Вопрос верности: Начало

— У нас создатель. Нас создал мужчина.

— Мило. Но вопрос тот же. Как вы общаетесь?

— Мы ему молимся.

— А он отвечает?

— Нет. А ваша Мать отвечает?

— Только избранным, если лично. Если нет, то можно обратиться к ней через жрецов. А так Мать временами занимает тела жрецов и говорит с нами сама.

— И как вы понимаете, что это именно она?

— Тело изменяется. Большего сказать не могу.

— Понимаю. Если честно, даже не могу представить, как вы живёте.

— Не поверишь, но я также задаюсь вопросами. Вы воюете? Друг с другом? С кем-то другим?

— Раньше воевали. Сейчас нет. Наша религия выбрала мир. Даже если наши бывшие противники до сих пор считают, что нас нужно уничтожать.

— Но вы живы.

— Мы строим храмы вблизи ваших стен. Они вас бояться, а потому не подходят.

— Нас?

— Очень давно, где-то лет сто назад, они взорвали здание, где было очень много ваших. Тогда об этом говорили все. Наши до сих пор об этом вспоминают. Нам казалось, что вы закроете на это глаза. Но нет — вы открыли на них охоту. Как-никак у вас побольше опыта в убийствах. Два года — и они чуть не вымерли. Когда их главный встал на колени перед вашим главным, только тогда вы позволили им отстраиваться. С тех пор они обходят вас стороной.

— Вот как. У нас об этом не говорят.

— Правда? А о чём говорят?

— Снова же, зависит от родителей.

— У вас всё зависит от родителей.

— Однажды Мать пришла к нам и начала учить. Когда родитель говорил, что клан должен воспитывать детей, она ответила: конечно должен, но когда твой ребёнок перережет тебе глотку во имя идеалов клана и ордена, которые расходятся с твоими, помни: ты первый отказался от него, не наоборот.

— Что это?

— Это запись одного из приходов Матери. Говорит, что если ты отворачиваешься от детей — не удивляйся, что потом к тебе не повернулись. Вот и всё. То, что будет знать твой ребёнок, зависит от тебя. Именно поэтому чаще всего родители становятся мастерами своих детей.

— Твои родители тоже?

— Мастер основной один. Но ты можешь попросить, чтобы тебя ещё кто обучил. Но это уже зависит от мастера, к которому ты напрашиваешься. Мой мастер — отец, но время от времени я учусь стрелять у матери, вот и всё.

— То есть сколько угодно можно матеров завести?

— Да. Но чем их меньше, тем лучше. Значит, что не совсем идиот, есть шанс выжить вне клана.

—Вот как.

Рядом садится мама, проводит рукой по моему лицу и тихо спрашивает:

— О чём говорите?

— О наших различиях. — Отвечаю и смотрю в кружку с тёмной жидкостью

— Мило. Этим ты похож на меня.

— Разумеется, мам. А что такое? Дядя успел достать?

— Можно и так сказать. Но меня больше интересует то, что ты нашёл себе друга.

— Друга? — Смотрю на парня и ловлю себя на мысли, что впервые не чувствую угрозы от чужака. Что вызывает улыбку, и я отвечаю: — Друг — это хорошо. Но у него спросить не хочешь?

— Мы могли бы переписываться, если ты не против. А когда меня переведут в храм к тебе поближе, мы можем встретиться. — С блеском в глазах и улыбкой он становится похож на ребёнка.

— Мастер здесь ты, мам. Я могу? — Обращаюсь к матери.

— Да, можешь. — Она улыбается ещё шире.

— Прекрасно. — Достаю карту, указываю, где находится клан, и вновь говорю: — Я отправлю к тебе ворона. Только скажи куда. Либо можешь просто сказать некоторую информацию о себе.

— Что именно?

— Имя, фамилия, отчество, если есть, конечно...

— А у вас они есть?

— Нет. Только имена и принадлежность к определённому клану. Но я знаю, что вы часто таким пользуетесь. А теперь, если позволишь, я продолжу: возраст и должность. Ну и нужно немного крови.

— И всё?

— С этим я смогу сделать ритуал, и ворон сам тебя найдёт.

— Это удобнее, чем выискивать с голубями. Как вы их так воспитываете?

— Вопросы не ко мне. Это делает Седьмой.

— Один из детей вашей Матери? Они существуют?

— Да и мы ждём только Девятого. — Отвечает мама, и облокачивается на стол.

— Он самый важный, как я понял.

— Любимый ребёнок Матери, покоритель мира, главный создатель ордена. Разумеется, он важен. — Отвечаю я, убираю карту и выискиваю в сумках, на чём можно записать.

