Чайная на Перекрёстке Слов

– Тот, кто забрал их, ищет не знания. Он ищет дирижёрский пульт. Но не для того, чтобы слушать симфонию или дирижировать ей. А чтобы заглушить все инструменты, кроме одного. Своего. И заставить город петь одну-единственную, навязчивую, одноголосую ноту. Или… – он произнёс следующее слово с леденящей, простой чёткостью, – поставить паузу. На вечность.

Внезапно Сайрус, который всё это время дрожал в воздухе, как осиновый лист, завис на месте и издал резкий, неприятный звук, похожий на шипение лопнувшей струны или на разрываемый лист пергамента.

– Смотрите! На полу! Там… там буквы! Наоборот!

Они посмотрели вниз, туда, куда указывала его дрожащая, прозрачная рука. На тёмных, отполированных тысячами ног до блеска дубовых досках пола, где только что не было ничего, кроме отражения тусклого света, что-то проявилось. Свет и тень сами собой, против всех законов физики, складывались в слово. Оно не было написано чернилами, не было выжжено. Оно было вырезано из самого света, как трафарет, как негативное пространство. Короткое, повелительное, отчеканенное идеальным, бездушным типографским шрифтом:

ТИШИНА

И в тот же миг, в радиусе трёх шагов от этого слова, все звуки исчезли. Исчезло эхо шагов, пропало собственное дыхание, даже навязчивый гул в ушах, который всегда есть в полной тишине, – и тот испарился. Кайл открыл рот, чтобы что-то сказать – его губы сомкнулись беззвучно. Он показал пальцем на экран «Окуляра». На дисплее, где всегда был тихий, зелёный шум фоновой магии, теперь была прямая, мёртвая линия. Абсолютный ноль. Абсолютная тишина, не природная, а навязанная.

Слово продержалось несколько секунд, а затем начало не таять, не стираться, а рассасываться, втягивая в себя и этот звуковой вакуум, как губка впитывает воду. Звуки вернулись с оглушительным, болезненным щелчком, заставив всех вздрогнуть, как от хлопка рядом с ухом. Элли непроизвольно ахнула.

– Текстовый остаток, – прошептал Кайл, и в его голосе звучало нечто среднее между благоговейным ужасом и научным восхищением. – Чистый смысловой сгусток. Приказ, записанный не чернилами, а отсутствием шума. Самоцельная команда. И… – он медленно поднял глаза на Элли, и в них читалось откровение, от которого в жилах стыла кровь, – абсолютная, безоговорочная уверенность в своём праве редактировать реальность. Он не просит. Не угрожает. Он констатирует. Здесь будет тишина. Точка. Новая строка.

Элли смотрела на то место на полу, где секунду назад висело слово. Холодное, всепоглощающее безразличие, исходившее из пустоты витрины, казалось, сгустилось, кристаллизовалось в этот один-единственный, не терпящий возражений приговор. Оно не угрожало насилием. Оно выносило вердикт самому бытию звука.

– Что… что это значит? – спросила она, и её собственный голос прозвучал чужим, неуверенным, будто после долгого молчания, и она тут же возненавидела эту слабость в себе.

– Это значит, – Кайл медленно, как старик, поднялся с колен, отряхивая несуществующую пыль, и его взгляд был тяжёлым, как свинцовая печать на могиле, – что наш вор – не вор. Он – редактор. Педант с красной ручкой, для которого весь мир – черновик, полный ошибок. И он только что оставил нам рецензию. На полях реальности. «Ваше существование – шумная, бессмысленная опечатка. Исправлено. Тихо». Он хочет, чтобы мы знали. Чтобы боялись не его личности, не его силы, а самой идеи тишины, которую он несёт. Идеи окончательной, безупречной правки.

Холод в комнате не исчез с исчезновением слова. Он сгустился, стал осязаемым, как влажная, ледяная простыня, накинутая на плечи. Он въедался в кости.

Элли стояла, глядя на пустую витрину, на бархатное ложе-гроб, и понимала, что игра изменилась. Окончательно и бесповоротно. Это уже не был взбесившийся фонтан, извергающий кисель тоски. Не сентиментальный почтовый ящик, плачущий чернилами. Это было нечто, совершенно, тотально безразличное к теплу чайника, к уюту старого удобного кресла, к шёпоту трав в банках. К самой сути того, что она защищала – к живой, дышащей, иногда нелепой, смешной, грустной, но всегда настоящей истории. К истории с продолжением, с интересными персонажами и открытым финалом.

