Первые Капетинги (987-1137)

Судебная организация Феодализма, сколь бы ни была она способна защищать права индивида, на практике приводит к самым пагубным последствиям. Этот суд пэров не имеет санкции; он разрешает трудности чаще всего посредством судебного поединка и, что еще хуже, посредством частной войны. Поэтому можно было сказать, не преувеличивая истины, что феодальный режим оставлял индивида скорее изолированным, чем свободным.

Закон иерархии не более, чем закон вассалитета, является реальной гарантией мира и единства. Неустойчивость держаний, обычай брать нескольких сюзеренов, вклинивание новых сеньорий, попытки иммедиатизации во всех формах искажают уже в XI веке установленные положения и стремятся извратить всю систему. Сочетание, которое должно было внести гармонию и порядок в хаос сеньорий, производит, напротив, слишком часто переплетение владычеств и смешение полномочий. Война рождается из иерархии так же, как и из вассалитета.

АНАРХИЯ И ВОЙНА.

Живая реальность, как она явствует из хроник и архивных документов, показывает нам господство материальной силы. Феодальные обязательства исполняются, договоры о фьефах соблюдаются, обычаи выполняются лишь тогда, когда сюзерен достаточно могуществен, чтобы навязать повиновение. Связь вассалитета тем слабее, чем выше поднимаешься в иерархии. Но как наверху, так и внизу, её постоянно видят разорванной, и верность постоянно нарушается как вассалом, так и сеньором. Укоренившиеся привычки воинственной расы, инстинктивная ненависть к соседу, столкновение плохо определенных прав и неуравновешенных интересов приводят к перманентной борьбе. Нет феодата, который не был бы в борьбе со своими разными сюзеренами, с епископами и аббатами региона, со своими пэрами, со своими вассалами. Война свирепствует не только между владельцами фьефов: она внутри всех семей. Споры о наследстве между родственниками добавляются к прочим, не менее ожесточенным.

Следовательно, это не клевета на Феодализм – констатировать в нем постоянную анархию, глубокое несоответствие права и факта. Он имел своё оправдание и свой час пользы в X веке, когда крах государственной власти и вторжение норманнов вынудили население принять покровительство местных властей как благо. Но ни один режим не переходил быстрее от легитимности к излишествам. Если он и был благотворен в определенный момент, в начале, то этот момент должен был быть очень кратким, и исторические документы, по крайней мере, мало тому свидетельствуют. Поклонники Средневековья утверждали, что Франция действительно знала эпоху, когда замок сеньора служил в основном убежищем для горожан и крестьян, угрожаемых внешним врагом, когда сеньор, в тени своей крепости, думал лишь о том, чтобы обеспечить своим подзащитным безопасность материальной жизни и облегчение сделок и труда, открывая рынки, предоставляя пресс, печь, мельницу, устанавливая сроки жатвы и условия продажи в исключительных интересах жителей сеньории, чтобы избавить их от голода; взимавший налоги лишь для обеспечения общественной обороны и содержания мостов и дорог, создававший даже церкви или аббатства, чтобы дать группе людей, находящихся под его опекой, средства для удовлетворения их моральных и религиозных потребностей. Этот золотой век Феодализма, если он где-либо и существовал в полной мере, был уже лишь идеалом, когда режим представляется упрочившимся при падении последнего Каролинга.

ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЯ МЕЛКОГО ФЕОДАЛИЗМА.

Шатлены, виконты, адвокаты (фогты), то есть мелкий феодализм, самый многочисленный, тот, что был в прямом контакте с народом, менее заняты организацией, чем разрушением, менее озабочены управлением, чем вымогательством, эксплуатацией и грабежом. Вместо защиты они угнетают. Сеньориальное покровительство, по-видимому, имело своими непосредственными следствиями, наряду с закабалением подзащитных, осуществление невыносимой фискальной системы, где все службы общего интереса, включая правосудие, став частным достоянием знатной семьи, превратились лишь в орудия вымогательства. Эти феодалы, которых нам представляют создателями всех экономических институтов Средневековья, нашли их уже установленными и, возможно, даже функционирующими с незапамятных времен. Они просто конфисковали и монополизировали их в свою пользу. Феодальному режиму недостает не только порядка и правосудия, но и свободы, ибо свободы для большинства в нем не существует: она является привилегией дворян, которые пользуются ею главным образом для борьбы между собой. Мы слишком хорошо знаем, насколько люди Средневековья страдали от феодализма, чтобы верить, что историческая фатальность всегда выгодна народу по той лишь причине, что она существует и он её терпит.

