Тепло на ладонях памяти

На развороте застыла фраза, подчеркнутая карандашом: «Иногда самое важное прячется между строк». Я провела пальцем по этим словам, будто пытаясь вытянуть из них смысл прямо сейчас, сию минуту. И пусть пока я не готова была его понять — но сама мысль, что когдато пойму, вдруг показалась не такой уж далёкой.

Утро дома всегда было спокойным — тихим. Всё менялось по выходным, когда родители оставались дома. Тогда дом словно оживал — нет, не просто оживал, а взрывался энергией, превращаясь в маленький вихрь событий.Ещё с раннего утра мама уже была на ногах: в руках — тряпка, на лице — решительное выражение, а в голосе — командные нотки. Она начинала генеральную уборку с торжественным объявлением:— Так, народ, подъём! Сегодня мы наведём порядок!Мы с братом переглядывались и без слов понимали: спорить бесполезно. Шторм начался — остаётся только переждать.Мама двигалась по дому, как неутомимый капитан корабля в бурном море: открывала шкафы, встряхивала покрывала, выгребала из углов забытые игрушки, старые тетради.— Ну и ну! — восклицала она, выуживая изпод дивана очередную находку. — Вы что, решили устроить музей хаоса? Если в доме бардак, то и в голове не порядок! Вот увидите: как только всё разложим по полочкам, мысли тоже станут чёткими и ясными!Для меня это сравнение всегда казалось странным. Как может беспорядок на полке влиять на то, что творится у меня в голове? Но я молчала, зная, что лучше не трогать разбушевавшуюся стихию: шторм сам пройдёт, нужно лишь пересидеть.А папа, мудро избегая эпицентра событий, уединялся на кухне с чашкой чая и делал вид, что изучает газету. Но по его едва заметной улыбке было ясно: он втайне наслаждается этим семейным спектаклем, где мама — режиссёр, а мы — актёры, волейневолей исполняющие свои роли в ежегодном ритуале наведения порядка.Но сейчас лето, и даже дома не нужно наводить порядок — всё само собой дышит лёгкостью и свободой. Взяв кружку с чаем, от которого поднимался тонкий ароматный пар, я вышла на улицу и села на тёплый деревянный порог дома. В голове не было ни одной мысли.Я глубоко вдохнула этот воздух и поняла: впереди ещё целое лето покоя — без спешки, без суеты.

— Подвинься, расселась тут, — резко бросил мне Влад, проходя мимо.Я невольно вздрогнула от его тона, но ничего не ответила — лишь чуть сдвинулась к краю.Он замер на мгновение, обернулся и окинул меня пристальным взглядом. В его глазах читалось не столько раздражение, сколько любопытство.— Что случилось? Загрустила? — спросил он с явным сарказмом, слегка приподняв бровь и скрестив руки на груди.— Нет, — ответила я спокойно.У меня не было ни малейшего желания вступать с ним в диалог: в последнее время каждое наше общение заканчивалось спором или обидными шутками с его стороны. Поэтому я решила придерживаться тактики — отвечать только «да» или «нет», не давая повода для новых колкостей.Влад, однако, не спешил уходить. Он подошёл поближе, склонился надо мной и принюхался к кружке, которую я держала в руках.— Ты что там пьёшь? Что такая спокойная? — с неподдельным удивлением посмотрел он на меня, чуть прищурившись.— Чай, — коротко ответила я.— Хм… Ну ясно, — протянул он, задумчиво почесав затылок. — Я, короче, ушёл. Да, вечером не ждите меня.Я подняла глаза и, неожиданно даже для самой себя, показала ему поднятый большой палец — жест, который должен был означать «всё окей» или даже «молодец, иди».Влад замер на секунду, явно не ожидая такой реакции. Он ещё раз посмотрел на меня с откровенным удивлением, будто пытался разгадать какойто сложный ребус. Затем покачал головой, усмехнулся уголком рта и, махнув рукой, вышел со двора, громко хлопнув калиткой.

Зайдя в дом, Люда уже собиралась уходить. Я заметила, как она нерешительно переминается у двери.

— Ты тоже уходишь? — спросила я.

— Да, ненадолго. Пойду Настю проведаю, — она слегка улыбнулась, но улыбка вышла вымученной, натянутой. — Она ведь всё-таки беременна, — добавила Люда почти шёпотом, словно напоминая себе самой. Она говорила спокойно, но я видела, как дрожат её руки.

