Чайная на Перекрёстке Слов

Глава 5: Призрак с хорошей памятью и плохим характером

Расследование зашло в тупик, который был бы смешон, если бы не был так смертельно опасен. Он напоминал детектив, написанный писателем, который забыл ввести злодея в первых главах, а теперь отчаянно пытался нагнать сюжет, подкидывая сыщикам абсурдные, но бессмысленные улики. У них был почерк преступника – изящный, педантичный, бездушно-литературный. Была философия – высокомерная, тоталитарная в своём стремлении к безупречному порядку. Но не было имени. Не было лица. Было лишь нарастающее, гнетущее ощущение, что они гоняются за тенью, отбрасываемой красной редакторской ручкой по всему городу, за скрипом невидимого пера, вычёркивающего реальность.

– Нам нужен прорыв, – заявил Кайл на следующее утро, расхаживая по своему кабинету в ОМП короткими, отмеренными шагами, как тигр в клетке из линеек и циркулей. Кабинет был воплощением его разума: до смешного, почти болезненно упорядочен. Стопки бумаг, папки, отчёты лежали так ровно, что, казалось, их выравнивали по лазерному уровню и периодически взвешивали, чтобы убедиться в равномерности распределения чернил. На стене висела увеличенная, пугающе детализированная копия той самой схемы-узора из зелёных линий, и Кайл то и дело бросал на неё взгляд, будто ожидая, что она сама дорисует недостающий фрагмент – лицо в центре паутины.

– Мы топчемся на месте, как пожарные, тушащие уже разгоревшиеся костры. Нам нужен доступ к корню. К закрытым архивам. К делам об экспериментальной, еретической и запрещённой магии за последние… сто лет, не меньше. Особенно всё, что связано со знаковыми системами, языкознанием и манипуляцией повествованиями.

Элли, сидевшая в единственном слегка потрёпанном, но удивительно удобном кресле для посетителей (единственный намёк на человечность в этой комнате), осторожно пристроила свою фарфоровую чашку с «Чаем для ясности мыслей и успокоения нервов» на единственный свободный от бумаг угол стола. Она старалась не нарушить невидимые, но ощутимые, как натянутые струны, геометрические линии порядка, исходившие от каждого предмета.

– Это вотчина Сайруса, – вздохнула она, вдыхая аромат мяты и мелиссы. После вчерашнего дня этот запах был как глоток воздуха после удушья.

– А он после кражи в библиотеке стал ещё более… ну, призрачным, если это можно сказать. Он не просто ворчит на живых за их неаккуратность. Он скорбит. Как будто осквернили алтарь его веры. Его веры в Каталог, в Индекс, в Вечный Порядок Полок.

– Значит, нам понадобится не просто протокол и служебное положение, – решительно сказал Кайл, останавливаясь и глядя на неё. В его усталых глазах мелькнула искра холодного, аналитического расчёта. – Нам понадобится дипломатия высшего уровня. И… приманка. Что-то, что сможет пробиться сквозь его вечную, легитимную обиду на живых и их хроническую неаккуратность. Что-то, что говорит на языке его утраченных страстей.

Приманкой, разумеется, оказался не просто кекс, а маленькое, изысканное произведение кулинарного и алхимического искусства. Свежеиспечённый лимонный кекс с цедрой, миндальной стружкой, ванилью из дальних тропиков и глазурью из засахаренных лепестков фиалки, который Элли принесла из свой чайной в изящной, расписной жестяной коробочке с изображением спящих единорогов. Аромат цитруса, тёплого масла и тонких специй был, возможно, единственной вещью во всех мирах, способной выманить Сайруса Тень-под-Канделябром из его любимого, самого пыльного, запутанного и, следовательно, самого надёжного угла в подземном архиве ОМП.

Подземный архив был другим миром. Миром вечного полумрака, прохлады, пахнущей старым пергаментом, пылью и тайной. Стеллажи уходили в темноту, теряясь в ней, как деревья в туманном лесу. Здесь царила своя, особая тишина – не мёртвая, как в библиотеке, а насыщенная. Тишина, в которой слышался шелест тысячи невидимых страниц, вздохи забытых дел, сдержанное бормотание запечатанных приговоров.

Они нашли Сайруса парящим под самым сводчатым потолком зала, где хранились дела о «Магических катаклизмах и несанкционированных вмешательствах». Он не просто парил – он скорбно парил, медленно, с дотошностью метрдотеля, пересчитывая трещины в древней, осыпающейся штукатурке, и при каждом новом обнаружении издавал тихий, шелестящий, полный трагизма вздох.