III. ЗАМОК И ЕГО ОБИТАТЕЛИ[3]

ЗАМОК.

Эпоха изоляции и войны, феодальный век точно символизируется «замком».

Некоторое время послужив убежищем для крестьянина, которому угрожала опасность, крепость сеньора, почти всегда расположенная в труднодоступном месте, предложила прибежище разбою. Поначалу полезная для окрестного населения, она быстро стала его бичом. Мало-помалу это орудие защиты и нападения заняло свое законное место в обществе. Из него сделали центр политического округа, распространяющегося на окружающий кантон, единицу сеньориальной округи. Именно тысячи шатленов, укрепившихся на всех точках французской земли, составляют основную массу феодального войска. Именно их злоупотребления властью, их поборы, их грабежи сделали режим ненавистным.

Роль замка в Средневековье столь велика, что повсеместно принятый обычай, регулируя отношения вассала и сюзерена, позаботился не оставить первому полного распоряжения своими крепостями. Сюзерен имеет право требовать сдачи всех замков, входящих в его округ, и занимать их военным образом в течение срока, установленного местным обычаем. Вассал не может без его согласия строить новые или увеличивать укрепления уже построенных. Сеньорам не дозволено возводить замок на части своей территории, прилегающей к соседней сеньории, то есть в «марке» (пограничной зоне), потому что он представлял бы постоянную угрозу и опасность для соседа. Те из высоких баронов, кто всемогущ в своем государстве, иногда даже запрещают своим вассалам (как это сделал герцог Нормандский Вильгельм Завоеватель) укреплять свои стены башнями и возводить свои донжоны на острове или на скале.

ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ ЗАМКИ.

В начале XI века замок отнюдь не имел внушительного вида, какой позже представят гигантские каменные постройки, за которыми дворяне времен Филиппа Августа и Людовика Святого считали себя неприступными. У входа в долины, у слияния рек, на перекрестках дорог, на естественной высоте или на насыпном холме, который навалили отрабатывающие барщину, возвышается строение квадратной или прямоугольной формы, в несколько этажей, целиком из досок и бруса. Внизу, в толще насыпи, – погреба и колодец; еще ниже, у подножия холма, – ров, наполненный водой. Вот донжон первой эпохи, зародышевый тип всех феодальных поместий. Подступы к нему защищены внешним обводом, состоящим из второго рва, более широкого и глубокого, чем первый. За этим рвом тянется круглая частокольная ограда из крепких досок, прочно связанных между собой и поддерживаемых на расстоянии друг от друга несколькими деревянными башнями. Единственные ворота донжона сообщаются с внешним миром посредством наклонного моста, покоящегося на сдвоенных козлах или столбах, достаточно подвижного, чтобы его легко можно было убрать в случае опасности, и достаточно прочного, чтобы выдерживать вес людей и лошадей. Эта система обороны, рудиментарная до наивности, имела тот серьезный недостаток, что была легкой добычей для огня. Шатлены думали отвратить эту опасность, покрывая платформу своего донжона слоем свежесодранных звериных шкур.

Таковы были первоначальные замки Нормандии и Иль-де-Франса, те, что изображает анонимный художник, развернувший подвиги норманнов на знаменитой вышивке из Байё. Память о них живет еще в столь распространенных названиях Ла-Мотт, Ла-Ферте, Ла-Э, Ле-Плесси. Тогда энергичный глава сеньории мог легко сжечь и разрушить донжоны мятежных вассалов. Вильгельм Завоеватель и Людовик Толстый, хорошие стражи порядка, преуспели в этом деле. Но поскольку деревянные замки так же легко отстраивались, как и разрушались, приходилось начинать заново без конца.

