«Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам»

дёрнулась, закивав головой. «Пап, – запищал голос из динамиков, —

почему ты не купил мне море?» Артём схватил стакан, но вместо

джина в нём плескалась мутная жидкость – как в ингаляторе, который

Лиза уронила в унитаз. «Спиннер! – крикнул крупье, и шарик прыгнул

в «13», чёрное, проклятое. Женщина в красном вскрикнула, рвя на себе

бусы, а дилер прошептал: «Ты проиграл даже то, чего у тебя нет».

Запах жареного миндаля из бара смешался с вонью от её растоптанных

жемчужин. Артём встал, и стул заскрипел, как кости старика. В углу, у

автоматов, пьяный мужчина в костюме кролика давил ногой куклу – та

хрустела, выпуская из живота конфетти с цифрами 0 и 1. «Жизнь… —

Артём вытер ладонью пот, оставляя на лбу кровавый след от браслета,

– …это когда ты ставишь на красное, а выигрывает чёрное солнце».

Дилер протянул ему долговую расписку вместо

салфетки. «Подпишешь? – он ткнул пером в строку «Имущество», и

чернила поползли, как тараканы. – Или предпочитаешь, чтобы твою

почку вырвали без анестезии?»

Артём разорвал бумагу, но клочья превратились в лепестки роз – те

самые, что Наталья бросила ему в лицо перед уходом. «Пап, – кукла за

стеной вдруг заговорила голосом Лизы, – я не боюсь темноты. Ты

ведь вернёшься?»

Он вышел на улицу, где неоновое чёрное солнце висело над городом, как гильотина. В кармане хрустели обрывки расписки, а в ушах

звенело: «Всё или ничего. Всё или…»

Он ещё не знал, что через час, в подвале за углом, женщина в красном

будет продавать свои волосы, чтобы купить обратно кольцо. А кукла с

глазами Лизы станет игрушкой для крыс.

Блеск осколков

Шарик упал на «зеро» с тихим щелчком, будто Лиза закрыла дверь

детской в последний раз. Артём не услышал аплодисментов – только

хруст фишек в его кулаке, как будто он сжимал черепки разбитой

кружки «Лучший папа». «Один миллион восемьсот тысяч, – крупье

протянул ему стопку фишек, и татуировка на его руке – чёрное солнце с

треснувшими лучами – на миг слилась с тенью от люстры. – Вы

король вечера».

Артём швырнул в воздух горсть фишек. Они звеняще рассыпались, цепляясь за волосы незнакомки в платье с блёстками – её духи пахли

ванилью и больничным антисептиком. «Dom Pérignon! – он ударил

кулаком по стойке, и бармен, морщась, достал бутылку, этикетка которой

напоминала диагноз Лизы: «Бронхиальная астма, тяжёлая форма». —

Я не король. Я… – пробка вылетела с хлопком, угодив в хрустальную

люстру. Подвески зазвенели, как колокольчики на ёлке, которую Лиза

украшала в прошлом году. – Я бог!»

Незнакомка прижалась к нему, и её браслет впился в его запястье – тот

же узор, что и на браслете дочери. «Боги не пахнут дешёвым джином,

– она засмеялась, облизывая пену с горлышка бутылки. – Ты пахнешь

страхом. Или это я?»

Люстра раскачивалась, бросая блики на куклу в углу – ту самую, с

треснувшим глазом. Её голова отвалилась, и из шеи высыпались фишки

с цифрой 0. «Пей, король! – незнакомка влила ему в глотку

шампанское, и пузырьки обожгли горло, как слёзы в день, когда Наталья

ушла. – Завтра ты снова будешь нищим. Но сегодня… сегодня ты

мой Алмазный Джек».

Артём схватил её за талию, и платье захрустело, как обёрточная бумага

от подарка, который Лиза так и не дождалась. «Знаешь, что куплю

завтра? – он разорвал фишку «зеро», и песок из неё посыпался на

пол. – Море. Куплю целое море!»