Достаю перо, небольшую баночку с чернилами, сложенный лист бумаги и ставлю перед парнем. Он начинает записывать, наблюдаю за его ровным подчерком и не замечаю как мама кладёт руку на плечо. Вздрагиваю и смотрю на неё. Тогда она почти шёпотом задаёт вопрос:

— Не передумал насчёт арбалета?

— Нет. А что?

— Уверен, что справишься? Некоторые из нас намерено старались держаться подальше от испытаний. Жизнь с арбалетом...

— Да-да, я знаю. Рукой, в которой арбалет, сложно делать что-то, кроме как стрелять.

— Зачем тебе клинки, если сможешь ты воевать только одной рукой?

— Либо на меч переходить, либо продолжать так.

— Мучить себя — это не выход.

— Тут я на стороне отца. Нет ничего, чтобы не смог тот, кто этого хочет.

— Что ж, как хочешь. Но не говори, что я не предупредила.

— Разумеется, мам.

— И когда мы придём к клану, очень тебя прошу: будь спокойнее.

— Хорошо, мам. Обещаю, что сам лезть никуда не буду, как и драться с кем-либо. Но если кто-то захочет тебя или меня оскорбить, — молчать не буду. А если кто-то полезет, ждать, когда убьют, тоже не стану.

— Хоть так. Спасибо.

— Разумеется, мам. Уверен, что ко мне будут лезть. Но я постараюсь избегать идиотов.

— Это хорошо.

Друг заканчивает и протягивает ко мне лист. Убираю в сумку, и достаю бутылёк и руну, он протягивает руку. Прикладываю руну на руку парня, и сделал небольшой надрез на ладони. Кровь капля за каплей стекает по пальцу и как только бутылёк наполняется, убираю руну, переворачиваю руку и прикладываю руну к ране, и тихо шепчу:

— Киелиран

Стоит убрать руну, как от раны не остаётся и следа, глаза парня округляются, и он начинает разглядывать руку.

— Как так? Магия?

— Только руны.

— Безумие. Впервые вижу что-то подобное.

— Вы не пользуетесь ничем подобным?

— Нет.

— Тогда понятно, откуда такая реакция. Кстати, когда в первый раз напишешь, не задавай лучше вопросы.

— Почему?

—Первое письмо точно проверят. После можешь спрашивать что угодно.

— Вот как. А зачем?

— Так всегда поступают с первыми письмами от чужаков.

— Оу, ясно. Хорошо.

— Когда вернусь домой, напишу тебе.

— Тогда я буду ждать. Нужно будет что-то ещё?

— Когда что-то изменится, держи меня в курсе.

— Обязательно.

Глава 8.Новая причина убивать.

Следом идут совет что решает проблемы детей её как хранители правил её и суд что решает будущее отдельных кланов – как стражи идеалов её.

Второе правило. Второй раздел: Порядок матери. Кодекс смерти.

Стоит открыть глаза, как по ним больно бьёт свет, переворачиваюсь на другой бок и слышу до боли знакомый голос в голове:

— С пробуждением.

— Что тебе нужно?

— Как грубо.

— Я тебя целый год не слышал. Может, ещё столько же помолчишь?

— Нет. Я устал наблюдать. Тебе следует ко мне прислушаться.

— Что такое?

— Парень, с которым ты вчера познакомился.

— Что с ним не так?

— Он сам по себе неплохой. Но он умрёт сегодня, если ты не встанешь.

— Что? — Тут же вскакиваю и, пока ищу одежду, продолжаю: — Что ты имеешь в виду?

— Только то, что чувствую рядом с ним убийцу. Он плохо себя контролирует, отправит парня к Матери.

— Чтоб с тебя Матерь спросила за то, что не сказал раньше.

— Тебя разбудить сложнее, чем остановить войну кланов.

— Эффект трав.

— А без них никак?

— Не высыпаюсь.

Быстро, как могу, одеваюсь, хватаю ремень и выбегаю в коридор, По пути до его комнаты на бегу я пытался закрепить его. Как только получается, как можно быстрее бегу до его комнаты. Но его внутри не оказывается. Вновь слышится голос:

— Не здесь.

— А где?

— Ниже.

Тут же бегу к лестнице. Ищу взглядом хоть кого-то, но пусто. Приходится бежать дальше, пока не замечаю кого-то на улице. Перепрыгиваю через перила и оказываюсь на первом этаже. Как только выхожу на улицу, вижу: новый родственник приставил клинок к глотке друга.

— Оставь его. — Как можно громче пытаюсь отвлечь его внимание на себя.

— А то что? — Клинок ещё сильнее давит на шею

— Что тебе от него нужно?