— Я понимаю, что она твоя дочь и ты скучаешь по ней, — я встала и подошла ближе. — Но она опять тебя обидит, не захочет тебя видеть. Не знаю, что там между вами происходит. Наверное, я ещё слишком маленькая для этого… — я запнулась, подбирая слова. — Как бы я ни была обижена на маму, я никогда не прогоню её из дома, если она будет в нём так сильно нуждаться.

Люда повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то — то ли благодарность, то ли боль. Она на мгновение замерла, потом вздохнула и провела рукой по волосам.

— Яна, всё проходит, и это пройдёт, — тихо ответила она, стараясь говорить уверенно. — Просто у нас с Настей сейчас временные трудности. Вот когда у неё появится ребёнок, она поймёт меня и простит.

Я молча смотрела на неё, и внутри у меня закипала злость. Как Настя могла выгнать Люду из дома? Люда и мухи не обидит! Я знала, сколько она сделала для дочери. А теперь работает на двух работах, чтобы помочь ей: ведь парня Насти бросил, оставив её одну — беременную и растерянную.

— Спасибо, Яна, — её голос дрогнул. — Ты у меня умница.

Дверь тихо щёлкнула. Я осталась одна, глядя на опустевший дверной проём и пытаясь унять бурю чувств внутри.

«Ладно, — подумала я, — надо собираться: скоро с Викой гулять».

Я подошла к шкафу и распахнула дверцы.Перебирая вешалки, я всё равно выбрала свои любимые джинсы — слегка потёртые на коленях, но такие удобные, что казалось, они созданы специально для долгих прогулок. К ним — простая белая футболка, которая, несмотря на свою незамысловатость, всегда придавала образу лёгкую непринуждённость.Рядом на полке лежали кеды — чёрные, с едва заметными царапинами на носке: следы прошлых приключений. Я быстро надела их, завязала шнурки двойным узлом — как учил папа. В небольшую сумку через плечо я на всякий случай положила крем от загара. Аллергия на солнце — это отвратительно: кожа краснеет, чешется, и весь день идёт насмарку. Лучше перестраховаться.Закрыв входную дверь на ключ, я глубоко вдохнула и вышла на улицу.Тёплый ветерок тут же подхватил выбившуюся прядь волос, а солнце, будто проверяя мою предусмотрительность, припекало всё ощутимее.Мы с Викой должны были встретиться у входа в парк.Придя на место, я огляделась: лавочки вдоль аллеи, клумбы с алыми тюльпанами, дети, гоняющие мяч неподалёку. Вики на месте не было, хотя обычно опаздывала всегда я.За спиной раздался знакомый голос:— Привет!Я обернулась.— Привет! Я уж думала, ты не придёшь, — улыбнулась я.— Да нет. Просто по дороге коечто случилось, и я задержалась, — ответила она с лёгкой грустью в голосе.Я внимательно посмотрела на подругу. Следы слёз было сложно скрыть.— Ты плакала? — осторожно спросила я.— Нет, с чего ты взяла? — Вика попыталась улыбнуться, но голос чуть дрогнул.— Вика, я же вижу. Ты плакала. Что случилось? Говори, — я взяла её за руку.Она опустила взгляд, помолчала немного, а потом тихо произнесла:— Да ничего такого. Просто встретила одноклассников, и они опять начали говорить гадости про меня и мои вещи. Я должна была уже привыкнуть к этому, но почемуто сегодня стало больнее, чем обычно.Внутри всё закипело от злости.— Вот уроды! Только попадись они мне — я им покажу! — сгоряча выпалила я.Вика слабо улыбнулась и слегка коснулась моего плеча.— Ладно, пойдём, а то мы и так уже долго стоим.Я хотела её успокоить, подобрать какието добрые слова, но вдруг осознала: сейчас они не помогут. В душе зашевелилась тревога, и я лихорадочно искала способ хоть ненадолго отвлечь её от тяжёлых мыслей.И тогда я решилась — заговорила о бабушке, о недавних смешных историях. Особенно удачным оказался рассказ про Игорькауголька: она рассмеялась так искренне и заразительно, как давно не смеялась. Я сама невольно улыбнулась, наблюдая, как печаль в её глазах сменяется живым интересом, а потом — радостью.Время потекло иначе — незаметно, легко, почти невесомо. Мы смеялись, вспоминали, перебивали друг друга, и я совсем потеряла счёт минутам. Очнулась лишь тогда, когда наши отцы появились на пороге, чтобы забрать нас домой.— Нас ждут, — мягко сказала я.Она вздохнула, будто возвращаясь из другого мира:— Да… Так быстро день прошёл. Завтра мы уезжаем — на два дня к бабушке. Но ничего, увидимся через пару дней. Сильно не скучай, — добавила она с лёгкой улыбкой.Мы попрощались.