«Уже купил, – она провела пальцем по его губам, оставляя след

помады цвета чёрного солнца. – Оно в тебе. И оно гниёт».

Вдруг люстра вздрогнула – пробка выпала, и хрустальный подвес

разбился у их ног. Артём наклонился поднять осколок, но вместо стекла

в пальцах оказался браслет Лизы. «Пап… – эхо донеслось из

кукольного туловища, – ты обещал…»

Он отшвырнул браслет, и тот, ударившись о стену, рассыпался в песок.

Чёрное солнце на экране погасло, сменившись рекламой: «Продажа

почек – мгновенный выкуп!» Незнакомка исчезла, оставив на стуле

куклу в блёстках. Артём прижал к её лицу фишку с 1 800 000, но цифры

стёрлись, как надпись на больничной таблетке.

«Король? – бармен протянул ему чек. – Счёт за шампанское. И за

люстру».

Артём рассмеялся, разрывая купюры. Бумага хрустела, как кости под

колёсами поезда, уносившего отца. «Жизнь… – он упал в кресло, наблюдая, как уборщик подметает осколки люстры, – …это когда ты

выигрываешь, но всё равно теряешь колокольчики».

Он ещё не знал, что через час, в туалете казино, найдет куклу с

запиской: «Море не продаётся. Но почка – да. Жду за углом». А

чёрное солнце, отражаясь в луже шампанского, нарисует на стене

силуэт девочки с ингалятором.

Клоун без грима

Солнце било в окно полосами, как нож по горлу – через шторы из

дешёвого тюля, пахнущего спермой и апельсиновой цедрой. Артём

открыл глаза, и первое, что увидел – куклу. Она сидела на мини-баре, голова откинута назад, в горле торчала пробка от шампанского. «Пап, —

шевельнулись её тряпичные губы, – почему ты разрешил им меня

сломать?» Он зажмурился, но голос Лизы уже заполз в уши, смешавшись с гулом кондиционера, выдувающего чёрный песок из

вентиляции.

На столе, среди бутылок Dom Pérignon, пустых, как его обещания, лежала записка: «Спасибо за ночь. Кошелёк в ванной. P.S. Ты

храпишь, как умирающий». Чернила отпечатались на пальцах, оставляя следы, похожие на синяки. Артём поднялся, и матрас хрустнул

– не пружины, а осколки бокала, раздавленного телом незнакомки. Её

духи всё ещё висели в воздухе: жасмин и формалин.

В зеркале над умывальником его шею украшал синяк – отпечаток губ, как штамп на долговой расписке. «Красиво, – он ткнул в фиолетовую

отметину, и боль отозвалась в виске, – как будто меня поцеловал

пистолет». За его спиной в зеркале мелькнула тень: Игорь в костюме

клоуна жонглировал фишками. «Поздравляю, король! – засмеялся

Игорь, и его грим потёк чёрными слезами. – Теперь ты официально

банкрот. И проститутка».

Кошелёк плавал в ванной, наполненной розовой водой. Артём сунул руку

в ледяную жидкость – пальцы наткнулись на куклу Лизы. Её платье

размокло, а в животе зияла дыра: вместо набивки – обрывки расписок и

фото Натальи. «Пап, – запищала кукла, когда он вынул её, – я не хочу

тонуть…» На дне ванны лежали три монеты и ключ от номера, ржавый, как воспоминания.

«Голосование началось! – заорал телевизор, сам включившись. На

экране – чёрное солнце, пожирающее город. «Кандидат Артём Петров: обещает море, продаёт почки!» Артём швырнул в экран куклу, и та

взорвалась, осыпав ковёр конфетти с цифрой 0.

Он одевался, спотыкаясь о пустые бутылки. Каждая издавала звук —

хруст Лизыной астмы, хрип Натальи, щелчок дверного замка. В кармане

пиджака нашлась фишка «зеро», но при свете дня она оказалась

жетоном от автомойки. «Всё или ничего… – он рассмеялся, глядя на

синяк в зеркале. – А получилось – ничего».

