«Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам»

Теперь эта кукла лежала в углу подвала, её платье пропиталось мазутом, а в пустом глазнице торчал шприц. «Сильнее! – заорал коллектор, и

свет лампы замигал, отбрасывая на стену чёрное солнце из теней. —

Или ты хочешь, чтобы её ингалятор взорвался как попкорн?»

Второй удар – в челюсть. Зуб вонзился Артёму в ладонь, острый, как

осколок ёлочной игрушки. «Прости… – прохрипел мужчина, и из его рта

выпал молочный зуб, обёрнутый в фольгу – точь-в-точь как дракон с

рисунка в подвале казино. – Они… мою дочь…»

«Закрой рот! – Артём пнул его в живот, и тело дёрнулось, как кукла на

нитках. – Всех нас уже нет!» Хруст рёбер слился со скрипом двери: в

проёме стояла девочка лет пяти, в шапке с помпоном, как у

Лизы. «Папа?» – она уронила плюшевого зайца, и коллектор, засмеявшись, наступил на него. Набивка вылезла наружу – вместо

синтепона там были обрывки долговых расписок.

«Финал! – коллектор вложил Артёму в руку монтировку. – Или ты

хочешь, чтобы её море стало красным?» Артём замахнулся. Воздух

завизжал, как Лиза в день, когда Наталья ушла. Удар пришёлся в пол —

бетон треснул, выпустив рой тараканов. «Слабо! – коллектор

выстрелил в потолок, и штукатурка осыпалась, как снег. – Ты даже

убить не можешь!»

Артём упал на колени, вытирая лицо окровавленным рукавом. На ткани

проступил узор – томатный сок с детской бутылочки Лизы, пятно, которое Наталья так и не отстирала. «Боль… – он вдавил монтировку в

собственную ладонь, и хруст костей смешался со звоном колокольчиков

из прошлого. – Это всё, что у меня осталось».

Он ещё не знал, что через час коллекторы выжгут на спине мужчины

цифру «1 800 000», а девочка подберёт плюшевого зайца, внутри

которого найдёт фото Лизы с подписью: «Следующая». И что чёрное

солнце в небе, пробиваясь сквозь тучи, осветит следы на снегу —

крошечные, как от кукольных ботинок, ведущие к больнице, где Лиза, задыхаясь, нарисует на окне дракона фольгой от таблеток.

Эпитафия из формалина

Холодильники гудели, как пчёлы, опыляющие чёрное солнце на потолке

– аварийная лампа мерцала, отбрасывая тени-щупальца. Артём

прислонился к металлу, втягивая воздух, пропитанный смертью и

хлоркой. Труп на соседнем столе улыбался: татуировка «Любовь

навсегда» на шее треснула, обнажив синеву под кожей, словно чернила

из ручки Лизы. «Куришь? – он сунул руку в карман покойника, и пальцы

увязли в слизи, как тогда в песке, когда Лиза закопала свою куклу, чтобы «она не болела». – Мёртвые не жадничают».

Сигарета выскользнула, обёртка размокла, но Артём зажал её в зубах.

Зажигалка сработала с третьей попытки, вспыхнув чёрным солнцем —

пламя лизало фото в его руке. Девочка в платье с рюшами, как у Лизы на

выпускном в садике. «Папа, вернись» – надпись на обороте стёрлась, будто её царапали ногтем. «Она тебя ждёт? – Артём пнул стол, и тело

дёрнулось, лёд в животе хрустнул, как снег под сапогами в ту ночь, когда

Лиза впервые закричала «не уходи!». – Иди к ней. Ты счастливчик».

Из-под покойника выпала кукольная рука – розовый лак на ногтях, как

на фото. «Лиза… – Артём сжал её, и пластик треснул, вонзившись в

ладонь. – Прости». Вентиляция завыла, разнося голоса: «Пап, дракон

меня заберёт?» – «Только через мой труп».