В других местах видели и более солидные. В некоторых горных странах замок предстает взгромоздившимся на крутые высоты, защищенный обрывистыми берегами оврага или потока. Толстая каменная стена в форме квадрата, прямоугольника или трапеции, сложенная «в елочку» (appareil d'arêtes de poisson), занимает целую вершину и заключает иногда в своей ограде несколько гектаров. Это скорее не замок, а маленький укрепленный лагерь под открытым небом, где гарнизону для защиты от непогоды служат лишь хижины из досок или ветвей, возведенные внутри четырехугольника. Таков этот старый замок Монмор, чьи стены еще видны на горе в Верхних Альпах, с его широким рвом, вырытым с трех сторон, и единственными воротами в виде полукруглой арки, открывающимися на наименее доступном склоне, на высоте 1300 метров.

ДОНЖОНЫ XI ВЕКА.

В равнинных регионах, например, в Анжу и Пуату, крепости, более ограниченные, имеют менее грозное положение. Это массивные башни, квадратные или прямоугольные, с толстыми контрфорсами, с редкими и узкими окнами, сообщающиеся с внешним миром через одни ворота, которые часто расположены на первом этаже. Чтобы попасть туда, нужна переносная лестница или подъемный мост. Наверху – ни зубцов, ни навесных бойниц (машикулей). Внутри – три или четыре этажа, но без сводов, разделенные простыми перекрытиями. Поднимаются из одного зала в другой по маленькой лестнице, устроенной в углу стены, или даже, по более примитивной системе, сообщение происходит через лаз.

Самым древним донжоном такого рода является, возможно, донжон Ланже (Эндр и Луара), огромный прямоугольник с массивными контрфорсами, построенный, как говорят, Фульком Неррой, чьи руины до сих пор возвышаются над парком приятеля Людовика XI, Жана Бурре. Такими предстают перед нашими глазами грозный донжон Лош с его двумя сдвоенными прямоугольными массивами, из которых самый большой имеет 40 метров в высоту и 25 метров в ширину на 15; «Башня Цезаря» вытянутой формы в Божанси; квадратные крепости Шовиньи (Вьенна), Монконтура (Вьенна) и Монбазона (Эндр и Луара); прямоугольные донжоны Монришара (Луар и Шер), Домфрона (Орн) и Фалеза (Кальвадос). Последний, со своими стенами толщиной в четыре метра и мощными контрфорсами, их защищающими, воздвигнутый на вершине утеса из нагроможденных скал, дает самое устрашающее представление об этих феодальных логовах XI и начала XII века. Они защищались сами собой, своей собственной массивностью, толщиной своих стен, трудностью, которую испытывал враг, чтобы до них добраться.

ШАТЛЕН (КАСТЕЛЯН).

Порода людей, населяющая эти замки, крепкая и закаленная, не заточается в них надолго в дневное время. Они проводят жизнь на свежем воздухе, разъезжая по дорогам или по соседним лесам. Воспитание молодого дворянина, направленное почти целиком на физическое развитие, стремится сделать из него ловкого и выносливого солдата. Преувеличивали, без сомнения, невежество наших баронов Средневековья: не все они были неграмотными головорезами; некоторые из них, во все времена, умели читать и писать, и получали даже от своих «педагогов» начатки латыни, истории, примитивных наук, которым обучали в школах. Но большинство детей дворян остаются чуждыми умственным упражнениям. Что они узнают прежде всего и с самого нежного возраста, с увлечением, так это верховую езду, фехтование, искусство охоты с псарней и птичьим двором. Едва достигнув разумного возраста, они уже умеют ездить верхом и травить оленя и кабана вместе с родителями. В двенадцать лет многие покидают отчий дом, чтобы быть «вскормленными» при дворе сюзерена или знатного барона, которому они служат в качестве оруженосца (damoiseau), слуги или конюшего. Им приходится носить щит сеньора, вооружать его для битвы или турнира, раздевать после сражения, ухаживать за его оружием, заботиться о его лошадях, прислуживать ему за столом и скакать с его поручениями. Суровая служба, но все через нее проходят, ибо это подготовка к рыцарству.

Мы поговорим в другом месте об этом крещении воина. Как только он опоясался перевязью и овладел рыцарским мечом, молодой человек становится совершенным дворянином. Он женится, становится шатленом в свою очередь и ведет то феодальное существование, которое столь ярко рисуют нам хроники и песни о деяниях (chansons de gestes).