На выходе горничная, похожая на кукву с фабрики ужасов, протянула

ему чек. «Повреждение люстры, – она ткнула ногтем в графу «1 800

000», – и эксплуатация постели. Оплатите, или вызовем полицию».

«Эксплуатация… – Артём разорвал чек, и бумага захрустела, как кости

под колёсами. – Это моя специальность».

Он вышел, не оборачиваясь, но в лифте зеркало шепнуло: «Ты забыл

куклу. И дочь».

Он ещё не знал, что через час, в ломбарде, жетон от автомойки примут

за золото. А чёрное солнце в небе нарисует след от его самолёта – того, что унесёт Лизу в испанскую клинику, где моря нет, но есть бассейн с

хлоркой.

Провода вместо вен

Телефон завибрировал, как пчела, застрявшая в черепе. Артём поднёс

его к уху, и экран осветил синяк-отпечаток на шее – теперь он походил

на гниющее чёрное солнце. «Срок выплаты истёк, – голос в трубке

скрипел, будто перемалывал стекло. – Твоя дочь учится в школе №17.

Уроки заканчиваются в…» Он не дослушал. Ванная, где на кране

болтался браслет Лизы, вдруг стала камерой пыток: кафель

зашевелился, выплёвывая из швов песок – тот самый, что сыпался из

фишки «зеро» в день первой победы.

«Пришлите мне её почку, – засмеялся голос. – Или мы вырежем её

сами. Считай до трёх…»

Артём нажал на диктофон. Вместо угроз зазвучал детский смех: «Пап, смотри, я как русалка!» – Лиза в ванне пускала пузыри, а кукла-медвежонок плавала рядом, набивка вылезала из шва на

боку. «Раз…» – отсчитал коллектор.

«Два…» – в трубке хрустнуло, будто ломали кукольную руку.

«Три…» – Артём швырнул телефон в воду.

Он ждал тишины, но вместо неё ванна зашипела. Экран

вспыхнул чёрным солнцем, и ток побежал по воде, превращая её в

кипящую ртуть. Пузыри лопались, выстреливая голосами: «Папа, я не

хочу умирать!» – «Артём, ты кончил!» – «Долг – 2 000 000. Срок —

вчера». Провода под потолком завыли, как псы, и свет замигал, отбрасывая на стены тени – коллекторы с ножами вместо пальцев.

«Сгорите, – прошептал Артём, но слово прилипло к нёбу, как жвачка из-под парты Лизы. Телефон, извиваясь, поплыл к сливу, увлекая за собой

куклу. Её глаз выпал, превратившись в фишку «зеро», а из горла

полезли провода, обвивая запястье Артёма. «Ты думал, сольёшь нас, как грязь? – заговорила вода, пуская пузыри-черепа. – Мы уже в её

школе. В раздевалке. В ингаляторе…»

Он сунул руку в кипяток, чтобы выдернуть вилку, но ток ударил в след от

браслета – боль вывернула суставы. На зеркале проступили цифры: 2

000 000, написанные зубной пастой Лизы. «Почему ты не купил мне

море?» – спросило отражение, и Артём, ломая ногти о розетку, вырвал

её из стены.

Взрыв ослепил. Когда дым рассеялся, в ванной лежал мокрый

медвежонок, пахнущий гарью, а на полу – осколки телефона. Артём

поднял один: на экране, под трещиной, горело СМС: «Спасибо. Твоя

дочь теперь наша. P.S. Её браслет – следующий лот на аукционе».

«Сгорите…» – он раздавил осколок ботинком, но хруст повторился —

за дверью скрипнула кукла. Её голова, с вырванными проводами, катилась по коридору, напевая: «Пап, я не боюсь темноты. Ты ведь

придёшь?»