– О, это вы, – прошелестел он, не опускаясь. Голос его звучал, как ветер в дымоходе заброшенной библиотеки, полный упрёка и вечной печали. – Пришли поглумиться над руинами моего царства? Насладиться тем, как хаос, которому вы так и не смогли противостоять, проник в самое сердце порядка? В мой порядок? В святая святых систематизации?

– Мы принесли вам воздаяние за понесённые утраты и дань уважения вашему незыблемому порядку, Сайрус, – мягко, но чётко, как зачитывая дипломатическую ноту, сказала Элли, ставя жестяную коробочку на единственный свободный от папок и свитков дубовый подиум, служивший столом. Она щёлкнула застёжкой, и аромат – взрывной, жизнеутверждающий, абсолютно неуместный в этом царстве пыли и прошлого – мгновенно наполнил холодный, спёртый воздух архива.

Призрак замер в воздухе. Его полупрозрачные, изящные ноздри трепетно дрогнули. Он медленно, с неоспоримым достоинством, но уже не скрывая жгучего, почти физического интереса, спикировал вниз и завис над коробочкой, как колибри над невиданным цветком.

– Лимонный… с цукатами цедры, миндальной крошкой и… фиалковой глазурью, – выдохнул он с благоговением, которого не было даже при виде идеально составленного, перекрёстно проиндексированного каталога. – Мой… мой любимый. При жизни я отдал бы за кусочек такого… ну, может, не всю душу, но точно продвинул бы в карьере того, кто его испёк, на три чина разом. Впрочем, душу я и так отдал, но за скучную, вечную должность главного архивариуса, так что, оглядываясь назад, сделка была, признаю, так себе.

– Сайрус, – начал Кайл, переходя к делу с тактичностью сапёра, пока призрак был в состоянии эфирной эйфории. – Нам нужна информация. Из самых глубоких, самых тёмных ящиков. Текстовая магия. Смысловые манипуляции повествовательными потоками. Кто в Аркадии, за всю её долгую и странную историю, серьёзно, фундаментально, одержимо занимался подобными… изысканиями?

Призрак оторвался от коробочки, и его прозрачное лицо приобрело строгое, начальственное, слегка обиженное выражение. Он поправил несуществующее пенсне.

– Запретная тема, инспектор Ренард. Не просто опасная или аморальная. Кощунственная. И, что хуже всего, неаккуратная! Вы представляете, что будет, если каждый дилетант, каждый графоман возьмётся редактировать ткань реальности? Пропущенные запятые могут вызвать смещение тектонических плит! Опечатки? О, не дай вам бог столкнуться с опечаткой в заклятии пространства-времени! Однажды один самонадеянный недоучка хотел написать в мирном договоре между двумя королевствами «вечный мир», но из-за дрожи в руках вышло «вечный пир». Война, длившаяся десять лет и унёсшая тысячи жизней, закончилась всеобщей трёхдневной попойкой, братанием армий вокруг гигантских котлов с жарким и таким похмельем у всего континента, что историки предпочли единогласно вычеркнуть тот год из летописей, сославшись на «массовую атмосферную аномалию и временную потерю здравомыслия».

– Нам нужно имя, Сайрус, – настойчиво, но без раздражения, как повторяющий пароль, повторил Кайл. – Самый яркий, самый одержимый, самый опасный. Тот, кто мог бы не ограничиться просто теорией, а дойти до практики. До… стирания целых глав из книги реальности.

Сайрус задумался, и воздух вокруг него похолодел ещё на несколько градусов, заставив Элли поёжиться. Казалось, даже пыль в луче света от их фонарика замерла.

– Был… был один, – прошелестел он наконец, неохотно, покопавшись в своей эфирной, идеально систематизированной, как картотека, памяти. – Давно. Ещё до того, как я… ну, вы знаете. Магистр Аларик Векс. Молодой, блестящий, невыносимо острый ум. Гений знаковых систем и языковой магии, каких рождается один, от силы два, на столетие. Но с головой… с головой у него было не в порядке. Он был одержим идеей, что весь наш мир – это книга. Но книга, написанная небрежным, бездарным, сентиментальным, истеричным автором. Полная стилистических ляпов, логических ошибок, скучных повторяющихся персонажей и бессмысленных, затянутых сюжетных линий. Он открыто, на лекциях, заявлял, что хочет стать… редактором. Верховным редактором. Взять красную, исправляющую ручку и приняться за работу. «Вычистить шлак», как он выражался.