Мы с папой сели в машину. Он завёл двигатель, бросил на меня короткий взгляд в зеркало заднего вида и мягко спросил:

— Ну что, как погуляли?

Я вздохнула, глядя в окно, за которым медленно плыли деревья и фонари.

— Да хорошо… Только вот Вика… Мне кажется, она прям очень сильно грустит всё время. И я не могу понять почему.

Папа помолчал, сосредоточившись на дороге, а потом тихо ответил:

— Дочка, иногда в жизни бывают моменты, когда вообще не хочется ни с кем делиться. У Вики, похоже, сейчас не самый лёгкий период. Она знает об этом и переживает. А если она тебе не говорит — уважай её выбор.

— Но, папа… Я же её лучшая подруга. Кому, как не мне, можно доверять?

Он слегка улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги:

— Яна, если твой друг чем-то с тобой не делится, это не значит, что он перестаёт быть твоим другом. Просто придёт время — и она расскажет. А если нет, то это её право. Дружба — это про понимание, про умение быть рядом, даже когда молчат.

Я ничего не ответила. Слова папы звучали разумно, но в груди всё равно было тяжело. Я представляла, как Вика сидит где-то одна, смотрит в окно и думает о чём-то таком, о чём не может рассказать даже мне. От этой мысли становилось ещё грустнее.

Машина плавно свернула на нашу улицу и припарковалась у дома. Мы вышли. В окнах уже горел свет, а из кухни доносился запах свежезаваренного чая.

По запаху чая я поняла, что Люда у нас. Мама уже стояла на пороге и ждала нас. Я увидела её лицо и поняла, что она чем-то расстроена.

— Ма, привет, — я обняла её.

Она поцеловала меня в щёку и тихо сказала:

— Яна, ты сразу иди в комнату, ладно? Я позову тебя, хорошо?

— Что такое, мам? Всё хорошо?

— Да, просто будет разговор, который тебе лучше не слышать.

Папа стоял у меня за спиной.

— Что такое? — спросил он.

— У нас гости — Катя и Игорь, — ответила мама папе.

Я зашла в гостиную. На кухне сидела Катя в слезах — но я не удивилась: это её обычное состояние. А вот Уголёк был спокоен — кушал печенье, как ни в чём не бывало.

— Привет, — сказала я.

— Привет, — ответила Катя, вытирая слёзы.

Я даже спрашивать не буду, что случилось. И так знаю ответ. И я никуда не пойду — хочу убедиться, что права.

Села рядом с Людой. Она мне улыбнулась и тихонько сжала моё запястье — будто хотела сказать: «Я с тобой».

Мама и папа зашли на кухню. Мама окинула нас взглядом и вздохнула:

— Яна, может, ты пока к себе?

Я покачала головой:

— Нет, мам. Я останусь.

Мама тяжело вздохнула и недовольно посмотрела на меня.

— Ну, говорите, — произнесла она, переводя грозный взгляд на Катю и Игоря.

Когда мама злилась, её лицо становилось пунцовым, губы поджимались в тонкую линию, руки скрещивались на груди, а нога начинала нервно постукивать по полу.

— А что говорить? — жуя печенье, безразлично отозвался Игорь. — Катя беременна. У нас будет ребёнок.

В этот момент внутри меня что-то оборвалось. Я уставилась на Катю, а она упорно смотрела в пол. Мне было одиннадцать, и я уже знала, что такое беременность и откуда берутся дети. Желание выкрикнуть: «Катя, ты с ума сошла?!» — буквально рвалось наружу. Но в тот же миг Люда крепко сжала мою руку. Я обернулась к ней — она энергично качала головой: «Нет, не надо».

— Ну и что ты молчишь, Саша? — обратилась к отцу мама.

— А что мне сказать? — пожал он плечами. — Что ты хочешь от меня услышать?

Папа, до этого молча стоявший у плиты, неторопливо обернулся. В отличие от мамы, он сохранял спокойствие.

— Давайте сначала успокоимся, — тихо произнёс он. — И поговорим нормально. Без криков и обвинений.