Он ещё не знал, что через час, в подвале ломбарда, коллекторы вскроют

ингалятор Лизы, чтобы найти спрятанные фишки. А чёрное солнце в

небе отразится в луже, где плавает медвежонок с нарисованными

кровью цифрами: «0% шансов».

Гроза из осколков

Бар «Гроза» утопал в сизом дыму, где неоновое чёрное солнце вывески

отражалось в лужах пива, как пятна гнили на яблоке. Артём прижал

стакан ко лбу – лёд растаял, и вода стекала по виску, смешиваясь с

потом, который пах дезинфекцией из больницы Лизы. Моряк в углу, с

татуировкой якоря на шее, орал: «Ещё ром! А то корабль утонет!» Его

голос, хриплый от смолы, напомнил скрип двери в палату, где Лиза в

последний раз прошептала: «Пап, не уходи».

«Ты пахнешь, как моё прошлое, – Артём встал, задев столик.

Бутылка Jack Daniel’s упала, но не разбилась – покатилась к ногам

моряка, будто приглашая на танец. – Заткнись. Или я тебя заткну».

Моряк повернулся, и его глаза – мутные, как стекло ингалятора —

сузились. «Ты… пахнешь нищетой, – он швырнул в Артёма

арахисовую скорлупу. – И страхом. Как крыса в трюме».

Первым полетел кулак. Артём уклонился, но запах рома ударил в нос —

сладкий, как сироп от кашля Лизы. «Крыса? – он схватил бутылку со

стола. – Крысы кусаются!» Стекло врезалось моряку в висок с хрустом, напоминающим тот день, когда Лиза уронила ёлочный шар. «Мама, прости!» – тогда крикнула она, а Артём собрал осколки, порезав

ладонь. Теперь кровь текла по его рукаву, алая, как томатный сок из её

детской бутылочки.

«Боль… – Артём пнул моряка, и ботинок провалился в мягкое тело, будто в песок на пляже, где они с Лизой строили замок. – Это хоть что-то. Пусть даже грязное».

Моряк, хрипя, вытащил нож. Лезвие блеснуло, отразив чёрное

солнце на потолке. «Я тебе кишки выпущу, крысёнок!» – зарычал он, но Артём уже прыгнул на него, сбив стул. Дерево треснуло, как кости

Игоря в подвале месяц назад. «Ты проиграл ещё до начала!» – тогда

сказал Игорь, а сейчас Артём впился зубами в татуировку с якорем.

Кровь хлынула, солёная, как слёзы Лизы.

«Прекратите! – бармен ударил ключом по стойке, и звон слился с

грохотом грома за окном. – У меня тут кукла есть! – он ткнул пальцем

в полку, где тряпичная девочка с вырванным глазом держала

табличку: «Не бейте посуду».

Артём замер. Глаз куклы валялся у его ног – стеклянный, с трещиной, как у медвежонка Лизы. «Пап… – послышалось из динамиков, —

почему ты не защитил меня?»

Моряк воспользовался паузой. Нож вонзился Артёму в бок – туда, где

шрам от потасовки с коллекторами. «Сдохни, крыса!» – заорал он, но

Артём, стиснув зубы, вырвал нож и швырнул его в чёрное солнце на

вывеске. Лампа лопнула, осыпав их дождём осколков.

«Боль… – Артём, спотыкаясь, поднял бутылку. – Она… моя!» Стекло

врезалось в моряка снова, и тот рухнул, сбив куклу. Её голова отлетела, набивка высыпалась – внутри были фишки с цифрой 0 и фото Лизы в

школе.

«Всё кончено, – бармен набрал номер полиции, а Артём, истекая

кровью, выполз на улицу. Дождь смывал с рук красное, обнажая след от

браслета. «Пап, – эхо донеслось из бара, – ты же обещал…»

Он ещё не знал, что через час, в машине скорой, медсестра снимет с его

шеи цепочку с кулоном – ржавое чёрное солнце. А в кармане моряка

найдут ингалятор Лизы с гравировкой: «Море для принцессы».