Война, его главное занятие, редко простаивает. С наступлением весны он отправляется в поход, сопровождаемый своими вооруженными людьми, с мечом с реликварием на навершии у бока, и в руке длинное ясеневое копье, на верхушке которого развевается трехконечный разноцветный вымпел. В левой руке он держит свой щит, продолговатый, целиком из дерева и кожи, покрытый полосами золоченого металла и раскрашенный цветами и животными. В качестве доспехов – туника из стальных колец, «хауберг» (haubert), кольчужные чулки и «шлем» (heaume), стальной шлем в форме яйца, который, будучи пришнурован к кольчужному капюшону, оставляет открытыми только глаза.

ВОЙНЫ И ТУРНИРЫ.

Война столь же кратковременна, сколь и часта, а стратегия предельно проста. Никаких больших битв, много стычек и поединков один на один посреди неразберихи свалки. В редкие моменты затишья, когда серьезной войны, по случайности, нет, дворянин старается создать себе её иллюзию, сражаясь на турнирах. В Средние века турниры мало похожи на те карусели XV века, где сеньоры, соперничающие в роскоши и изяществе наравне с силой и умением владеть оружием, сражаются попарно, согласно сложным правилам рыцарской куртуазности. Турнир феодальной эпохи – это в самом деле уменьшенная война; всё дворянство двух соседних стран собирается там; целые отряды сталкиваются с яростью, и убитые устилают поле.

ЗАНЯТИЯ ДВОРЯНИНА В МИРНОЕ ВРЕМЯ.

В мирное время барон предается охоте, своей любимой страсти, полезному для тела упражнению и подлинной школе войны. Он находит в ней, к тому же, незаменимый источник для своей кухни. Эти солдаты, прожорливые, мало ценят мясо из лавки. Они питаются в основном дичью, подаваемой четвертями или пирогами крупного калибра. Если верить нашим старинным поэмам, самыми вкусными трапезами были те, где куски кабана и медведя чередуются с жареными лебедем и павлином, всё это запивается щедрыми глотками вина, приправленного медом и пряностями. Время, которое он не проводит на охоте или за столом, дворянин употребляет на слушание ежедневной мессы, игру в кости или шахматы, нанесение сильных ударов копьем по «квинтане» – манекену, прибитому к столбу. То он забавляется, натравливая друг на друга диких зверей, запертых в своих ямах; то слушает музыку и грубые шутки бродячих жонглеров – самое интеллектуальное из своих развлечений. В воскресенье и в дни больших праздников он исполняет свой феодальный долг. В окружении своих верных и вассалов он председательствует в своем суде или решает вместе с рыцарями и уважаемыми людьми (prud'hommes) вопросы, касающиеся всего фьефа.

НРАВСТВЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ДВОРЯНИНА.

Примитивные нравы, незамысловатый склад ума. Благодаря силе и изменчивости страстей, отсутствию общих идей, необдуманности, взрывам алчности, резким переменам чувства и мысли, дворянин этого времени смахивает на ребенка и дикаря. Прежде всего он восхищается физической силой, любит хвалиться своей и охотно представляет своих героев гигантами мощной жестокости. В нравственном отношении у него пороки и добродетели варвара: любовь к игре, вину, женщинам, вспыльчивость, жестокость в сочетании с хитростью, но также и отвага, которую ничто не пугает, наивный энтузиазм и щедрость, расточающая друзьям золото, богатые одежды, роскошные пиры. Он милосерден, столько же из тщеславия, сколько из человеколюбия, и особенно потому, что милостыня – благочестивое дело, полезное для спасения души. Барон, заботящийся о своей репутации и о рае, кормит бедных сотнями, но обращается с ними немного как с охотничьими собаками, которым он бросает остатки со своего стола. Глубоко презрительный, впрочем, ко всему, что не есть дворянство и военное ремесло, он доводит до невообразимой степени кастовый предрассудок и презрение к «виллану» (простолюдину).

Эти простые души движимы лишь одной мощной пружиной – религиозным чувством. Оно состоит из живой веры, детских страхов и грубого суеверия. Пылкая, цельная, неспособная к рассуждению и компромиссу вера питает в них ненависть к еретику, еврею, язычнику: она позднее вдохновит энтузиазм крестового похода. Умы столь ограниченные мало интересуются догматом и теологическими тонкостями. Для них возвышенная и философская часть религии – темный лес, всё сводится к культу, а культ в ту эпоху представляется почти целиком ограниченным внешними и материальными практиками: усердным посещением служб, милостыней, воздержанием, посещением гробниц святых, почитанием реликвий, пожертвованиями церквям. Они убеждены, что самые тяжкие нарушения нравственного закона могут быть искуплены добрыми делами; отсюда эти удивительные чередования распущенности и благочестивых практик, последовательность преступлений и покаяний, обычный союз порока и набожности.

