«Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам»

плесневел торт ко дню рождения Лизы. – даже ваши письма Наталье.

„Прости, я исправлюсь“… трогательно».

Он рванулся вперёд, но поскользнулся на рассыпанном песке из

разбитых часов. Зёрна прилипли к ладоням, как клейкие воспоминания: Алёна, помогающая Лиза лепить куличики на том пляже, Алёна, стирающая следы помады с его воротника после корпоратива… «Ты же

клялась, что семья – не разменная монета!»

– А вы клялись не врать! – она швырнула флешку в лужу у его ног.

Чёрный лебедь утонул, пуская пузыри. «Когда вы в последний раз

звонили Лизе? Когда покупали ей лекарство от астмы? Нет, вы

покупали молчание судей!»

Артём поднял флешку. Металл был холоднее льда из коктейля, который

они пили после первого успешного проекта. «Я… Я же доверял тебе

как…»

– Как раб доверяет цепи? – она поправила воротник, и он увидел на

её шее новый кулон – песочные часы с чёрным лебедем вместо

песка. «Вы разучились видеть людей. Только цифры, Артём. Даже

дочь стала статьёй расходов».

Дождь усилился, превращая комнату в аквариум с мутными стенами.

Алёна достала из кармана осколок кружки – буквы «Лучш» – и

положила его на стол. «Отдайте Лизе. Пусть склеит… или выбросит».

Когда дверь захлопнулась, Артём прижал флешку к груди. Красный глаз

лебедя светился сквозь ткань, как рана. Он подключил её к ноутбуку, и

экран заполонили папки: «Долги», «Взятки», «Семья». В последней

лежало видео: Лиза в больнице, кашляющая в маске, а на заднем фоне

– Алёна, гладящая её по волосам. Дата: вчера.

– Бизнес – это сделки… – он удалил все файлы, но они

восстанавливались, множась, как головы гидры. «Нет! Это… это…»

На столе зазвонил телефон Лизы. На экране – сообщение: «Пап, когда

ты приедешь? Тетя Алёна сказала, ты очень занят…»

Чёрный лебедь на флешке захлопал крыльями в такт дождю. Артём

швырнул её в окно. Стекло треснуло, но не разбилось, оставив птицу

висеть в паутине трещин – словно она попала в ловушку времени, которое сам же и продал.

Автодафе памяти

Камин трещал, выплёвывая искры, похожие на сбежавшие с корпоратива

бухгалтерские нули. Артём швырнул в огонь диплом МГИМО – кожаная

обложка скорчилась, как паук в агонии, золотое тиснение «с

отличием» почернело, превратившись в «с огнём». Дым пахнул

библиотечной пылью и амбициями 20-летнего мальчишки, который

верил, что мир можно завоевать цитатами из Макиавелли. «Феникс… —

он разорвал свадебное фото, где Наталья смеялась, запутавшись в

фате. – …рождается из пепла. Да?» Пламя слизнуло её лицо, оставив

только его руку на талии – теперь она обнимала пустоту.

– Папа, ты обещал приехать! – голос Лизы вырвался из горящего

конверта с наклейками пчёл. Детские буквы «я скучаю» вздулись

пузырями, лопаясь в огне. «Сгорю – стану фениксом. Или пеплом…»

Он схватил кружку «Лучший папа», но вместо кофе выплеснул в камин

виски. Пламя взвыло синим, осветив стену, где тень от кружки

превратилась в лебедя с расправленными крыльями. «Лети, тварь! —

Артём бросил в огонь пачку писем. – Лети и скажи им, что я…»

Письма вспыхивали одно за другим.

Слова «папа», «прости», «завтра» обугливались, сворачиваясь в

чёрные розочки. Дым щипал глаза, и он увидел себя в зеркале над

камином: лицо, покрытое пеплом, как ритуальной краской. «Ты… уже

пепел, – прошептало отражение. – Даже фениксу нужен труп».