И это нечто только что бросило им вызов. Не тайно, не исподтишка. Открыто, с высокомерной, демонстративной точностью, как учитель – нерадивому ученику на полях сочинения, вынося вердикт красным: «Неверно. Переписать».

И для Элли этот вызов в тот самый миг перестал быть профессиональным, чужим, «работой инспектора Ренарда». Он стал личным. Глубоко, до дрожи личным. Он касался самого смысла её дома, её тишины – той тишины, которая никогда не была пустой. Она всегда была наполнена, насыщена голосами: мирным шёпотом трав, довольным мурлыканьем кота, дружеским скрипом знакомых половиц, мелодичным звоном фарфоровых чашек, даже ворчанием чайника на плите. Это была тишина-симфония. А этот… этот редактор хотел заменить весь этот богатый, многоголосый, живой хор одним-единственным, железным, не терпящим возражений приказом, отлитым из беззвучия:

ТИШИНА.

И она, Элли Веспер, которая больше всего на свете ценила покой и тихие вечера с книгой, вдруг с ясностью, острой и холодной как лезвие, поняла, что готова бороться. Бороться за каждый скрип, за каждый шёпот, за каждый смех в этом городе. До конца. Хотя бы для того, чтобы её кот мог мурлыкать, когда ему вздумается, а не когда это разрешено правилами нового, беззвучного мира.

Глава 4: Хлебные крошки историй и узор на карте

Слово «ТИШИНА», оставленное в библиотеке, оказалось самой циничной и зловещей ложью за всю историю Аркадии. Следующие два дня город не просто шумел – он галдел. Он трещал, пел невпопад, декламировал, философствовал и сходил с ума, словно сошёл со страниц не одной, а целой дюжины сборников причудливых, плохо отредактированных сказок, смешанных в единый, какофонический кошмар.

Первый сигнал, весёлый и абсурдный, прозвенел на рассвете в пекарне «Золотой Крендель» на улице Душистых Пряников. Обычно в это время оттуда доносился лишь божественный, сдобный аромат свежего хлеба да добродушное, ритмичное ворчание её хозяина, гнома Бьорна Пышноборода, перемежаемое стуком теста о стол – звук, знакомый и уютный, как биение сердца города. Но в то утро из-под резной дубовой двери доносился… хохот. Не просто смешки, а громкий, раскатистый, заразительный хохот, прерываемый возгласами: «Браво!», «Ещё!» и «Расскажи про гоблина и бочку с мёд-ме-дом!».

Когда Элли и Кайл, вызванные паническим звонком самого Бьорна, прибыли на место, они увидели уже приличную толпу, столпившуюся у прилавка. Сам гном, красный, как свекла, взмыленный и осыпанный мукой с головы до ног (что делало его похожим на призрака, только очень взволнованного), отчаянно пытался упаковать в бумагу буханку ржаного хлеба, которая извивалась у него в руках, словно живая, явно сопротивляясь и хихикая.

– …и тогда тролль-таможенник говорит скелету-контрабандисту: «Ну и что ты уставился? У меня тоже кость широкая, но декларацию заполнить же надо!» – донеслось из плетёной корзины, доверху набитой хлебом, голосом, похожим на дружелюбный хруст свежей корочки.

Толпа – разношёрстная смесь эльфов, людей, парящих фей и одного сонного тролля – взорвалась новым взрывом хохота. Кто-то утирал слёзы. Одна фея, смеясь, уронила свою сумочку.

– Инспектор! Консультант Веспер! Наконец-то! – взмолился Бьорн, увидев их, и чуть не уронил буханку, которая от этого хихикнула ещё громче. – Помогите, умоляю! Я не знаю, что случилось! Всё по рецепту прадедушки, клянусь своей бородой! Мука – с мельницы Ветряного Брата, вода – из кристального источника, закваска – столетняя, счастливая! А они… они проснулись! И не просто проснулись – они стали комиками! Я не могу ничего продать! Они всех развлекают, но не даются в руки! Они даже не дают мне новые партии ставить в печь – шутят про «пережаренные панчлайны»!

Кайл, с лицом, являвшим собой маску глубокой профессиональной скорби человека, вынужденного расследовать инцидент с одушевлённой выпечкой, молча достал «Окуляр». Элли же, преодолевая желание рассмеяться вместе со всеми (шутка про скелета была действительно неплохой), подошла к корзине. Она осторожно взяла в руки одну из буханок – тёплую, душистую, с золотистой, хрустящей корочкой. Она вибрировала от сдерживаемого смешка, как мурчащий котёнок.