– Что с ним стало? – спросила Элли, обхватив себя за плечи. От одного этого описания стало сыро и зябко.

– Его изгнали. Лет двадцать, нет, двадцать пять назад. Его эксперименты перестали быть безобидной теорией. Он пытался «отредактировать» характер своего соседа – старого, вредного скряги. Добавил в его «повествование», как он выражался, «вдохновляющую главу о щедрости и духовном просветлении». – Сайрус содрогнулся всем своим эфирным существом. – В итоге сосед в одно утро раздал всё своё имущество, включая фамильный особняк, коллекцию редких марок и свою любимую, чистокровную борзую, первому встречному, после чего в одном исподнем и с блаженной улыбкой ушёл в монастырь сажать капусту и цитировать философов. Сам же Аларик… он просто исчез. Растворился. Не как беглец, скрывающийся от правосудия, а как… опечатка, которую замазали корректором и о которой все тут же забыли. Дело замяли. Сочли несчастным случаем. Но я помню. Я всё помню.

Внезапно, без всякой команды, в архиве что-то изменилось. Стало ощутимо холоднее, тише. Бумаги на ближайших столах зашелестели, как встревоженные птицы, поднялись в воздух и начали складываться сами собой в причудливые, геометрически безупречные фигуры – пирамиды, кубы, идеальные вееры. Одна из толстых, потрёпанных папок с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ХРАНИТЬ ВЕЧНО» взлетела с верхней полки, проделала в воздухе изящную, почти балетную петлю и шлёпнулась на подиум прямо перед Кайлом с мягким, значительным стуком.

– Что это? – спросил он, осторожно протягивая руку.

– О, это моя новая, экспериментальная система архивации и оперативного поиска! – с внезапной, почти детской гордостью воскликнул Сайрус, и его прозрачное лицо просияло. – Бумажная аэропочта! Я её настроил и откалибровал, пока вы все в панике бегали по городу, туша говорящие фонтаны и уговаривая хлеб замолчать. Аэропочта реагирует на ключевые смысловые запросы, резонансы имён и концепций в текстах. Гораздо эффективнее старой картотеки! Хотя, признаю, что менее… тактильно приятная. И пылит больше.

Папка сама, со скрипом, раскрылась. Внутри, на самом верху, лежало тонкое, пожелтевшее от времени личное дело. С выцветшей, чуть размытой фотографии на них смотрел молодой человек лет двадцати пяти. У него было острое, аскетичное, лишённое всякой мягкости лицо, высокий лоб и пронзительные, светлые глаза. Но не красота поражала. Поражал взгляд. Горящий, фанатичный, неотрывный. В нём читалась не уверенность, а убеждённость. Убеждённость фанатика, который только что обнаружил вопиющую, чудовищную грамматическую ошибку в самом законе мироздания и уже занёс над ней свою исправляющую, карающую руку. Под фото было выведено чёрными, уже поблёкшими чернилами: АЛАРИК ВЕКС. ДОСЬЕ № 777-Д. СТАТУС: ИЗГНАН. УГРОЗА: КРИТИЧЕСКАЯ.

Пока Кайл, надев белые перчатки из тончайшей кожи, с ледяной концентрацией изучал сухие отчёты, заключения, протоколы допросов, Элли осторожно взяла несколько приложенных листов – это были конспекты лекций самого Аларика, его черновые заметки, выписки из древних фолиантов. И её кровь похолодела, застыв в жилах.

Поля этих страниц были исчерканы. Но это не были яростные, импульсивные помарки. Это был холодный, методичный, безжалостный разбор бездарного, с его точки зрения, текста. Чернила – ядовито-красные, как кровь, – не рвали бумагу, не ставили клякс. Они лежали ровными, отточенными строчками, как строчки бухгалтерского отчёта.

На поэтичном, цветистом описании весеннего фестиваля цветов в летописи: «Банальный троп «природное возрождение». Используется в 87.3% городских летописей за последние 200 лет. Клише. Сократить до: «Были цветы. Прошёл фестиваль.» Эмоциональная избыточность – шум. Удалить».

На старой гравюре, изображающей толпу танцующих на площади горожан: «Массовка. Избыточная, нефункциональная детализация лиц, одежды. Заменить на схематичное, универсальное обозначение: [ГРУППА ЛЮДЕЙ, ВЕСЕЛЬЕ (СТАНДАРТ)]. Сэкономить чернила, повысить читаемость».