Мама резко выдохнула, на мгновение закрыла глаза, будто пытаясь взять себя в руки. Её рука всё ещё дрожала, но она медленно опустила скрещённые на груди руки.

— Хорошо, — процедила она сквозь зубы. — Говорите. Только честно. Как это произошло? И что вы собираетесь делать?

Игорь переглянулся с Катей. Та наконец подняла глаза — в них стояли слёзы.

— Мы не планировали, — прошептала она. — Но раз уж так вышло… Мы хотим оставить ребёнка.

— Это, конечно, понятно — оставить… В твои-то семнадцать лет! Но сейчас не об этом. Что вы будете делать? Где жить? За что жить? Ребёнок — это ответственность, — сказал папа.

— Я пока не нашёл работу, но активно в поисках, — ответил Игорь. — Жить будем у бабушки, пока не построим дом. А первое время мои родители и вы будете нам помогать.

И тут в моей голове пазлы сложились: я вспомнила, как я говорила, что скоро мои родители будут его обеспечивать, а она сама никогда не будет работать. Наши взгляды с папой пересеклись — и я поняла: он тоже вспомнил, как я ему это рассказывала.

Папа чуть улыбнулся:

— Интересно. Ты всё продумал, Игорь? Да, вот только мы будем помогать — но не деньгами. Продуктами — да. Ребёнку что-то купить — хорошо. Но деньги ты должен заработать сам. И дом — это тоже твоя забота. Ребёнок и Катя теперь на твоих плечах. Ты понимал, на что шёл, или нет? — спросил он.

Я, глядя на Игоря, сказала:

— Считал… Да, просчитался, — с горькой улыбкой добавила я.

— Вы, наверное, издеваетесь?! — голос мамы дрожал от сдерживаемых эмоций. — Катя, мы с тобой говорили! И с тобой, Игорь, — ты же клялся, что всё будет нормально! А теперь что? Как ей быть — школа, учёба, экзамены на носу!

Катя опустила глаза, теребя край футболки. Игорь сжал кулаки, но промолчал.

— Ты что орёшь сейчас? — отец резко обернулся к маме. — Какой в этом толк? Можешь и на себя покричать, и на маму свою! — Он ткнул пальцем в сторону Игоря. — Вы правда думали, что они будут за руку ходить, как в сказке? Когда разрешили им быть вместе, когда твоя мать разрешила ему оставаться на ночь — на что вы рассчитывали?

Мама побледнела, губы её задрожали. Она резко встала, оттолкнув стул, и вышла из кухни, хлопнув дверью.

— Ну раз уж всё решилось, — Игорь попытался взять ситуацию под контроль, — мы у вас сегодня останемся. А завтра у вас выходной — вы нас отвезёте домой. А то не хочется на автобусе тащиться. — Он старался говорить небрежно, но голос предательски дрогнул.

Отец, до этого неподвижно сидевший у стола, медленно поднялся. Он подошёл к Игорю, наклонился, глядя ему прямо в глаза:

— Ты, Игорь, похоже, не понял. Твой план провалился. У тебя ровно месяц, чтобы найти работу и жильё. Иначе, — он сделал паузу, — Катю ты не увидишь. А ребёнка — тем более.

— Но…

— И да, — перебил отец, — Катя остаётся здесь. А ты уезжаешь. Приедешь, когда выполнишь условия. Но не забывай: у тебя месяц. Один месяц.

— Я поеду с ним! — Катя вскочила, схватив Игоря за руку. Её пальцы дрожали.

— Нет, — отрезал отец. — Ты остаёшься. Тебя надо в больницу: УЗИ, анализы, витамины. А это всё стоит денег. — Он посмотрел на Игоря с холодной усмешкой. — У твоего благоверного они есть? Нет. Так что, Игорь, всего доброго.

Не дожидаясь ответа, отец развернулся и вышел из кухни. В комнате повисла тяжёлая тишина. Катя всхлипнула, уткнувшись Игорю в плечо. Тот застыл, глядя в пустоту, — впервые в жизни он по-настоящему испугался будущего.