– Привет, – мягко сказала она, повернув хлеб к себе, как ребёнка, и погладив его бок большим пальцем.

– Привет-привет, солнышко! – бодро ответил хлеб, и его «голос» отдавался лёгкой, приятной вибрацией в её ладонях. – А знаешь, почему маги-иллюзионисты плохие любовники? Потому что всё, что они обещают, – иллюзия! Ха-ха-ха! Ой, прости, это, кажется, уже было…

Элли не смогла сдержать улыбки. Шутка была глупой, но рассказана с такой искренней, хлебной радостью, что заражала улыбкой. Она почувствовала, как у неё на душе становится чуть светлее после ледяного ужаса библиотеки.

– Очень смешно, – сказала она. – Но скажи мне, зачем ты это делаешь? Твоя задача – быть вкусным, сытным и радовать запахом. Наполнять дом теплом.

– А как иначе? – удивился хлеб, и в его «голосе» послышались нотки священного, почти религиозного долга. – «Слово пекаря – закон, а буханка – его глашатай! Неси свет веселья и сытости в каждый дом!» Так сказано в «Великой Поваренной Книге Гномов», глава третья, «О хлебе насущном и хлебе души», стих пятый. Я просто выполняю своё предназначение! Я – глашатай! Я разношу веселье! Хочешь, расскажу анекдот про дракона и дантиста?

Кайл оторвался от прибора, на экране которого бежали строчки спектрального анализа, и посмотрел на Бьорна с выражением человека, которому только что подтвердили худшие подозрения.

– «Великая Поваренная Книга Гномов». Бьорн, вы читали её в последнее время? Вслух?

Гном смущённо почесал в густой, заплетённой в сложные косы бороде, оставляя в ней муку со своей ладони, отчего его борода стала похожа на заснеженный куст.

– Ну… да, инспектор. Вчера вечером. Перечитывал главу о праздничных кексах с цукатами. Для вдохновения. Читал вслух, как всегда – так лучше усваивается, знаете ли. А что? Разве нельзя? Это же классика!

– Можно, – Кайл вздохнул так глубоко, что, казалось, втянул в себя всю муку из воздуха в помещении. – Но, похоже, кто-то или что-то услышало ваше чтение. Причём услышало не смысл, а букву. Ваш хлеб пропитан не просто магией одушевления. Он пропитан магией… цитирования. Чистого, буквального, дословного цитирования. Он не сам шутит. Он воспроизводит, слово в слово, с соответствующими интонациями, подглаву «Как развеселить короля и его свиту на пиру, дабы избежать казни за пересоленный суп». Метафора «глашатай» была воспринята абсолютно буквально. Кто-то внушил этой массе теста, что её священный долг – нести не пищу, а панчлайны.

Пока они разбирались с говорливой выпечкой. Элли, после долгой, душевной беседы за чашкой чая, который она заварила прямо в пекарне, убедила хлеб, что быть вкусным – это и есть высшая и самая душевная форма веселья, а шутки – это прекрасное, но дополнительное украшение, как мак на булке или изюм в куличе. «Вестник» Элли загудел снова, на этот раз вибрируя так сильно, что подпрыгнул на столе, как разогретый в масле попкорн.

Новый вызов привёл их в мастерскую часовщика, месье Жан-Пьера, что располагалась на тихой, мощёной булыжником улочке Тик-Так. Мастерская всегда была царством абсолютного порядка и гипнотической точности. Сотни часов – от громадных, в резных дубовых корпусах, до крошечных, помещающихся в раковину улитки, – тикали в идеальном, умиротворяющем унисоне, создавая симфонию времени, которая усыпляла душу и наводила на мысли о вечности. Сегодня симфония была разрушена. Не потому, что часы остановились, а потому, что их тиканье звучало не в унисон, а как набор случайных, механических щелчков, будто кто-то перепутал все шестерёнки в партитуре и дирижировал оркестром в варежках.