Под возвышенным, многословным описанием заката над рекой в дневнике путешественника: «Пафос. Нарушает внутренний ритм повествования, не несёт полезной информации. Исправить: «Солнце скрылось за линией горизонта. Наступил ночной временной промежуток.» Логично. Экономно. Исчерпывающе. Без шума».

Хуже всего была не ярость, не ненависть. Хуже всего было полное, леденящее, абсолютное безразличие. Это был не акт разрушения от злобы. Это был акт чистки. Стерилизации. Словно кто-то просматривал яркую, пёструю, шумную книгу мира и вычёркивал из неё всё лишнее, всё живое, всё уникальное, всё, что делало её книгой, оставляя лишь сухой, логичный, безжизненный каркас технического мануала.

Элли с трудом оторвалась от листов. Бумага была холодной, как лёд, и этот холод проникал в кости, в самое сердце. Она вдруг с болезненной ясностью представила, как такие же красные строки могли бы появиться на полях её жизни. «Чайная «У Сонного Единорога»: избыточный уют, нефункциональные диалоги с посудой и посетителями. Заменить на автомат по выдаче стандартизированных стимуляторов (кофеин, теин)».

– Спасибо, Сайрус, – сказала она, и её голос прозвучал приглушённо, будто из-за толстого стекла. – Вы нам очень помогли. Больше, чем можете представить.

– Кекс! – немедленно, без тени смущения, напомнил призрак, указывая эфирным, слегка дрожащим от нетерпения пальцем на коробочку. – Дипломатия, как я понимаю, предполагает взаимность и соблюдение договорённостей. Аромат уже начал рассеиваться в эфире, это непозволительная расточительность!

Кайл кивнул, не отрываясь от последней страницы дела, где была пометка о последнем известном месте жительства. Элли оставила угощение на подиуме. Сайрус тут же устроился над ним, закрыв глаза, вдыхая «эмоциональную и мнемоническую эссенцию» вкуса былой жизни. Его прозрачная, бледная фигура на мгновение стала чуть ярче, чуть плотнее, в ней промелькнул отсвет давно утраченного тепла.

Они вышли из ледяного полумрака архива на тускло освещённые коридоры ОМП. Кайл задумчиво листал дело, его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала интеллектуальная буря.

– Всё сходится. Теоретик текстовой магии высочайшего уровня. Одержимость, граничащая с гениальностью и безумием одновременно. Изгнан, но не нейтрализован. – Он остановился, ткнул пальцем в строку. – Последний известный адрес… заброшенная типография «Слово и Сталь» в промзоне у реки. Там, центр нашей зелёной паутины. Но где он скрывался все эти годы? И что заставило его выйти из тени сейчас?

– Он не улучшает мир, Кайл, – тихо сказала Элли, потирая замёрзшие, онемевшие пальцы. Она всё ещё чувствовала холод тех красных чернил. – Он его инвентаризирует. Составляет каталог. А потом списывает в утиль всё, что не соответствует его внутреннему, безупречному стандарту. Всё, что шумит, пахнет, чувствует. Всё, что живёт.

Кайл кивнул, его взгляд стал тяжёлым. – Тогда нам нужно туда. В его «редакцию». И нужно это сделать до того, как он закончит свою «инвентаризацию» и перейдёт к фазе «массового списания».

Они договорились встретиться на закате для разработки плана. Элли направилась обратно в чайную. Ей нужна была тишина, знакомый запах, мурлыканье Сэра Мурчаля. Ей нужно было убежище, чтобы переварить ужас, который теперь обрёл имя и лицо.

Чайная «У Сонного Единорога» встретила её своим обычным, тёплым, обволакивающим молчанием. Сэр Мурчаль, развалясь на стойке, лениво приоткрыл один глаз и издал вопросительное «Мрраа?», на что Элли автоматически почесала ему за ухом. Она сняла фартук, повесила его на крючок, и её взгляд упал на стойку рядом с кассой.

Там, рядом с банкой «Лунной Колыбельной», аккуратно, под прямым углом к краю стола, лежал знакомый, слегка помятый листок из её блокнота для рецептов. На нём был её собственный, округлый, уютный почерк: «Сердечный Сбор: ромашка для покоя, мята для лёгкости, щепотка тепла (брать из солнечного утра или из доброй улыбки)…»

Но кто-то исправил его.

Аккуратными, безжалостными, красными чернилами.

Сердечный Сбор:

Ромашка аптечная (Matricaria chamomilla) – 5г. Седативный эффект подтверждён.

Мята перечная (Mentha piperita) – 3г. Спазмолитик, лёгкий стимулятор.