Он потянул сигарету, но дым пах формалином и детской присыпкой. На

стене тени сплелись в фигуру – девочка с ингалятором танцевала с

драконом из фольги. «Теперь ты мой отец? – шепнул труп, его веко

отклеилось, открывая глаз-монетку. – Дай мне имя. Или долг».

Артём швырнул окурок в лицо покойнику. Тот зашипел, кожа пузыряясь, как суп, который Лиза пролила на себя в больнице. «Молчи. Ты уже

свободен». В кармане хрустнуло – ещё одна сигарета, обёрнутая в

долговую расписку. «1 800 000» – цифры сливались с пятнами крови.

«Она ждёт не тебя, – из динамиков морга полилась колыбельная, и

свет погас. В темноте засветились глаза Лизы с фото, превращаясь

в чёрное солнце. – Она ждёт море».

Артём выбежал, прижимая к груди кукольную руку. В коридоре скрипнула

тележка – санитарка толкала тело, накрытое простынёй с рисунком

волн. «Пациентка 34, астма… – бормотала она, а Артём, спотыкаясь, бежал к выходу, где рассвет выгрызал из тьмы силуэт больницы.

Он ещё не знал, что через час санитарка найдёт в кулаке покойника

фото Лизы. А на обороте, под детской надписью, проступит свежий

текст: «Папа, я всё видела». И чёрное солнце взойдёт над моргом, отразившись в луже, где плавает сигарета с золотым фильтром – точно

такая же, какую он бросил в море в день, когда обещал Лизе чудо.

Белый леденец на крови

Дождь превратил купюру в пергамент – рисунки Лизы расплылись: синий дракончик теперь напоминал чёрное солнце, а розовый домик

стал пятном, как синяк на её щеке после падения с качелей. Артём

прижал деньги к лицу, вдыхая запах фломастеров, смешанный с пылью

подворотни. «Дорогое удовольствие, – дилер, в плаще из

целлофановых пакетов, щёлкнул зажигалкой, и пламя осветило куклу у

него на шее – её тело было обмотано проводами, а вместо глаз торчали

таблетки. – За эти пять тысяч я б купил дочке мороженое. Или

гроб».

«Давай быстрее», – Артём протянул купюру, и дилер, хихикая, насыпал

на неё порошок. Белые кристаллы блестели, как снег в прологе, когда

Лиза, смеясь, ловила ртом хлопья. «Нюхай, папаша, – он прижал

свёрток к стене, где граффити дракона пожирало чёрное солнце. – Это

слаще, чем её голос».

Артём скрутил купюру. Бумага хрустнула, как кости куклы под ботинком

коллектора. «Пап, – вспомнилось, как Лиза дула на горячий компот, – а

снег тоже болит?» Он втянул порошок – холод ударил в переносицу, вышибая слёзы. Зрачки расширились, и на стене проступили тени: Лиза

в больничной палате рвёт фото отца, а из разорванной бумаги сыплется

кокаин. «Нравится? – дилер сунул ему в рот леденец на верёвочке —

тот самый, что Лиза сосала перед операцией. – Теперь ты наш

снеговик. Таешь за нас».

«Где… фото? – Артём схватил дилера за галстук, сшитый из детских

носочков. – Ты обещал…»

«Ой, папочка, – дилер вырвался, оставив в руке Артёма пуговицу с

рисунком – кукла в платье из фольги. – Твоя девочка уже в игре. —

Он пнул мусорный бак, и оттуда выпал ингалятор, обмотанный

проволокой. – Следующая доза – её школьная форма. Или почка».

Артём упал на колени, вытирая кровь из носа. На асфальте, в луже с

бензиновым радугами, плавало чёрное солнце. «Лиза… – он сжал

пуговицу, и острый край впился в ладонь. – Я… куплю тебе море».

Дилер засмеялся, разбрасывая пакетики как конфетти. «Море? – он

указал на трубу завода, из которой валил чёрный дым. – Твоё море

здесь. А её – в урне».