ФЕОДАЛЬНАЯ РЕЛИГИЯ.

Феодальный режим, по-видимому, сузил горизонт душ в той же мере, что и политический. Высшие и чисто духовные силы христианства: Бог, Сын, Дух Святой, отодвинутые на задний план, отступают в туманную даль, где их очертания становятся неясными и теряются. Средневековая набожность обращается прежде всего к промежуточным силам между Божеством и человеком, считающимся более доступными, – ангелам, Деве Марии, святым, у которых она вымаливает и покупает помощь. Не менее твердо она допускает постоянное действие в этом мире противоположного начала, дьявола, всегда готового искушать людей и заставить их разделить вечное осуждение.

Религия, униженная, опошленная, феодализируется, становясь местной. Многие шатлены довольствуются для своих молитв и милостынь соседним со своим донжоном монастырем и хранящимися там реликвиями. Там они совершают свои благочестивые деяния, искупают совершенные злодеяния, посвящают Господу своих сыновей и дочерей, надевают монашескую рясу в случае тяжелой болезни; там они хотят быть погребенными и спать последним сном. Всё божественное для них сосредоточено в этой аббатстве, чей святой покровитель занят исключительно ходатайством за них. Будучи суверенами на своем клочке земли, им нужно иметь всё под рукой, даже религию; слишком удаленный монастырь или не принадлежащий им лично им не нравится; их идеал – основать такой, который был бы их собственностью, и иметь своих собственных монахов в пределах самого замка.

Высшие бароны, менее заточенные у себя и более богатые, посещают самые прославленные святилища Франции и заграницы. В глубине души они понимают религию так же, как и самые бедные рыцари. Малые и великие, отлитые в одну форму, имеют полную веру в чудеса, верят в привидения, явления, пророчества, боятся колдовства, дьявола и испытывают ужасный страх перед осуждением.

ШАТЛЕНА (ЗАМКОВАЯ ГОСПОЖА).

В этой среде суеверных и грубых головорезов женщина начинает занимать место, которое до сих пор ей отказывали. Феодальный режим признает за ней право наследовать фьеф и владеть сеньориями. Наследуя землю и власть, она выходит из состояния полуприслуги, в котором её ещё держало каролингское общество. Христианство с трудом боролось с нравами за её освобождение: Феодализм заставил женщину сделать решающий шаг. Будучи аббатисой или сановницей аббатства, она считается способной управлять душами. Позднее развитие рыцарских идей и культа, воздаваемого Деве Марии, возвысит её до более высокого положения. Но этот прогресс женской судьбы, столь тесно связанный с прогрессом общей культуры, едва заметен в примитивную эпоху Феодализма. Образ жизни, который ведут дворяне, не имел важных последствий, на которые любят указывать многие историки. Позволительно не верить безоговорочно, что замок создал семейный дух, поощрил домашние добродетели, породил чувства благородной и утонченной галантности, облагородил сердца и умы.

Шатлена, какую описывают в XI веке история и поэзия, – это почти всегда женщина бурного темперамента, с живыми страстями, приученная с детства ко всем физическим упражнениям, разделяющая удовольствия и опасности окружающих её рыцарей. Феодальная жизнь, богатая неожиданностями и опасностями, требовала от неё крепкой закалки души и тела, мужественной осанки, почти военных привычек. Стыдливость и деликатность ещё неизвестны. Дворянская девушка принимает гостей, являющихся в отчий дом, лично следит за их трапезой, ночлегом, баней. Вышедшая замуж, она сопровождает шатлена на охоту, с соколом на руке, ибо она умеет дрессировать птицу, выпускать её, призывать или поощрять криком, и успех охотников часто – её дело. Во время войны или когда муж в отъезде, она руководит обороной сеньории. Она не отступает перед самыми долгими и опасными паломничествами. Живя среди людей войны, как ей не перенять их привычки и нравы? Жадность, вероломство, жестокость (у женщины ещё более утонченная) – обычные пороки знатных дам, способных иногда дать фору самым грубым баронам.