В центре мастерской, за верстаком, заваленным блестящими шестерёнками, тугими пружинками и крошечными, как песчинки, винтиками, сидел сам месье Жан-Пьер. Его обычно аккуратные, уложенные волной седые волосы стояли дыбом, как у испуганного кота, тонкие, дрожащие от напряжения пальцы с нечеловеческой скоростью собирали из латуни, серебра и розового золота изумительно сложную механическую птицу. Глаза его, обычно ясные и внимательные, горели лихорадочным, нездоровым огнём одержимости. Он что-то бормотал себе под нос, и это был не технический расчёт, а страстный, почти любовный монолог:

– …и будет петь она так сладко, так проникновенно, что сам Император Жемчужных Островов прослезится и забудет о своём смертельном недуге, – шептал он, ввинчивая на место крошечный сапфировый глаз-линзу. – Искусство превыше природы, ибо природа тленна, а шестерёнка… шестерёнка вечна. Вечна, как ритм вселенной… тик-так, тик-так…

– Месье Жан-Пьер? – осторожно позвала Элли, сделав шаг вперёд по скрипящему полу. Запах машинного масла, металла и старого дерева был резким после хлебного уюта пекарни.

Часовщик не повернулся. Он был полностью поглощён своей работой, его мир сузился до латунного каркаса и шепота собственной мании. Он казался человеком, запертым внутри стеклянного колпака собственного наваждения.

– Он уже четвёртый час так сидит, – прошептала из темноты за стойкой его жена, мадам Клод, вытирая слёзы изящным кружевным платочком. Её лицо, обычно цветущее, было серым от усталости и страха. – Ничего не ест, не пьёт, не отвечает. Всё твердит про какого-то императора, соловья и вечность. Он… он нашёл на чердаке старый, потрёпанный сборник сказок, который читал в детстве. «Сто удивительных историй». И с тех пор… с тех пор он не в себе. Как будто его подменили. Как будто в него вселился дух той книги.

Кайл, не говоря ни слова, снова активировал «Окуляр». Картина спектра была схожей с пекарней, но гораздо более концентрированной, ядовитой, как капля чернил в стакане воды. Та же магия цитирования, но не рассеянная по десятку буханок, а сфокусированная в одном человеческом сознании, впитывающем её, как промокашка. Человек оказался куда восприимчивее, чем хлеб. На экране пульсировали строки текста, вплетающиеся в ауру мастера.

– Это из сказки о механическом соловье, – тихо сказала Элли, узнав сюжет. Сердце сжалось от жалости. – Но это не просто чтение. Он… проживает её. Он одержим не просто идеей, а конкретным, чужим сюжетом. Как будто его собственная жизнь – ошибка, черновик, а та история – единственно верный, канонический текст.

Кайлу пришлось применить мягкое, но настойчивое нейтрализующее заклинание, похожее на щелчок по лбу или на резкий звонок будильника. Месье Жан-Пьер вздрогнул всем телом, моргнул несколько раз, оглядел разбросанные детали незаконченной птицы, свои дрожащие, в царапинах и масле пальцы, и схватился за голову с тихим, растерянным стоном.

– Клод?.. Что… что это было? – его голос звучал хрипло и потерянно. – Я… я должен был закончить ремонт карманных часов для совета гильдии… а вместо этого… что это?

Мадам Клод бросилась к нему со стаканом воды, обнимая его дрожащие плечи. Но Элли, наблюдая за ними, заметила, как взгляд часовщика, встретившись с её, на секунду остался пустым, стеклянным. Он смотрел на жену не с любовью, нежностью или узнаванием, а с вежливым, отстранённым любопытством, как на незнакомку из другой, неинтересной книги.

– Месье Жан-Пьер, – осторожно, как по тонкому льду, спросила Элли, – вы помните рецепт своего фирменного лимонного пирога? Того, что вы пекли в день вашей свадьбы? С тем самым лимонным кремом, от которого мадам Клод всегда плакала от счастья?

Часовщик задумался, его пальцы нервно перебирали воздух, будто искали невидимую, утерянную шестерёнку памяти.

– Пирог… – пробормотал он. – «Сладость должна быть совершенной, как окружность. Ни грамма лишнего, ни капли фальши». Это… это из книги. Из главы о кондитерском искусстве при дворе Лунной Императрицы. Я… не помню вкуса. Не помню… её слёз.

Мадам Клод тихо вскрикнула, прикрыв рот платком. Его личное, сокровенное, пахнущее лимоном и счастьем воспоминание было стёрто. Аккуратно, без шума, вырезано и заменено сухой, безупречной цитатой, аксиомой из чужого текста. Личность не уничтожена, но отредактирована, лишена самой нефункциональной, самой важной детали. Это было страшнее любого насилия.