Артём поднялся, спотыкаясь о битое стекло. Хруст под ногами сливался

с хрипом в груди – как тогда, когда Лиза впервые не смогла вдохнуть. В

кармане жгло: пакетик с остатками порошка прожёг дыру, и на кожу

проступила татуировка – 1 800 000, как шрам.

Он ещё не знал, что через час дилер пришлёт Лизе посылку. Внутри

будет кукла с волосами из колючей проволоки и запиской: «Папа

превратился в снег». А чёрное солнце, отразившись в окне

больницы, упадёт на её ладонь, оставив ожог в форме

пятитысячной купюры.

Театр оборванных нитей

Воздух в вагоне метро гудел, как трансформатор, пропитанный запахом

ржавых рельс и апельсиновой кожуры – той самой, что Лиза всегда

клала в чай против температуры. Артём прислонился к стеклу, и холод

проступил сквозь рубашку, словно иглы от капельницы. Пассажиры

сидели неподвижно, их лица освещали вспышки чёрного солнца в

светодиодах: куклы с нитями вместо жил, привязанными к

потолку. «Смотри, пап, – шепнула старушка напротив, дергая за

верёвку, идущую к её челюсти, – они все танцуют под твою

музыку». Её платок был сшит из той же ткани, что платье куклы Лизы —

в горошек, выцветший от слёз.

Артём вскочил, цепляясь за нити. Они жгли пальцы, как леска, которой

Лиза когда-то разрезала торт на день рождения. «Вы свободны! – он

рванул старушкины нити, и её голова упала на колени, обнажив

шестерёнки вместо мозга. – Бегите, пока не…»

«Пока не что? – голова закатила стеклянные глаза, и в зрачках

отразилась кукла на полу – в разорванном платье, с лицом Лизы. – Ты

уже давно дергаешь нас за нитки. Долги, наркотики, ложь…»

Полицейские ворвались с криками, но их формы были сшиты из чёрных

мешков, а на плечах сияли нашивки – чёрные солнца с лучами-ножами. «Прекратите спектакль! – один из них ударил Артёма

дубинкой по колену. Хруст – как в тот день, когда Лиза упала с

велосипеда, а он не поймал. – Вы порвали сценарий».

Артём упал на пол, лицом к кукле. Её рука сжимала обрывок

газеты: «Долг 1 800 000», а на спине красовалась татуировка – дракон

из фольги. «Пап, – кукла зашевелила губами, и изо рта выпал ингалятор,

– почему ты не разорвал нитки?»

«Молчи! – он схватил её, и тело куклы треснуло, выпуская облако

белого порошка. – Я спасу тебя…»

Полицейские скрутили его наручниками. Металл впился в запястья, оставляя следы, как верёвки на руках Лизы, когда она играла в

«доктора». «Спасти? – один из них пнул куклу, и её голова отлетела к

экрану с рекламой: «Море для вашего ребёнка всего за 5000 в час!» —

Ты продал её море за пыль».

Артём закричал, но голос потонул в грохоте поезда. В тоннеле

мелькнуло чёрное солнце – свет фар пробил тьму, осветив граффити: Лиза в больничной палате рвёт нити, привязанные к луне из

фольги. «Следующая станция… – динамики захрипели, —

…утраченное детство».

Он ещё не знал, что в кармане куклы найдут фото: он сам, держащий

Лизу на плечах, а на обороте – детскими буквами: «Папа, я всё ещё

держусь за ниточку». И что через час, в участке, следователь с

татуировкой чёрного солнца на шее предложит сделку: «Отдашь дочь

– спишем долг. Или она станет новой куклой в нашем театре». А в

углу камеры будет лежать ингалятор, обмотанный нитями, как паутина.