Рыбьи кости вместо крыльев

Кухня встретила его вонью гниющей скумбрии – запах въелся в стены, как клятвы в память Лизы. Артём споткнулся о ящик, и рыбьи головы

высыпались на пол, их стеклянные глаза отражали чёрное

солнце аварийной лампы. «Сволочь!» – повар в окровавленном

фартуке швырнул нож. Лезвие пролетело в сантиметре от виска, вонзившись в календарь с фото моря – того самого, что Артём обещал

купить. «Ты испортил улов! – повар схватил сковороду, где шипели

креветки, похожие на мёртвых тараканов. – Теперь твоя дочь будет

это есть!»

Артём рухнул на колени в лужу рыбьей слизи. Чешуя прилипла к

ладоням, как конфетти с прошлогоднего дня рождения Лизы. «Пап, —

тогда она дула на горячий торт, – а море тоже пахнет рыбой?» Он

полз, цепляясь за ящики, а из динамиков радио завыло: «Штормовое

предупреждение! Волны высотой с вашу совесть!»

«Стой, мразь!» – повар ударил сковородой по трубе. Искры осыпали

Артёма, оставляя ожоги в форме кукольных следов. В углу, среди

потрохов, валялась кукла – её платье слизью приклеилось к полу, а

вместо руки торчала вилка. «Не убежишь! – повар пнул ящик, и тухлые

кальмары шлёпнулись на спину Артёма. – Твою дочь уже кормят

моими отходами!»

Артём схватил нож, торчащий из календаря. Ручка была липкой от крови

рыбы, лезвие – кривым, как его обещания. «Я… куплю ей море!» —

закричал он, но вместо слов из горла вырвался хрип. Нож дрогнул,

оставляя на стене царапину – шрам, повторяющий контур браслета

Лизы.

Повар засмеялся, размахивая мясорубкой. «Море? – из жерла выпал

кусок фарша, похожий на сердце. – Ты задолжал даже мне!» Артём

метнул нож, и тот, пролетев сквозь чёрное солнце лампы, вонзился в

аквариум. Стекло треснуло, вода хлынула, унося мёртвую рыбу с

глазами-фишками «зеро».

«Пап! – из динамиков полилось детское пение, – мы же хотели

поймать медузу!» Артём, поскальзываясь на чешуе, рванул к выходу.

За спиной грохнула мясорубка – повар выругался, а следом раздался

хруст: кукла, попав под ноги, рассыпалась, выпустив из живота

фотографии Лизы в школьной форме.

Он выбежал во двор, где дождь смывал с волос рыбью слизь. На

асфальте, в луже с нефтяными разводами, плыло чёрное

солнце. «Сгорите… – Артём пнул банку из-под тунца, и та, звеня, укатилась к мусорным контейнерам. – Все сгорите».

Он ещё не знал, что через час, в разбитом аквариуме, найдут куклу с

запиской: «Папа, я больше не хочу море». А повар, вытирая нож, нарежет рыбу для школьной столовой – ту самую, что Лиза, давясь

слезами, будет запивать таблетками.

Дракон из фольги

Воздух в подвале был густым, как сироп от кашля Лизы – смесь пота, перегара и металла. Артём прижал ладонь к стене, и штукатурка

осыпалась, открывая детский рисунок: дракон с крыльями из фольги, глаза – два синих кружка, вырванных из фото Лизы в школьном

дневнике. «Ставь часы, или уходи, – хозяин казино, в маске чёрного

солнца с прорезями для глаз, щёлкнул ножницами по цепи Rolex. —

Твоя дочь уже не узнает тебя. Да и тебя – тоже».

Автоматы вокруг гудели, как аппараты в больнице. На одном, заляпанном кровью, висела кукла – её тело проткнули монетами, а изо

рта свисал билет «ПРОИГРЫШ». «Три раунда, – Артём стёр с часов

след от браслета Лизы, оставив на стекле трещину. – И я забираю ваш

подвал».