Глава 2

Собирая вещи к бабушке, я поймала себя на мысли, что это последний месяц лета. Воздух уже не такой знойный, а вечера стали прохладнее — будто сама природа напоминала: скоро осень.— Яна, ты будешь брать эти шорты? — спросила меня Вика. Она вызвалась помочь мне упаковать чемодан и хотела проводить — ведь мы не увидимся как минимум три недели.Я взглянула на шорты, лежащие на кровати. Светлоголубые, с вышивкой по краю. Когдато они казались мне модными, но сейчас…— Нет, они мне не нравятся, — ответила я.— Почему? Помоему, прикольные, — не сдавалась Вика.— Ну тогда забирай их себе. Они новые, я их ни разу не надевала. Там ещё есть футболка — она с ними шла в комплекте.— А твоя мама не будет тебя ругать? — осторожно уточнила Вика.— Нет, она даже не знает, что они у меня есть. Я их не носила, и она их не видела.— Спасибо! — обрадовалась Вика и аккуратно сложила шорты в свою сумку.В этот момент дверь открылась, и к нам зашла Катя. Она была бледная — токсикоз давал о себе знать. Под глазами залегли тени, но она всё равно попыталась улыбнуться:— Привет, девчонки.— Привет! — хором ответили мы.— Как ты себя чувствуешь? — спросила Вика, отложив вещи в сторону.— Да так, не очень, — призналась Катя, опускаясь на край кровати.— Ты кушала сегодня? — поинтересовалась я.— Только утром. Банан и чай. Зато меня не вырвало, — добавила она с горьковатой улыбкой.Я понимала, что ей сейчас тяжело. Она скучала по Игорю — они не виделись уже больше месяца, а он всё ещё не мог найти работу. Мы старались лишний раз её не трогать, но и не оставлять одну.Катя жила у нас почти как принцесса: все приносили ей фрукты, воду, еду — всё, что она захочет. Папа каждый вечер привозил ей молотый свежий кофе — ей нравился его аромат, хотя пить она его не могла. Но грусть в её глазах не проходила.— Папа сказал, что ты можешь поехать с нами, — предложила я. — Увидишься с Игорем, и заодно папа узнает, нашла ли он работу. А если нет — ты просто вернёшься обратно.Катя помолчала, глядя в окно, где уже загорались первые вечерние огни.— Я знаю, — тихо ответила она. — Но боюсь, что если поеду и увижу его, мне будет ещё тяжелее возвращаться.Мы с Викой переглянулись. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Лето заканчивалось, а впереди ждали перемены — для всех нас.— Ну что вы, курочки, — раздался знакомый голос, и в дверях появился Влад.Мы невольно замерли. Я бросила взгляд на Ви — та мгновенно выпрямилась, расправила плечи, стараясь казаться лучше. Она так была в него влюблена, что это читалось в каждом её движении. Мы с Катей переглянулись и едва заметно улыбнулись друг другу.— Привет, — обратилась к нему Ви, стараясь говорить непринуждённо. — Твои волосы начали расти, смотрика!— Ага, — коротко бросил он, даже не улыбнувшись.«Вот козёл», — пронеслось у меня в голове. Но вслух я, конечно, ничего не сказала. Папа просил не ругаться, пока Катя здесь: стресс может плохо сказаться на её беременности. Однако моё лицо, кажется, всё равно выдавало недовольство — я невольно нахмурилась, глядя на Влада.— Что ты хотел? — спросила я как можно спокойнее.— Да так, просто зашёл, — он усмехнулся, прекрасно зная, что бесит меня, и понимая, что я ничего не скажу.— Понятно, — сухо ответила я, стараясь не выдать эмоций.— А, да, — вдруг добавил Влад, будто только что вспомнил. — Я еду с вами.— Нет, — отрезала я, не раздумывая.— Зачем? — нахмурилась я.— Просто хочу к бабушке, — с явным сарказмом ответил он. — А что, ты против?Я сжала кулаки, но заставила себя выдохнуть. Спорить сейчас — значит нарушить обещание, данное отцу. И поставить под удар спокойствие Кати.— Ладно, — выдавила я наконец. — Едешь — так едешь. Только без своих штучек, договорились?Влад лишь ухмыльнулся и пожал плечами, явно довольный тем, что ему снова удалось меня задеть.Мы подошли к машине. Мама обняла нас всех по очереди.— Ладно, Яна, пожалуйста, будь аккуратнее, — мягко напомнила она.— Хорошо, мам, — ответила я.— Я за ней присмотрю, — с улыбкой добавил Влад.«Вот же заноза», — подумала я про себя. Но тут же мысленно добавила: «Ну ничего. Если Катя не останется с тобой, тебе просто крышка».Мы попрощались с Ви.— Не скучай, ладно? И забей на всё — проведи этот месяц для себя, — сказала я. — А ещё пара месяцев — и наше день рождения. Можешь подумать, как мы его проведём.Я крепко обняла её и села в машину.