На ковре рассыпался песок из разбитых часов – зёрна закатились под

диван, где лежала игрушечная лопатка Лизы. Артём наклонился, собирая горсть, и бросил в пламя. Песок зашипел, будто это соль на

ране времени. «Сколько дней я украл у неё? – он сжал обгоревший

край фото, где Лиза строила замок. – Десять? Сто?»

Внезапно камин захлебнулся дымом. Из трубы вырвался вихрь пепла, сложившись в силуэт чёрного лебедя. Птица ударила крылом по окну, и

стёкла запели тонким звоном, как бокалы на той свадьбе, которую он

сейчас жег. «Нет! – Артём сунул руку в огонь, выхватывая

полуобгоревший лист. – Верни! Верни это!»

Но на пергаменте уцелело лишь одно слово – «Лиза». Он прижал его к

груди, и пепел смешался с потом, оставив на рубашке грязное пятно в

форме сердца. За окном завыл ветер, принеся запах моря и детского

крема. «Пап… – эхо донеслось из пепла. – Ты где?»

Артём схватил кочергу, разворошив огонь. Среди углей блеснуло стекло

– осколок песочных часов, сплавленный с золотым ободком от

диплома. «Время… – он проткнул им тень лебедя. – Всё сгорает.

Даже ты».

Когда пламя погасло, он засунул руку в золу. Всё, что осталось —

треснутая кружка, обгоревший браслет Натальи и фотография, где Лиза

машет с пляжа. На обратной стороне детской рукой выведено: «Папа, здесь так много песка! Забери меня…»

Он высыпал пепел в кружку, размешал пальцем и выпил. Губы обожгло, как в тот день, когда он впервые солгал клиенту. «Феникс… —

закашлялся Артём, выплёвывая частицы прошлого. – Тоже лжёт. Он

просто пепел, который… не научился падать».

А за окном чёрный лебедь бился в луже, пытаясь взлететь. Его крылья

мазали грязь по асфальту, оставляя следы, похожие на детские каракули.

Рулетка с перьями

Фишка упала на ковёр, пропитанный дымом сигар и чужими надеждами.

Артём проследил, как она катится к ногам девочки в синем платье —

точь-в-точь как у Лизы на последнем утреннике. «Красное! – он ударил

кулаком по столу, сдвинув стопку фишек с номером 21. – Всё на

красное!» Крупье, мужчина с лицом воскового манекена, щёлкнул

рулеткой: «Ставок больше нет». Шарик запрыгал, как таракан на

раскалённой сковороде.

Артём потрогал кружку «Лучший папа», всунутую в карман пиджака.

Трещина на ручке впилась в палец, напоминая шрам. «Чёрный

лебедь… – он засмеялся, вдыхая запах коньяка и женских духов с

соседнего стола. – Как в той дурацкой книжке, которую

Лиза…» Шарик упал в чёрное поле. «21. Чёрное, – голос крупье звучал, как гудок клаксона на похоронах. – Спасибо за игру».

Девочка подняла фишку, и свет люстры отразился в её глазах —

стеклянно-зелёных, как у Лизы в день отъезда. «Папа, это твоя? – она

протянула руку, но охранник отшвырнул её прочь. «Уходи, воришка!»

Артём вскочил, опрокинув стул. «Не трогайте её! – он рванулся вперёд, но споткнулся о шлейф платья дамы в бриллиантах. «Лиза…» —

прошептал он, видя, как девочка убегает, сжимая фишку. На полу

остался след – мокрый отпечаток маленькой туфли, как после дождя на

пляже.

Крупье собрал фишки совком, напоминающим лопатку для песка. «Ваш

чёрный лебедь прилетел, – он кивнул на рулетку. «Хотите продать

часы? Или… – взгляд скользнул по кружке в кармане. – Сувенир?»