«Раунд первый!» – заорал хозяин, и экраны автоматов

вспыхнули чёрным солнцем. Артём потянул рычаг. Шестерёнки

заскрежетали, выплёвывая символы: астма, долг, предательство.

Кукла за стеной захихикала: «Пап, а драконы существуют?» —

«Только в твоих сказках», – тогда ответил он, а сейчас на барабанах

выпало зеро.

«Проигрыш! – хозяин сорвал часы, и браслет хрустнул, как хрупкие

кости куклы. – Твоё время кончилось».

Артём схватил со стола стакан. Лёд внутри звенел, как колокольчики на

шее дракона с рисунка. «Раунд два!» – он ударил кулаком по кнопке.

Барабаны завертелись, показывая обрывки фото Лизы: косички, ингалятор, синяк под глазом. «Стоп!» – закричал хозяин, но экран

взорвался, осыпав их осколками. На полу, среди стекла, лежала фишка

– 1 800 000, но при свете она оказалась фантиком от конфеты.

«Последний шанс, – хозяин пнул автомат, и из щели выпал ключ —

ржавый, как воспоминания о море. – Ставка – твоя почка. Или её».

Артём бросил в барабан последнюю монету. Тот завыл, как Лиза в день, когда Наталья ушла. Символы слились в морду дракона – глаза Лизы

расширились, фольга на рисунке затрепетала. «Победа!» – замигал

экран, но вместо цифр поползли черви – живые, липкие. Хозяин

засмеялся, сдирая маску: под ней было лицо Игоря с

татуировкой чёрного солнца на лбу. «Драконы существуют, – он

швырнул Артёму ключ от сейфа, пробивший дыру в рисунке. – Они

живут в подвалах. И в твоей совести».

Артём поднял ключ. На нём была гравировка – «Для Лизы», но

ржавчина съела буквы. За спиной кукла захлопала монетами-глазами: «Пап, а где моё море?» – «Тихо, – прошептал он, разглядывая дыру в стене. За ней лежал ингалятор, обмотанный

проводами, и записка: «Долг погашен. Твоя очередь».

Он ещё не знал, что через час, вскрыв сейф, найдёт там куклу в

школьной форме. А вместо сердца у неё будет таймер с

цифрами: 00:00:00. И чёрное солнце на потолке начнёт капать смолой, рисуя на полу контуры испанской клиники – той, куда Лиза так и не

попадёт.

Снег из битого стекла

Подвал пах железом и мочёной кожей – как боксёрские перчатки отца

Лизы, те, что он заложил в первый день её болезни. Коллектор в

маске чёрного солнца бросил на пол гаечный ключ: звук ударил по

барабанным перепонкам, как тогда, когда Лиза разбила градусник. «Он

должен ровно столько, сколько ты, – ткнул он ногой в сторону

связанного мужчины, лицо которого напоминало размокшую газету. —

Сделаешь из него фарш – спишем полдолга. Откажешься… – он

достал из кармана кукольную руку с розовым лаком на ногтях, —

отправим Лизе посылку. С утешительной открыткой».

Артём сжал кулаки – суставы хрустнули, будто под ними лопались

льдинки из пролога: тот самый хруст, когда Лиза, смеясь, падала в

сугроб, а он подхватывал её, ещё не зная, что через год снег станет

напоминать пепел. «Почему я?» – спросил он, но вместо ответа

коллектор включил проектор. На стене заплясали кадры: Лиза в

школьном дворе, её шапка съехала набок, а за спиной – тень с ножом

вместо руки. «Потому что ты уже мясо, – коллектор сунул ему в рот

леденец, липкий, как кровь. – А мясо не спрашивает».

Первый удар пришёлся в солнечное сплетение. Тело незнакомца

согнулось, и Артём услышал хруст – не рёбер, а ветки под ногами в том

самом лесу, где они с Лизой искали «сокровища». «Пап, смотри, кукла!» – она вытащила из сугроба игрушку с оторванной головой.