По дороге стояла тишина. Все погрузились в свои мысли. Я же думала о том, как сильно соскучилась по ба и Кристине. И стало немного грустно изза того, что не увидела Люду: она опять уехала и даже не попрощалась.Она не со зла так поступила. У неё работа, да и, наверное, утром уезжала рано — не хотела меня будить.— Почти приехали, — тихо сказал папа, поглядывая в зеркало заднего вида.Я кивнула, хотя он вряд ли это заметил. За окном мелькали редкие фонари, потом потянулись знакомые заборы, старые яблони, и вот уже показался бабушкин дом — крошечный островок света посреди тёмного поля. Была почти ночь, но я знала, что бабушка нас ждёт. Да и Игорь, наверное, уже там.Я посмотрела на Катю, которая сидела, прижавшись носом к стеклу, будто пыталась ускорить время.— Ну что, скоро будешь со своим ненаглядным, — не удержалась я и слегка поддела её локтем.Катя вспыхнула, но тут же рассмеялась:— Ты просто не понимаешь! Когда ждёшь встречи столько дней, каждая минута — как вечность.Да, это и понятно: любовь. Но я никак не могла понять, чем же он ей так понравился: вечно с хитрой ухмылкой… Впрочем, на этот вопрос я не узнаю ответа. Да и не надо, наверное.Машина остановилась, и Катя буквально вылетела наружу, даже дверь толком не закрыла. Я покачала головой, улыбаясь, и вышла следом.Бабушка уже стояла на крыльце, кутаясь в платок.— Наконецто! А я уж думала, заблудились гдето, — проговорила она, и в голосе её слышалось такое облегчение, что у меня на секунду защипало в глазах.Я подошла, уткнулась ей в плечо, вдохнула знакомый запах ванили. Здесь было спокойно. Пусть гдето там бушуют страсти, а мне тут хорошо.— Бабушка, и я тоже приехал! — раздался голос Влада позади меня.— Да ты что?! — всплеснула руками бабушка, а глаза её засветились. — Неужто ты решил меня навестить?— Ага, — буркнул Влад, но по улыбке было видно, что он рад.— Улыбается, значит, точно рад, — тихо проговорила бабушка, обнимая его.Я посмотрела по сторонам — ни Кати, ни папы не было видно — и сказала:— Он приехал, потому что ждёт, пока волосы отрастут. Он же налысо побрился. Или его побрили — я так и не поняла.Влад метнул на меня недовольный взгляд:— Заткнись. Я приехал, чтобы ты сильно не расслаблялась.— Дада, конечно, — ответила я с наигранным смирением.— Так, тихо, — строго, но с теплотой сказала бабушка. — Вы двое свалились на мою голову, как снег посреди лета. Значит, так: пока вы у меня, ведите себя нормально. Не грызитесь, вы же брат и сестра.Мы с Владом переглянулись. Он фыркнул, я закатила глаза, но оба знали: бабушка права.— Ладно, ладно, — проворчал Влад. — Я даже помогу тебе с огородом.Бабушка прищурилась, будто проверяя, не шутит ли он.— С огородом? — переспросила она. — Это чтото новенькое. Обычно ты от тяпки бежишь, как от огня.— Ну, может, повзрослел немного, — буркнул он, пряча смущение за грубостью.Я не удержалась и хихикнула:— Ага, повзрослел. Ты на спор налысо дал себя побрить.