Ингредиент «тепло» – субъективная, нефункциональная категория. УДАЛИТЬ. Не имеет химической формулы или измеримых параметров.

Добавить: Валериана лекарственная (Valeriana officinalis) – 2г. для предсказуемого, стандартизированного седативного эффекта.

Расчётная эффективность (по шкале Гримволда): +12%.

РЕЦЕПТ ОДОБРЕН К ПРИМЕНЕНИЮ. ВЕРСИЯ 1.0.

Внизу, вместо подписи, стоял тот самый угловатый, бездушный водяной знак. Печать редактора.

Воздух вырвался из лёгких Элли. Она не дышала. Мир вокруг сузился до этого листка, до этих красных, ядовитых строк. Он не просто воровал древние книги из библиотек. Не просто мучил фонтаны и портил хлеб. Он вошёл сюда. В её дом. В её святая святых. Он дотронулся до самого сокровенного – до её рецепта, рождённого не из расчёта, а из чувства, из памяти о бабушкиных руках, из желания дарить покой. Он отредактировал его. Вычеркнул душу и поставил свою печать «одобрено».

Медленно, очень медленно, Элли взяла листок. Бумага была холодной. Холодной, как красные чернила в архиве, как взгляд с той фотографии. И тогда в ней что-то перевернулось. Холодный, чистый, острый, как лезвие, гнев наполнил её. Не страх, не отчаяние. Ярость. Тихая, глубокая, несгибаемая ярость хранительницы очага, в который плюнули.

Она медленно, с невероятной силой, скомкала листок в ладони. Хруст бумаги был громким, как выстрел, в тишине чайной.

Мир трещал по швам, где-то там, в промзоне, безумец с красной ручкой составлял каталог для апокалипсиса. Но глядя на скомканный, испорченный клочок бумаги в своей руке, Элли Веспер поняла окончательно и бесповоротно.

Это перестало быть просто работой. Перестало быть долгом или сочувствием к городу.

Это стало личным.

И, возможно, именно это – её личная, тихая, кипящая ярость за свой нарушенный уют, её упрямое желание сохранить «щепотку тепла» в рецепте, её умение услышать обиду даже самого маленького домового – и было тем самым оружием, которого не было в арсенале холодного, бездушного редактора. Тем самым «лишним», «нефункциональным», «шумным» ингредиентом, который он так отчаянно стремился вычеркнуть из всех текстов мира.

И она была полна решимости доказать ему, что именно этот ингредиент – и есть самое главное.

Глава 6: Почта из ниоткуда и дар слушать

Вечер, наступивший после долгого, изматывающего дня, наполненного бастующими домовыми и поэтичными домохозяйками, обещал наконец-то тишину. Не ту, леденящую, что оставил после себя Векс, а свою, родную – ту, что наполнена тихим потрескиванием поленьев в камине, бульканьем закипающего чайника и размеренным мурлыканьем Мурчаля. Элли вернулась в свою чайную, в этот островок тепла и знакомых запахов, с чувством, будто её плечи согнулись под невидимым, липким грузом чужой тревоги и абсурда. Воздух здесь пах корицей, яблоками и покоем, и она сделала глубокий вдох, пытаясь смыть с себя остатки дня.

Кот, встретивший её у двери с видом верного, но голодного стража, издал недовольное, протяжное «Мр-мя-а-а-у?», что на его изысканном кошачьем языке означало: «Опять пахнешь чужим страхом, плохой поэзией и городской пылью. Моё свежее молоко в холодильнике не тронуто, надеюсь? И где моя вечерняя порция почёсывания за ухом?»

Она уже протянула руку, чтобы снять уютный, потёртый на локтях кардиган цвета спелой сливы, как лежащий на каминной полке «вестник» – гладкий камешек с нарисованным единорогом – вздрогнул и загудел. Но не привычным коротким, дружелюбным импульсом, а серией отрывистых, панических, судорожных вибраций, от которых зазвенели все фарфоровые чашки на полке, словно в предчувствии землетрясения. Голос Кайла, обычно сдержанный и ровный, был сжат до предела, в нём слышалось металлическое напряжение:

– Веспер. Каменный мост. Немедленно. Духи-хранители… они не просто кричат. Они растворяются. Мои приборы показывают смысловой распад на базовом уровне. Я не могу это остановить. Это… это похоже на стирание ластиком. Только ластик – размером с мост.