Артём вытащил кружку, внутри звенели осколки. «Здесь мои последние

два миллиона. – Он швырнул её на стол. «Ставка на зеро. Всё или…»

– Зеро? – крупье поднял бровь, вытирая тряпкой пятно от виски. «Это

не игра, а самоубийство».

– Самоубийство? – Артём схватил шарик, всё ещё тёплый от

вращения. «Нет. Это… метафора».

Девочка вернулась, спрятавшись за колонной. Она бросила фишку в

воздух, и та упала в бокал игрока с сигарой. «Папа, пойдём домой! —

крикнула она, но голос растворился в джазовом саксофоне.

Крупье запустил рулетку. Шарик прыгал по чёрным и красным, а Артём

смотрел на след от кружки – кофейные разводы складывались в силуэт

лебедя. «Лети… – он прошептал. – Лети и сожри меня целиком».

Шарик щёлкнул, попав в зеро. Стол взорвался гулом – кто-то засмеялся, кто-то выругался на языке, похожем на скрежет шестерёнок. Крупье

замер, держа совок над фишками. «Зеро… – он медленно поднял

глаза. – Поздравляю. Вы проиграли даже то, чего не ставили».

Артём потянулся к выигрышу, но фишки рассыпались в пыль. В ладони

осталась только песчинка – последняя из тех, что Лиза хранила в

кармане. Девочка в синем платье подошла и дунула на неё. «Папа, смотри, время улетает!»

Когда охранники вывели его за дверь, он увидел на полу осколок кружки.

На нём уцелела буква «а» от слова «папа». Дождь смывал позолоту с

вывески казино, открывая ржавое название: «Лебединое гнездо».

А в луже у ног плавала фишка. На ободке, рядом с цифрой 21, кто-то

нацарапал детской ручкой: «вернись».

Дыхание пепла

Телефон завибрировал, как пойманная в банку пчела. Артём поднёс его

к уху, и сквозь шум ветра, вырывавшегося из щели в окне, пробился

голос Натальи: «Лиза в больнице. Астма… Дышит через трубочку, как ты через соломинку в своих коктейлях». Он прижал аппарат к

груди, будто мог передать дочери тепло, но экран уже леденел от её

слов. «Нужны деньги на ингалятор. Тот, что ты обещал кучить…

полгода назад».

Он уронил кружку «Лучший папа», и она покатилась под диван, выплёскивая на паркет остатки виски. Жидкость растеклась, повторив

контуры карты – того самого острова, куда он вложил последние

деньги. «Я… решу. Через пару дней, – язык прилип к нёбу, как в

детстве после кражи сахара. «Скажи Лизе…»

– Что? Что ей сказать? – Наталья засмеялась, и смех рассыпался

стальными иглами. «Что папа снова в казино? Или что он разбил

телефон, чтобы не видеть её сообщения?»

Артём сжал трубку так, что треснуло стекло. В щели полезли

уведомления: «Просрочка», «Иск», «Арест счетов». Красные цифры

пульсировали, как капельница Лизы на том фото, что он удалил

утром. «Нет! Я… Я найду! Заложу часы, машину…»

– Машину? – Наталья вздохнула, и в тишине больничного коридора

эхом отозвался звук аппарата ИВЛ. «Её уже нет. Как и квартиры. Ты

променял нас на свои песочные замки. Прощай».

Он швырнул телефон в стену. Корпус разлетелся на осколки, но экран, призрачно светясь, продолжал множить цифры: 100 непрочитанных.

Артём упал на колени, собирая обломки, и стекло впилось в ладони, смешав кровь с пикселями. На одном из осколков застыло лицо Лизы —

она дула на одуванчик в парке, где они гуляли… или это пух от её

подушки в больнице?

«Пап… дыши…» – эхо из разбитого динамика. Он прижал осколок к

губам, ощущая холод экрана, и представил, как Лиза задыхается, сжимая его фотографию. «Нет-нет-нет…» – он ногтями выскребал

песок из трещин телефона – те самые зёрна, что когда-то пересыпала

Лиза в песочных часах, смеясь: «Пап, время убегает!»