Исповедь под ржавой луной

Стены камеры дышали плесенью и мочой, а трещины на бетоне

складывались в чёрное солнце – его лучи-паутины тянулись к Артёму, как руки коллекторов. Сокамерник, сидящий в углу, скрипел зубами в

такт каплям, падающим с потолка: кап-хруст, кап-хруст, будто кто-то

ломал кукле пальцы за стеной. «Знаешь, как пахнет забвение? – он

повернулся, и Артём увидел лицо Игоря – но левая половина была

содрана, как обои в их старой квартире. – Пахнет детским кремом.

Твоя Лиза уже мажет им губы, чтобы не плакать, когда будет

хоронить пустую урну».

Артём вдавил ногти в швы на лавке – те самые, что оставила Лиза, царапая стол в ожидании уколов. «Врешь… – он ударил кулаком в

стену, и штукатурка осыпалась, обнажив ржавую арматуру – жилы

бетонного монстра. – Она меня ждёт!»

Сокамерник засмеялся, и звук разлился по камере, как кипяток из

опрокинутого чайника. «Ждёт? – он швырнул на пол куклу с оторванной

головой – тело было обмотано бинтами, как Лиза после

бронхоспазма. – Она уже не узнаёт твой голос. Слушает

колыбельные от того, кто купил её долги…»

Артём вскочил, но петля из тени – чёрное солнце на стене – сдавила

горло. «Почему ты здесь?! – он рванулся к решётке, и цепь наручников

впилась в запястья, оставляя рубцы, как верёвки на кукольных

суставах. – Ты мёртв! Я сам видел твой труп в морге!»

«Трупы не умирают, – Игорь (не Игорь?) подошёл вплотную, и Артём

увидел в его зрачках отражение – Лиза в подвенечном платье, танцующая с драконом из фольги. – Они гниют в чужих

воспоминаниях. Как ты сейчас».

Удар головой о стену. Хруст – не кости, а лёд в стакане, который Лиза

уронила, когда у неё впервые задрожали руки. «Заткнись! – второй

удар, и по стене поползли красные змейки, повторяя узор из больничной

пижамы Лизы. – Я вытащу её! Я…»

«Ты умрёшь в говне, как крыса, – сокамерник поймал каплю крови с

его виска и размазал по фото – Лиза в песочнице строит замок из

долговых расписок. – А она будет целовать того, кто стёр тебя из её

сказок. Слышишь? – он приложил ладонь к стене, и сквозь бетон

донёсся смех – детский, но с хрипотцой, будто в горле застрял осколок

куклы. – Это её новый папа дарит ей море…»

Третий удар. Темнота заискрилась чёрным солнцем – неоновым

пятном из окна напротив. Артём скользил в бездну, чувствуя, как пол

превращается в воронку из пепла. «Лиза… – он схватил воздух, но в

пальцах осталась лишь нитка от кукольного платья. – Я… не…»

Перед тем как сознание погасло, он увидел на стене надпись: «1 800

000», выложенную тараканами, а под ней – детский рисунок мелом: девочка с ингалятором машет рукой поезду, уходящему в туннель с

надписью «Конец».

Он ещё не знал, что через час надзиратель найдёт в его кулаке клочок

бумаги с подписью Лизы: «Папа, я всё простила» – и бросит его в урну, где уже тлеют фото других отцов. А чёрное солнце в окне камеры, отразившись в луже крови, нарисует на полу силуэт – куклу, держащую

ножницы для разрезания нитей судьбы.

3:15 – время сломанных кукол

Свет неоновой лампы пульсировал, отбрасывая на потолок чёрное

солнце – пятно плесени, обрамлённое трещинами, как паутина вокруг

мухи. Артём лежал, прикованный к капельнице, чьи трубки сплетались в

нити-марионетки, а игла в вене жгла, будто через неё высасывали

воспоминания. «Трещина в теменной кости, – врач тыкал ручкой в

рентгеновский снимок, где череп напоминал разбитую куклу. – И

трещина в вашей лжи. Говорите, как часто нюхали?»