Сердце Элли ёкнуло, упав куда-то в живот. Каменный мост. Древний, молчаливый гигант, перекинувшийся через реку ещё во времена первых поселенцев. Его духи никогда не были агрессивны. Они были памятью места, воплощённой в тумане, тихими свидетелями веков. Если с ними что-то происходит… это значит, редактор добрался до самого фундамента.

Тишина на мосту была мертвой. Это было не отсутствие звука, а его отрицание. Воздух над древними камнями дрожал, высасывая любой шум, создавая вакуум, в котором метались, как затравленные звери, духи-хранители. Они не парили – их рвало из стороны в сторону, словно клочья бумаги в урагане. Они не издавали звуков – они издавали скрежет. Звук рвущегося пергамента, треск рассыпающихся на песок чернильных букв, шипение стираемой строки. Это был звук не паники, а тотального, необратимого распада.

Кайл уже был на месте. Он стоял на середине моста, его прямая, подтянутая фигура была резко очерчена на фоне хаотичного, бесформенного месива света и тени. В руках он держал не жезл и не сканер, а сложный, многоуровневый прибор, похожий на астролябию, скрещённую с сейсмографом. Стрелка на главном циферблате бешено вращалась, указывая сразу во все стороны, потеряв всякую ориентацию. Вокруг него мерцало слабое, голубоватое силовое поле – стандартный протокол сдерживания аномалий, – но оно не сдерживало духов. Оно лишь отталкивало клубящиеся, теряющие форму клочья тумана, которые, отлетая, расползались, как дым на ветру. Лицо Кайла было бледным, как бумага, на лбу и висках выступил холодный пот. Он боролся не с атакой, а с энтропией. С распадом смысла.

– Они не кричат, – сказала Элли, подходя, и её слова утонули в гуле распада, едва слетев с губ. Она чувствовала это не ушами, а пустотой в груди, леденящим холодом в костях. – Они забывают. Забывают, кто они. Забывают, что они – здесь. Что «здесь» – это мост.

– Забывают? – Кайл почти выкрикнул, не отрывая воспалённых глаз от прибора. – Это не амнезия, Веспер! Это стирание! Активное, целенаправленное уничтожение информации! Смотри! – Он ткнул пальцем в маленький экран. Там, вместо привычных волнистых графиков и зелёных цифр, плясали хаотичные, корчащиеся символы, которые на глазах распадались на чёрточки и точки, а затем бесследно исчезали с экрана, оставляя после себя пустые, мёртвые строки. – Их сигнатура… их магическая подпись… стирается. Буква за буквой. Как будто кто-то взял корректор…

Элли закрыла глаза, отсекая накатывающий ужас. Она попыталась сделать то, что всегда делала, – «услышать» место, почувствовать его сердцебиение. Но на месте, где должна была быть глубокая, каменная, непоколебимая уверенность моста, зияла дыра. Не пустота, а активное, агрессивное отрицание. Оно не просто забирало память. Оно запрещало вспоминать. Она мысленно, с огромным усилием, протянула к этому месту своё восприятие – и почувствовала то самое, знакомое по библиотеке, сухое, леденящее прикосновение. Прикосновение пера, которое не пишет, а вычёркивает. Оно прошлось здесь, возможно, всего час назад. Легко. Без усилий. И вычеркнуло не историю моста, не его легенды. Оно вычеркнуло само определение «мост». Оставив только холодное, функциональное «конструкция». А потом начало вычёркивать и его.

Духи, будучи воплощённой, одушевлённой памятью места, чувствовали, как стирается сама бумага, на которой они написаны. Они умирали от забвения, навязанного извне.

Чая под рукой не было. Заклинаний, которые понимал Кайл, – тоже. Отчаяние нарастало, сжимая горло. Воздух уже не звенел – он густел, становился вязким, тягучим, как застывающий клей. Камни моста под ногами теряли свою шершавую, вековую фактуру, становясь гладкими, безликими, холодными, как отполированный пластик или стекло. Реальность истончалась.

И тогда Элли перестала думать. Она перестала пытаться понять или исправить. Она просто… прислушалась. Не к тому, что исчезало, а к тому, что оставалось. Глубже. Гораздо глубже. Под слоями стирания, под паникой духов, под этой леденящей, всепоглощающей пустотой… было основание. Не память, не история, не поэзия. Факт. Незыблемый, упрямый, вечный факт бытия. Тяжесть камня, принявшего форму арки. Давление воды, точившей его веками. Терпение дерева, ставшего балкой. Непреложность гравитации, удерживающей всё это вместе. Это было до слов. До текста. Это был фундамент, на котором текст мог быть написан.