В углу комнаты тень от торшера изогнулась, приняв форму чёрного

лебедя. Птица клюнула осколок с надписью «папа», оставшейся от

кружки, и бросила его в лужу виски. Артём пополз к ней, цепляясь за

ковёр, но тень взмахнула крылом, и свет погас. В темноте зазвучало

хрипение – то ли сломанный телефон, то ли дочь, пытающаяся

вдохнуть.

– Я всё исправлю! – закричал он в пустоту, сжимая в кулаке песок, стекло и цифры. «Заклинаю… чёрный лебедь, дай мне время!»

Но из динамика вырвался только сигнал «занято», а на полу, среди

осколков, осталась лишь одна целая деталь – крошечный микрофон.

Артём приложил его к горлу, пытаясь имитировать дыхание: «Лиза… я

здесь. Дыши со мной. Раз-два… раз-два…»

Снаружи завыла сирена скорой. Он подбежал к окну, но это был лишь

таксист, сигналящий пьяному клиенту. В отражении стекла чёрный

лебедь плыл по небу, везя на спине девочку в синем платье. Она махала

рукой, и с её пальца свисала ниточка – то ли капельница, то ли

последняя связь с миром, который он промотал в рулетке из пепла.

Билет в никуда

Вагон пах затхлыми занавесками и страхом тех, кто бежит без

чемоданов. Артём втиснулся в угол жёсткого сиденья, поджав ноги, будто прячась от собственного силуэта на стекле. За окном мелькали

телеграфные столбы – чёрные лебеди, склонившие шеи над полями, где он когда-то хотел построить курорт. «Сочи… – он прошептал, сжимая в кармане осколок кружки. – Там море. Там Лиза…» Но вместо

дочери всплыло лицо контролёра: мужчина в форме цвета

заплесневелого хлеба щёлкнул дыроколом у следующего кресла.

– Ваш документ? – рука с синими прожилками протянулась к нему. На

лацкане формы болталась бляха в форме песочных часов. «Билет или

паспорт».

Артём выдохнул, пытаясь скрыть дрожь в коленях. Из внутреннего

кармана достал визитку: потёртые золотые буквы «CEO Top Events» сливались с пятном от виски. «Это… было моё имя, – он

протянул картонку, будто ставил последнюю фишку на рулетку. – Артём

Григорьев. Я устраивал ваши корпоративы».

Контролёр поднёс визитку к свету, и тень от неё упала на стену, превратившись в лебедя с распоротым брюхом – оттуда сыпались

цифры: 15, 3, 0.5… «Григорьев? – он смял визитку, бросив под ноги. —

Вы тот, кто сжёг пол-Москвы? Слышал, вашу дочь ищут в

больницах…»

Поезд врезался в тоннель, и тьма поглотила смех пассажиров. Артём

вцепился в подлокотник, но вместо пластика нащупал песок – горсть из

разбитых часов, засыпанную в щель. «Лиза… – он зашептал, перебирая зёрна. – Папа едет. Папа…»

– В Сочи без билета? – контролёр сел напротив, раздвинув колени, как полицейский на допросе. «У вас даже чемодана нет. Только эта…

– он пнул ногой кружку, выкатившуюся из-под сиденья. Трещина

разделила «Лучший папа» на «Луч» и «ший», будто насмешка.

Артём схватил кружку, обжигая пальцы о края. «Это всё, что

осталось… – он зачерпнул воздух, словно мог напоить дочь. – Я

куплю билет. Деньги…» – полез в карман, но вытащил лишь фантик от

конфеты Лизы.

Контролёр засмеялся, доставая проездной: «Ваш билет – до

следующей станции. Там вас ждёт полиция. Или… – он кивнул на

аварийный молоток. – Прыжок. Как ваш чёрный лебедь».