Мы вошли в дом и застали Катю за сборами. Она аккуратно складывала вещи, готовясь увезти их к нам. Я окинула взглядом комнату — Игоря нигде не было.Мы с родными молча стояли и смотрели на Катю, и в этой тишине чувствовалось неловкое, тяжёлое напряжение.Вдруг раздался голос отца — низкий, сдержанный, но в нём отчётливо слышалась горечь:— Я так понимаю, он даже не соизволил прийти.Он чуть приподнял бровь, а глаза его прищурились, будто он пытался разглядеть в этой ситуации хоть какоето объяснение, хоть крупицу смысла.Катя продолжала собирать вещи, не поднимая головы, — словно если не смотреть на нас, то и боль будет не такой острой.— Кать, не бери много, ты же не навсегда уезжаешь, — мягко сказала бабушка, подходя ближе и осторожно касаясь её плеча.— Да я немного, — тихо ответила Катя, не оборачиваясь. Её голос звучал так, будто она изо всех сил старалась держаться, не дать слезам пролиться.Я стояла и не могла представить, каково ей сейчас. Игорь столько обещал: говорил, что за месяц всё устроит — и работу найдёт, и дом, где они втроём — он, Катя и их ребёнок — смогут жить спокойно. А на деле, как всегда, ничего: ни работы, ни дома, ни даже простого «я здесь, я рядом».Катя попрощалась с нами, стараясь улыбнуться, хотя улыбка вышла дрожащей, ненастоящей. Отец тоже коротко кивнул, и в этом движении было столько невысказанного — разочарования, усталости, желания защитить.Мы вышли вслед за Катей, и дверь тихо закрылась за нами, оставив позади пустую комнату и несбывшиеся обещания.

— Ну что, внуки мои, пойдёмте пить чай да спать. Завтра рано вставать — нас ждёт огород, — сказала бабушка.Они зашли в дом, а я всё ещё стояла на улице, будто приросла к месту. Мысли крутились вокруг Кати: как же ей сейчас плохо… Представляла, как они с папой едут в машине и молчат. Папа вообще не из разговорчивых, а если и скажет чтото, то слова его звучат будто острый нож — или какаянибудь странная шутка, которую поймёт только мама.Мои размышления прервал резкий голос Влада. Я вскинула голову — и увидела его голову, торчащую из форточки.— Давай, заходи в дом! Хватит там стоять! — рявкнул он.И тут меня накрыло горьким осознанием: последний месяц лета испорчен. Надо срочно придумать, как избавиться от Влада.«Эй, вставай, хватит спать!» — услышала я сквозь сон. Я поняла: это был Влад.— Отвали, я спать хочу! — пробурчала я, натягивая одеяло до самого носа.— Дура, всё пропустишь! Там вообщето Игорь пришёл — с Катей, мамой и папой. Они там чтото выясняют, голоса такие, будто сейчас стены рухнут.Я резко открыла глаза, сердце заколотилось гдето в горле. Вскочила с кровати так, что простыня сползла на пол, и метнулась к окну. На стекле всё ещё держался приклеенный рисунок — и на нём, как нарочно, был изображён средний палец.Раздался резкий, заливистый смех.— Вот ты, конечно, дурёха. С добрым утром! — хохотал Влад, уже собираясь выйти из комнаты.Не думая ни секунды, я схватила подушку и швырнула в него.— Дебил ты, вот ты кто! — крикнула я.Влад ловко увернулся, подмигнул мне и, посмеиваясь, закрыл за собой дверь. А я осталась стоять посреди комнаты, пытаясь собрать мысли в кучу.Поняв, что сна уже не будет, я решительно сжала кулаки и стиснула зубы. «Ну ладно, Влад, ты у меня ещё попляшешь». Месть созревала в голове, пока я собирала мысли в кучу.Выйдя на кухню, я замерла от неожиданности. Тишина стояла такая, что слышно было, как тикают часы в коридоре. И ни намёка на привычный аромат свежих блинов — бабушка всегда пекла их по утрам, если не была занята чемто важным. Пусто. Даже стол был непривычно голым: без чашки, без ложки, без той самой салфетки.«Странно», — пронеслось в голове, и это слово царапнуло изнутри куда сильнее, чем хотелось бы. Я нахмурилась, будто пытаясь разгадать немую загадку, и шагнула к входной двери.Холодный утренний воздух ударил в лицо, когда я вышла на крыльцо. Небо ещё не проснулось до конца: оно было серосиним, с лёгкой дымкой, сквозь которую робко пробивались первые лучи. Полутьма обнимала двор, делая привычные вещи чужими и немного зловещими. Вдалеке петух прокричал так резко, что я вздрогнула. Ещё рано. Слишком рано.Вернувшись в дом, я посмотрела на часы. Стрелки застыли на 4:30.«Вот же козёл, а не Влад», — прошептала я, и голос прозвучал хрипло от недосыпа и закипающей обиды. — «Он специально меня разбудил в такую рань, а сам, небось, улёгся и спит себе спокойно».В груди закипала смесь злости и досады, но гдето глубоко внутри уже шевелилась озорная искорка — та самая, что всегда подталкивала меня не просто злиться, а действовать.