир закрыл дневник. Закрыл терминал. Закрыл глаза.

За веками – чёрный круг на фоне звёзд. Пустота. Шрам. Дверь?

Он не знал. Впервые за всю карьеру учёного – он не знал, как искать ответ. Все привычные инструменты казались бессильными перед вопросом, который сам по себе был невозможен.

Что убило целую цивилизацию за семь секунд?

И – следующий вопрос, тот, который он не позволял себе формулировать вслух, но который уже жил где-то в глубине сознания, отравляя каждую мысль:

Сможем ли мы, когда придёт наш черёд, хотя бы крикнуть?

За окном марсианское небо начало бледнеть – первые признаки рассвета, тусклого и пыльного, непохожего на земные восходы. Новый день. Ещё один день из тех, что осталось человечеству.

Сколько их?

Надир не знал. Никто не знал.

Он только знал, что в архивах проекта «Эхо» – 4271 источник сигналов. 4271 голос, который когда-то кричал в космос, как кричали люди последние восемьдесят лет.

Ни один не отвечает.

Ни один – кроме KX-7. Которая три года пыталась что-то сказать.

И потом замолчала навсегда.

Часть первая: Молчание

Глава 1: 4271

Утро началось с цифр.

Надир смотрел на экран, где бежали строки автоматического отчёта – ежедневная сводка проекта «Эхо», сгенерированная в 06:00 по марсианскому времени. Количество активных телескопов: 2 341 из 2 347. Шесть на профилактике, один – станция «Ганимед-7» – с неполадками в системе охлаждения. Объём обработанных данных за сутки: 847 петабайт. Количество зарегистрированных аномалий: 12 304. Количество аномалий, прошедших первичный фильтр: 89. Количество аномалий, рекомендованных к ручному анализу: 7.

И главная цифра, та, что стояла в верхнем правом углу экрана, неизменная уже одиннадцать лет: 4 271.

Четыре тысячи двести семьдесят один источник сигналов, зафиксированных в радиусе пятисот световых лет от Солнца. Несомненно искусственных. Несомненно разумных. Ни один не отвечает.

Надир допил остывший кофе – синтетический, марсианский, с привкусом металла, к которому он так и не привык за пятнадцать лет – и закрыл отчёт. За окном кабинета купол «Надежда» просыпался: по коридорам текли сотрудники утренней смены, гудели лифты, мигали индикаторы на панелях контроля атмосферы. Обычное утро. Обычный день. Четыре тысячи двести семьдесят одна молчащая цивилизация, и люди всё равно идут на работу, пьют кофе, обсуждают вчерашний матч или новую серию какого-то сериала.

Он не осуждал их. Он завидовал.

Терминал мигнул напоминанием: «Совещание координационного совета. 09:00. Конференц-зал А».

Надир посмотрел на часы. 08:47. Тринадцать минут, чтобы спуститься на восемь этажей. Пешком – двенадцать минут в его темпе. Он встал, привычно проигнорировал панель вызова лифта и толкнул дверь на лестницу.

Восемь этажей вниз. Сто шестьдесят ступеней. Он считал их каждый раз – не потому что боялся сбиться, а потому что счёт успокаивал. Создавал иллюзию контроля. Одна, две, три. Поворот. Четыре, пять, шесть. Ещё поворот. На площадке шестого этажа он столкнулся с Чжан Вэем – тот поднимался навстречу, погружённый в планшет, и едва не врезался в Надира.

– Прошу прощения. – Чжан Вэй поднял глаза, моргнул. – А, это вы. Доброе утро.

– Доброе. Совещание через…

– Одиннадцать минут, я знаю. Я опоздаю.

– Вы всегда опаздываете.

Чжан Вэй кивнул, принимая это как констатацию факта, а не упрёк.

– Я нашёл кое-что в уравнениях. – Он потёр переносицу под очками – архаичный аксессуар, который он носил из принципа, хотя коррекция зрения давно стала рутинной процедурой. – Не уверен, что это важно. Но если я прав… – Он замолчал, подбирая слова.

– Если вы правы?

– Если я прав, то кривая резонанса не экспоненциальная. Она… – Пауза. – Сигмоидная. С плато.

Надир остановился на ступеньке, повернулся к физику.

– Плато?

– Теоретически. Между девятью и десятью процентами должна быть зона стабилизации. Кратковременная. Может быть, несколько секунд. Но она есть.

– Вы хотите сказать, что коллапс можно остановить?

Чжан Вэй покачал головой.

– Я хочу сказать, что между «почти» и «уже» есть окно. Маленькое. Но оно есть. – Он снова уткнулся в планшет. – Мне нужно проверить на исторических данных. KX-7… там должны быть микроструктуры в последних кадрах. Если я прав.