Возвращение Элли и Кайла в штаб-квартиру ОМП, которое должно было стать короткой передышкой, прервал уже третий за день вызов – на сей раз от папы Шпунтика, старейшины профсоюза домовых и братьев по бороде. Десять крошечных, взъерошенных существ в колпаках и фартуках, с транспарантами, написанными на носовых платках, объявили сидячую забастовку прямо на пороге конторы: их хозяйка, фрау Брунгильда, известная своей педантичностью, вместо положенного по коллективному договору блюдечка с парным молоком и крошкой имбирного печенья, оставила им… стихотворную инструкцию по уборке пыли. В чистом ямбе!

– Это издевательство, посмотрите на это! – пищал Шпунтик, топая своим крошечным, стоптанным башмачком по ступеньке, и зачитал инструкцию с листа.

«О, тряпка, друг мой верный и простой,

Ты пыль сотрёшь, не требуя наград.

За шкафом, под столом – везде с тобой

Мы победим и смрад, и всякий хлам».

– Это кошмар! У нас от рифмы сводит усы! Мы требуем моральной компенсации в виде двойной порции печенья и официальных извинений, написанных прозой! Самой скучной прозой!

Кайл, взяв в руки листок пергамента с ужасными, вымученными стихами, поднёс его к свету закатного солнца. И там, в нижнем углу, едва заметный, проступил тот самый угловатый, бездушный водяной знак, что они видели в библиотеке. Но теперь он был не просто символом. Рядом с ним, крошечным, отточенным, как игла, почерком стояло: «Версия 1.0. Одобрено».

– Он уже не просто ставит автограф, – мрачно констатировал Кайл, и в его голосе впервые зазвучало что-то похожее на ледяную ярость. – Он присваивает версию. Выпускает в тираж. Ставит гриф. Это уже не эксперимент, не диагностика. Это внедрение. Первое официальное обновление.

Возвращение в штаб-квартиру ОМП теперь напоминало отступление в штаб от наступающего противника, которого еще не видно, но который уже занял все высоты. Они застали Финна и начальника Гримволда не у старой, истёртой карты, а перед большим светящимся проекционным экраном, на который гоблин загружал данные со всех сканеров города. Вместо уютных флажков по карте Аркадии бежали тревожные красные точки, и между ними автоматически прочерчивались тонкие, ядовито-зелёные линии, образуя паутину.

– …и ещё семь подтверждённых случаев по всему городу, – докладывал Финн, его пальцы порхали над клавишами с лихорадочной скоростью. – Все по одному шаблону: ожившие метафоры, буквальные цитаты или замещение личных воспоминаний литературными сюжетами. Но смотрите, шеф, они не случайны. Они… выстраиваются.

Гримволд хмуро смотрел на экран. Его лицо, и так напоминающее высеченный из гранита утёс, казалось, покрылось новой, глубокой трещиной беспокойства. Он хрустнул костяшками пальцев – звук, похожий на ломающиеся сухие ветки. – Ренард. Что. Это. За. Эпидемия? Отчёт по библиотеке я читал. «Текстовый остаток». «Смысловой сгусток». Красивые, учёные слова. А на улицах – цирк умалишённых! Хлеб травит анекдоты, часовщики сходят с ума, домовые бастуют из-за плохих стихов! Объясните это, не используя слова вроде «повествовательная матрица»!

Кайл молча подошёл к экрану. Его взгляд, уставший, с синевой под глазами, но всё такой же острый, как скальпель, скользил по зелёным линиям, впитывая узор. Он взял у Финна сенсорное перо – его пальцы сжали его так крепко, что костяшки побелели, – и провёл несколько дополнительных, соединительных дуг между отдалёнными точками. Зелёные линии дрогнули, перестроились и сложились в чёткий, геометрически безупречный, почти красивый узор. Он напоминал схему микросхемы, нервную систему гигантского кибернетического насекомого или корневую структуру какого-то чудовищного, кристаллического растения, проросшего под городом. И в самом центре этой паутины, там, где сходились все линии, зияла пустота – район старой, заброшенной промзоны у изгиба реки. Место, где когда-то кипела жизнь, а теперь царили тишина, ржавчина и забвение.

– Это не эпидемия, шеф, – сказал Кайл тихо, и в его голосе не было ни прежней уверенности, ни даже раздражения. Было холодное, профессиональное отчаяние человека, который наконец-то видит схему катастрофы во всей её ужасающей ясности, но не может найти выключатель, не может даже понять, откуда идёт ток. – И это не просто атака. Это диагностика. Полномасштабная, системная диагностика. Смотрите.

Он ткнул пером в одну из красных точек – пекарню. Рядом всплыли данные: «Объект: хлеб. Источник: «Великая Поваренная Книга Гномов». Эффект: буквализация метафоры «глашатай». Резонанс: низкий, рассеянный, нестабильный».