«Я… не… – Артём попытался встать, но ремни впились в запястья, оставляя полосы, как следы от верёвок на руках Лизы, когда она играла

в «доктора». – Где… Лиза?»

Врач рассмеялся, и звук застучал по стенам, как костяшки домино в

пустой квартире. «Девочка с астмой? – он подошёл к часам на стене, стрелки которых замерли на 3:15 – время, когда Лиза впервые

закричала «папа, дышать!». – Она сейчас рисует море. На стенах

морга».

Артём дёрнулся, и капельница упала, разбившись о пол. Осколки стекла

сложились в силуэт куклы – безглазой, с волосами из

проводов. «Врешь! – он закричал, и эхо ударило в висок, напоминая хруст льда под колёсами машины, что увозила Лизу в

больницу. – Она жива! Я… куплю ей ингалятор…»

«Ингалятор? – врач поднял с пола пробирку с белым порошком. – Вы

променяли её на это. – Он высыпал содержимое на простыню, и

кристаллы сложились в цифры: 1 800 000. – Выбирайте: клиника или

гроб. Хотя… – он указал на окно, где дождь рисовал на стёклах чёрное

солнце, – ваша дочь уже выбрала. Она просит передать: «Папа, часы остановились».

Артём закрыл глаза, но под веками вспыхнуло воспоминание: Лиза в

больничной палате, приклеивает стрелки игрушечных часов

пластилином. «Смотри, пап, – её пальцы в синих прожилках от

капельниц, – теперь время всегда 3:15. Мы застряли в моменте, когда ты ещё герой».

«Клиника… – прошептал Артём, чувствуя, как порошок в его венах

кристаллизуется в сосульки. – Я… исправлюсь».

«Поздно, – врач сорвал со стены часы, и из них высыпались

таблетки. – Ваше время кончилось. Но если верите в чудеса… – он

швырнул в него куклу с оторванной головой – в шее торчал шприц с

надписью «5000 рублей». – Спросите у неё. Она помнит, как вы

продали её платье за дозу».

Артём рванул ремни, и кожа лопнула, как гнилая нить. «Лиза! – он упал

на пол, цепляясь за осколки, и кровь нарисовала на линолеуме море —

такое же синее, как фломастер в её руке. – Я… перепишу время!»

Но часы молчали. Тени от решёток на окне поползли по телу, пригвождая к полу. Врач вышел, оставив дверь приоткрытой – в

коридоре горел экран: «Пациентка 34, астма, осложнения. Требуется

срочная оплата».

Он ещё не знал, что через час медсестра найдёт на полу куклу. В её

животе будет записка: «Папа, я перевела стрелки. Беги!» А на часах в

ординаторской – тех самых, что висели над головой Лизы при рождении,

– стрелки дрогнут и двинутся назад, к 3:14.

Бег сквозь зеркало боли

Игла вышла из вены с хрустом – будто вырывали гвоздь из доски, на

которой Лиза когда-то рисовала мелом радугу. Артём сполз с койки, и

линолеум прилип к ступням, как жевательная резинка с той детской

площадки, где она впервые закричала: «Пап, лови!» и уронила куклу под

качели. «Стой! – заорал монитор за спиной, мигая чёрным солнцем на

экране, – пациент 34, ваше сердце…» Но он уже бежал, срывая с

дверей таблички – они звенели, как колокольчики на шее той самой

куклы, что Лиза носила в садик.

Коридор растянулся в тоннель: на стенах пятна крови складывались в

цифры – 1 800 000, а из динамиков лился голос Лизы: «Папа, почему у

кукол нет слёз?» Артём споткнулся о тележку с пустыми ампулами, и

стекло впилось в пятки, но боль была сладкой, как первый глоток

кокаина. «Лиза! – он врезался в окно, и дыхание оставило на стекле

узор – чёрное солнце с трещинами-лучами. За ним, на замёрзшей

площадке, девочка в розовом платье качалась на качелях, каждым

взмахом ног разрывая снежную пелену. «Пап, я летаю!» – её голос

просочился сквозь стёкла, как тогда, через дверь реанимации.