Поезд вырвался из тоннеля. В окне мелькнул пляж – девочка в синем

копает яму, рядом бутылка «Black Lie» с воткнутой лопаткой. «Лиза! —

Артём прижался лбом к стеклу, оставляя отпечаток. – Стой! Я…»

– Выбор, Григорьев. Тюрьма или свобода? – контролёр поднял

молоток, протягивая рукояткой. «Ваш отец ведь тоже бежал? Только

он прыгнул…»

Артём выхватил молоток. Стекла вагона дрогнули, отражая сотни чёрных

лебедей за окном. «Он умер под колёсами, – прошипел он, целясь в

аварийную ручку. – А я…» – удар! – «…рождаюсь!»

Холодный ветр ворвался в вагон, унося визитки, песок, обрывки голоса

Лизы: «Пап, мы строим замок!» Артём шагнул на подножку, сжимая

кружку. Внизу мчались рельсы – блестящие, как лезвия. «Лети… —

шепнул он, разжимая пальцы. Кружка упала, разбившись о шпалы, и из

осколков вырвался чёрный лебедь.

Контролёр кричал что-то, но его слова слились с гудком поезда. Артём

прыгнул. Падая, увидел на перроне девочку – она подняла фишку с

номером «0» и помахала. «Папа, я поймала время!»

Приземлился в песок. Он был тёплым, как живот Лизы в день

рождения. «Сочи… – засмеялся он, выплёвывая кровь и зёрна. – Я

привёз тебе песок, доченька…»

А поезд уходил в туман, увозя в окне последний осколок его имени.

Исповедь прибоя

Шторм лизал берег чёрным языком, выплёвывая на песок осколки

ракушек и пену, похожую на слюну бешеной собаки. Артём шёл по

кромке воды, и каждый след его босых ног тут же заполнялся ледяной

жижей – будто море стирало сам факт его существования. «Я не

виноват! – он заорал в грохот волн, но ветер разорвал слова, швырнув

их обратно в глотку. – Слышишь?! Не виноват!»

На запястье болтались часы Rolex, циферблат светился ядовито-зелёным – ровно в полночь они должны были остановиться, как обещал

ростовщик. «Возьми свои проклятые деньги! – он рванул браслет, но

кожаный ремешок, пропитанный потом, не поддался. – Возьми

всё!» Волна, взметнувшись, хлестнула по ногам, и часы скользнули вниз, зацепившись стрелкой за водоросли. «Нет! – он нырнул за ними, но

пальцы схватили не металл, а детский браслетик. Фиолетовые бусины

складывались в имя: Лиза.

Песок забился под ногти, смешиваясь с тиной. Артём выполз на берег, сжимая в кулаке браслет, и вдруг заметил, что бусины – те самые, что

он подарил ей на пятилетие. «Пап, смотри! – эхо донеслось из

прошлого. – Я поймала время!» Тогда Лиза запустила бусины в

песочные часы, заставив их течь в обратную сторону. Теперь они висели

на его запястье, как кандалы.

– Ты променял её на этот хлам? – за спиной хрипло рассмеялись. Он

обернулся, но это был лишь чёрный лебедь, выброшенный штормом на

берег. Птица билась в луже, перья слипались от нефти, словно она

утонула в его грехах. «Убирайся! – Артём швырнул в неё камень, но

лебедь взмахнул крылом, и камень упал к его ногам, обернувшись

кружкой «Лучший папа». Ручка, отломанная ещё в кабинете, торчала, как кость.

Он поднял кружку, и из трещин хлынула морская вода – солёная, как

слёзы Лизы в день, когда он забыл забрать её из школы. «Пап, я

думала… ты не придёшь…» – голос дочери вырвался из горлышка, смешавшись с воем ветра. «Прости… – он прижал кружку к груди, и

ракушка внутри зазвенела, как колокольчик. – Я… исправлю…»

Внезапно волна накрыла его с головой. Артём захлебнулся, глотая песок, соль и обрывки водорослей. Когда откашлялся, в ладони осталась лишь

бусина «и» от имени Лиза. Чёрный лебедь плыл вдали, волоча за собой

Rolex – стрелки светились, как глаза хищника. «Верни! – закричал он, но птица нырнула, оставив на поверхности круги. В центре одного

плавала фотография: Лиза в больнице, прижимающая к груди ингалятор

вместо плюшевого мишки.