– Он использует горожан и их вещи как живые датчики. Их эмоции, их воспоминания о прочитанном. Их привычки – это тестовые сигналы. Он «читает» реакцию магического поля города, его «повествовательного иммунитета», на эти внедрённые, чужеродные сюжеты. Каждая такая точка – не просто шалость или порча. Это замер. Измерение отклика системы. – Кайл перевёл перо на точку часовщика. Данные всплыли снова: «Объект: человек (Homo sapiens, муж., 58 л.). Источник: «Сто удивительных историй». Эффект: замещение личной автобиографической памяти литературным сюжетом. Резонанс: высокий, концентрированный, устойчивый».

– Здесь сигнал сильнее, отклик чётче. Человеческая психика – более чувствительный и сложный прибор. Он калибрует своё воздействие, подбирает нужную «частоту». А вот здесь… – он показал на только что добавленную на карту жалобу домовых. Данные: «Объект: бытовой дух (домовой). Источник: пользовательский ввод (хозяйка). Эффект: внедрение формализованного поведенческого шаблона. Статус: «Версия 1.0. Одобрено».

– Это уже не тест. Это внедрение исправления. Правка «ошибки» в поведении домовых согласно его, редактора, внутренним стандартам эффективности и эстетики. Он уже не просто читает систему. Он её правит. Вносит правки в живой код.

Гримволд сгрёб свою широченную бороду в могучий кулак, будто собирался вырвать её с корнем. – Зачем? Какой в этом прок? Напугать? Разрушить? Это же бессмысленный идиотизм!

– Смысл, – ответил Кайл, откладывая перо с такой медленной, точной осторожностью, будто это был взведённый курок или хирургический инструмент, заляпанный кровью, – в перепрошивке. Мы имеем дело не с вором, не с террористом, не с сумасшедшим волшебником. Мы имеем дело с корректором реальности. С холодным, педантичным редактором, который считает наш город плохо написанным, глючным, неоптимальным. И он проводит точечную диагностику всей сети, чтобы найти уязвимости, точки входа, резонансные частоты, слабые места в «логике» нашего мира. – Он указал на зелёный, сходящийся к центру узор, на пустоту промзоны. – А здесь, в центре этой схемы, находится его компилятор. Его редакторский стол. Туда стекаются все данные с этих «датчиков». И когда диагностика закончится, когда он составит полную карту сбоев и несоответствий… он не станет править опечатки по одной. Перепишет всё. С чистого листа. По своему разумению.

Элли стояла у огромного, от пола до потолка, окна, выходящего на вечернюю Аркадию. Город зажигал огни – тёплые, жёлтые, уютные квадраты окон, синие и зелёные магические фонари на площадях, красные огни таверн. Она смотрела на этот живой, дышащий, шумящий организм и с болезненной ясностью представляла, как невидимые, чернильные щупальца тянутся откуда-то из той самой промзоны к каждому этому огоньку. Как они просачиваются сквозь стены, находят на полках потрёпанные томики, любимые с детства, и внедряют в них вирус буквальности. Как подменяют настоящие, живые, несовершенные воспоминания – выдуманными, идеальными сюжетами. Искренние, глупые мечты – литературными штампами. Уникальную, запутанную жизнь каждого – предустановленным, отлаженным набором функций. Где нет места забытому лимонному пирогу, спонтанной шутке или капризу домового, требующего кусочек печенья.

– Он не просто читает наш город, как книгу, – тихо, но так чётко, что слова прозвучали в наступившей тишине комнаты, как удар хрустального колокольчика, произнесла Элли, оборачиваясь к ним. В её глазах отражались огни города и холодный свет экрана. – Он составляет его подробный план. Пишет спецификации. А потом… потом он просто напишет свою версию. Где не будет «лишних», нефункциональных воспоминаний о лимонном пироге. Где домовые будут искренне рады стихотворным инструкциям и не станут бастовать. Где хлеб будет только питать тело, а не душу. Где всё будет работать идеально, эффективно, бесшумно и совершенно… совершенно без души.

Она посмотрела на Кайла, на зелёный, смертоносный узор на экране, на хмурое лицо Гримволда. В её глазах не было страха. Горела холодная, тихая, несгибаемая ярость хранительницы очага, которой показали чертёж сноса её дома. И горькое, ясное понимание: часы тикают. Диагностика близится к завершению. И скоро редактор перейдёт от чтения – к правке.