ТИПЫ ЗНАТНЫХ ДАМ.

В Иври шатлена Обрея велела построить башню необыкновенной высоты, превосходившую все донжоны края. Она была так довольна своим архитектором, что приказала отрубить ему голову, чтобы он не смог приложить своё искусство на службу другим. В конце концов она выгнала своего мужа из знаменитой башни, желая жить там одной по своему усмотрению, пока тот, ворвавшись через брешь в супружеское жилище, не заколол ту, что его оттуда изгнала. Мабиль, жена Рожера, графа Монтгоммери, находила удовольствие в том, чтобы обирать дворян своей сеньории, доводя их до нищенства на больших дорогах. Взбешенные, они собрались вчетвером в один день, когда графиня укладывалась в постель после ванны, проникли в её комнату и обезглавили её. Жюльенна, побочная дочь английского короля Генриха I, была поручена мужем защищать от своего отца замок Бретей. Осажденная в донжоне, она просит у Генриха встречи, затем, когда тот появляется, коварно пускает в него стрелу и промахивается. Вскоре голод вынуждает её капитулировать, но отец не позволяет ей выйти по подъемному мосту: он требует, чтобы она спустилась совершенно нагой с самой высокой башни до дна рва. Стояла глубокая зима. Несчастная «удалилась вся в печали к своему мужу». В Суассоне графиня Аделаида, чтобы свободно владеть графством, приказывает еврею отравить своего брата и велит вырвать язык и выколоть глаза диакону, навлекшему на себя её ненависть. Эти грозные женщины – не персонажи романов; Одорик Виталий и Гибер Ножанский знали их; и скольких других, похожих на них, можно было бы назвать!

Не менее своих мужей, они умеют обирать монаха и крестьянина. «Однажды, – говорит автор "Чудес святого Бенедикта", – жена Аршамбо Белого (мелкого шатлена из Орлеанэ, соседа аббатства Флёри) разъезжала по округе в поисках бесчестных прибылей. Она прибыла на землю приората Пресси с великолепной свитой, как то принято у дам её звания. Была осень. Виноград собран; вино, выжатое из пресса, было разлито по бочкам; и в том году его было в изобилии. Дама приказывает монаху накрыть ей трапезу, и как можно скорее. Монах ответил, что не уполномочен растрачивать имущество владения на пиры, предлагаемые женщинам. Он был призван лишь собирать плоды земли, чтобы отдавать их надлежащему получателю, и не желал допускать создания на земле приората обычая, который не нашел установленным. Дама удалилась в ярости и тотчас приказала Ансегису, мэру местности, изъять всё вино монахов, погрузить его на телеги и отвезти в свой погреб. Приказ был исполнен. Но Ансегису недолго пришлось радоваться. У него был маленький ребенок, которого он любил больше всего на свете. В тот момент, когда телеги, груженые украденным вином, достигли ворот сеньориального поместья, этот ребенок был охвачен такой сильной лихорадкой, что чуть не испустил дух. Тогда человек, сразу поняв, что это несчастье постигло его из-за того, что он повиновался приказам шатлены, вернул вино монахам, признал, что поступил дурно, и взмолился святому Бенедикту спасти его сына. Святой, приняв покаяние этого отчаявшегося отца, внял ему, и ребенок выздоровел». Потребовалось чудо, чтобы помешать этой эксплуататорше присвоить чужое добро.

СЕНЬОРИАЛЬНЫЕ БРАКИ.

Дворянская наследница – добыча, за которую соперничают претенденты, которую вырывают у отца, опекуна, даже у мужа. История Сибиллы де Шато-Порсьен красноречиво говорит о нравах той суровой эпохи. Пока её муж, Годфруа, граф Намюра, был на войне, сосед, Энгерран де Куси, является в башню Порсьена, куда удалилась графиня, замечает, что она опечалена долгим отсутствием супруга, и предлагает его заменить. Сибилла соглашается, и Энгерран овладевает замком. По возвращении граф Намюра требует назад свою жену и своё владение, но ему одинаково отказывают. Следует ужасная война, в которой пленным выкалывают глаза и отрубают ноги. Сеньор де Куси, победив, остается во владении наследницей. Он даже находит епископа, чтобы тот его отпустил и успокоил его совесть.