Он побежал вдоль берега, цепляясь за воздух, будто за перила

уходящего поезда. В кармане бились осколки телефона, прорезая ткань,

– уведомления «Просрочено» сочились кровью. «Лиза! – рёв волн

поглотил имя. – Я… куплю тебе новый браслет! Лучший!»

Но море выбросило на песок лишь песочные часы, наполненные илом.

Артём упал на колени, пытаясь перевернуть их, но песок не тек —

слежался в комок, как его жизнь. «Доченька… – он вдавил бусину в

грудь, оставляя синяк в форме сердца. – Я…»

Шторм стих так же внезапно, как начался. В тишине зазвучал смех —

детский, звонкий. Артём поднял голову: на горизонте, в последней луне,

девочка в синем платье махала рукой. На её запястье блестел Rolex, а в

другой руке она держала чёрного лебедя за шею, как воздушный

шарик. «Пап, я поймала время! – крикнула она, и птица взмыла в небо, унося часы к облакам. – Оно больше не убежит!»

Артём протянул руку, но луна погасла. В пальцах остался только мокрый

песок, а в ушах – тиканье невидимых часов, отсчитывающих то ли

секунды, то ли последние шансы.

Пепелище титулов

Дверь офиса скрипела, как кости старика, пытаясь удержать позор за

ржавыми замками. Артём вдавил плечо в дерево, пропитанное запахом

лака для ногтей секретарши и чернилами расписок. «Вор» – граффити

алело на стене, выведенное баллончиком, который он когда-то подарил

Лизе для школьного проекта. Буква «о» съехала вниз, превратившись в

силуэт лебедя с переломанным крылом. «Нет… – он рванул дверь, и

печать МВД оторвалась, прилипнув к ладони клейкой плёнкой крови. —

Это не воровство. Это… возвращение долгов».

Внутри пахло затхлостью пролитого кофе и распавшимися сделками. На

полу валялись обгоревшие контракты – их края скрутились, как пальцы

клиентов, пытавшихся вырвать премиальные. Артём шагнул через порог, и стекло под ботинком хрустнуло – осколки рамок с дипломами

смешались с песком из тех часов, что Лиза перевернула в день его

ухода. «Пап, смотри! Время потекло вверх!» – эхо смеха ударило в

висок.

Он пнул кресло, и с обивки посыпались крошки сухарей – те самые, что

он жевал ночами, строя финансовые пирамиды из обещаний. На стене

висел экран с трещиной: в паутине разбитого стекла застыли цифры «−2

000 000», словно индексы его родительского рейтинга. «Где ты, сволочь? – он ударил кулаком по клавиатуре, и

клавиши «Ctrl» и «Z» отлетели, как зубы. – Где моя…»

В углу, под грудой испорченных папок, блеснула эмаль. Артём разгрёб

бумаги, обрезая пальцы о края справок, и вытащил кружку «Лучший

папа». Ручка была отломана, но надпись цела – будто дочь прошептала

её сквозь трещины. «Лиза… – он провёл пальцем по буквам, смазывая

копоть. – Я…»

– Думал, спрятал? – за спиной хрипло кашлянули. Охранник с лицом

крупье из казино прислонился к дверному косяку, крутя в руках совок для

песка. «Её нашли в мусорке. Рядом с письмами дочки. Хотели

выбросить, но… – он плюнул на пол, и слюна смешалась с чёрной

краской граффити. – Решили оставить. Как улику».

Артём прижал кружку к животу, будто мог вдохнуть в неё тепло. «Улику?

– он засмеялся, сдирая с кофейного дна засохшие капли виски. —