«Стой! – медсестра с лицом куклы-марионетки схватила его за халат.

– Она мёртва! Ты сам видел урну! – Её пальцы впились в плечо,

оставляя синяки в форме пятитысячных купюр. Артём рванулся, ткань

халата порвалась с хрустом – как кости Лизы при падении с

дерева. «Врешь! – он побежал к выходу, и с потолка посыпалась

штукатурка, превращаясь в снег. – Она ждёт! Я куплю ей новое

платье…»

Девочка за окном повернулась. Розовое платье оказалось больничным

халатом, а в руке она сжимала куклу – точь-в-точь как та, что лежала в

гробу матери. «Пап, – губы девочки шевельнулись, и изо рта выпал

ингалятор, – ты опоздал. Море уже купили другие».

«Нет! – Артём ударил кулаком в стекло. Кровь из сбитых суставов

растеклась по чёрному солнцу, превратив его в закат над больничным

двором. «Я вытащу тебя! – он выпрыгнул в сугроб, и холод обжёг

голые ступни, как пламя от зажигалки дилера. – Лиза! »

Но площадка опустела. На качелях раскачивалась кукла с лицом Лизы, привязанная проволокой. В её руке был скомканный лист – детский

рисунок: папа и дочь бегут к морю, но волны сложены из цифр 5000, а

вместо солнца – дыра, из которой сыплется белый порошок.

«Артём Владимирович? – за спиной заскрипел снег. Дилер в чёрном

пальто, с лицом врача, протягивал пакетик. – Последняя доза. Оплата

– её косички. Или… – он указал на больницу, где в окне третьего

этажа метались тени с фонарями. – …вернись и умри как отец».

Артём схватил куклу. Её тело треснуло, выпуская облако мятого доллара

– того самого, что Лиза хранила в коробке от конфет. «Лиза… – он

прижал тряпичное лицо к груди, и на месте сердца куклы проступило

пятно – как кровь на бинтах после операции. – Я… не отпущу…»

Сирены заглушили его слова. Прожекторы высветили следы босых ног, ведущие к лесу, где между сосен мерцало чёрное солнце – фонарь

заброшенного лагеря. Он побежал, не замечая, как кукла в его руке

постепенно тяжелеет, обрастает волосами, теплеет…

Он ещё не знал, что через час, споткнувшись о корень, упадёт лицом в

снег и обнаружит в руке не куклу, а розовую заколку Лизы. А на стволе

сосны будет вырезано: «Папа, я здесь» – и стрелка, указывающая в

пропасть. И что выбор между пакетиком и заколкой он сделает, вспомнив хруст – не снега под ногами, а её голоса, читающего ему

сказку перед сном.

Призраки в переулке детства

Неон аптеки мигал, как чёрное солнце в агонии, окрашивая лужи в цвет

марганцовки. Артём прижался к стене, вдыхая запах гниющих таблеток и

мокрого картона – тот же, что стоял в коробке, куда Лиза складывала

выпавшие молочные зубы. «Тебя преследуют? – голос вырвался из

темноты, и он обернулся, задев плечом рекламный

плакат: «Счастливые дети пьют витамины!» – на нём девочка с

лицом Лизы держала куклу без глаз.

Девушка в рваном пуховике шагнула в свет. Синяк на её щеке

пульсировал фиолетовым, как экран кардиомонитора в палате

Лизы. «Беги со мной, – она схватила его за руку, и под перчаткой

Артём почувствовал шрамы – бугры и впадины, как на коре дерева, с

которого упала Лиза. – Они уже у аптеки. Слышишь?»

Хруст – не стекло под ногами, а голос в трубке недельной