— Я просто хочу убивать. У нас этого ведь не запрещено.

— Какая радость, если жертва отпор дать не может. — Пытаюсь отвлечь его на себя и как можно незаметнее достаю иглу из сумки на ремне.

— Что?

— Любишь послабее? Может, тогда тебе не следовало покидать стен клана и сдохнуть от клинка кого-то, кто сможет тебе ответить?

— Что ты... А ну повтори. — Он убирает клинок от горла на безопасное расстояние.

— Обязательно. — Бросил иглу в его руку. Как только он хватается за неё, хватаю друга и прячу за собой.

— Тварь. Нападаешь на своих ради жертвы, что всё равно окажется в её объятиях.

— Может быть, но не сегодня.

— Вот как. Ты и умереть за него готов? Какая слабость.

— Нападать на тех, кто тебе отпор дать не может, — большая слабость.

— Думаешь, что имеешь право меня осуждать?

— Я не она, решать не могу.

— Тогда я отправлю тебя в тень. Сам у неё спросишь.

Он пытается схватить меня, но я отталкиваю друга к двери и уворачиваюсь. В несколько шагов оказываюсь в тенях и отвечаю ему:

— Какая глупая попытка. Но если мы так продолжим, сам сможешь с ней переговорить.

Он несколько раз разрезает тень, из-за чего приходится уворачиваться, чтобы он не попал по мне. С каждым ударом чувствую, как гнев в дяде закипает. Внезапно он останавливается, и оглядывается и тут же направляется к Эльхарду. Выскакиваю из тени и вонзаю клинок в плечо, пытаюсь вернуть его, но тот застревает. Мужчина с криком разворачивается, а я возвращаюсь в тень.

Он смотрит на моё убежище, вновь начинает нападать и ни разу не попадает. Через плечо мужчина вновь смотрит на свою бывшую жертву, и я тут же вонзаю другой клинок ему в грудь. Тогда мужчина отпрыгивает от тени и пытается вытащить клинок, выбираюсь из тени и бегу к другу. Хватаю его, и тут же мы заходим внутрь. Мама сразу же встаёт из-за стола и с явным страхом спрашивает:

— Что случилось?

— Тебе следует выйти. Дядя получил то, что заслужил.

Мама почти бегом вышла на улицу. Все остальные взрослые отправляются за ней, а я сажаю на стул друга. Из-за его напуганного взгляда становится не по себе. Пытаюсь привести парня в чувство, но он лишь тихо говорит:

— Ты только что исчез в тени.

— Да, но...

— Как?

— Хм. Если бы я сам знал, как это работает. Просто, как и все, кого выбрал Девятый, я могу прятаться в тенях.

— Прятаться? Тень слишком слабая была, и ты просто в ней пропал.

–— Не важно, на сколько слабая тень. Любимец Девятого сможет спокойно в ней спрятаться.

— Разве? Но как?

— Знать, не знаю. Да и если бы знал, вряд ли смог бы ответить. Орден против того, чтобы делиться своими секретами.

— Детей Матери девять? Правильно помню?

— Да. А что?

— Каждый из них даёт вам такие возможности?

— Не совсем. У каждого свои возможности. И тем, кого они выбрали, можно не учиться. Всё, к чему расположен один из Девяти, сможешь и ты.

— А те, кого не выбрали?

— Они сами выбирают одного из Девяти и учатся. Разумеется, это дольше, чем быть любимцем одного из Девяти. Но наша история помнит, как кто-то знал, способности лучше, чем те, кого выбрали. И тогда Девять их сами признали.

— Это возможно?

— Чаще всего ради признания всё и делается.

— А были случаи, когда тот, кого признали, отказался от этого?

— Это редкость. Но мои родители отказались. Так же отец моего отца тоже отказался. Первый советник отказался. Были ещё случаи, но кем они были, я не знаю.

— Вот как. А к тем, кто отказался, вы спокойно относитесь?

— Если Девять их не трогают, то с чего бы остальным начинать?

— Хм, а что до тебя?

— Что? Я не отказывался от Девятого.

— Да. Но, ты иной. Все в империи островов знают: белые волосы и кожа, серые глаза — значит перед тобой убийца, но ты иной.

— И за то, что иной, я уже расплатился. —Указываю на плохо зажившие шрамы, что рисунками украшают часть лица.

— Я думал, что это из-за тренировок.

— Нет. Шрамы от них по всему телу.

— Постой. Ты говорил, что окропил имя кровью сразу, как получил...

— Да, ты верно понял, их кровью.

— Ужас какой. — Он прикрывает рот рукой. На мгновение кажется, что его тошнит, но он продолжает: — У вас так всегда?

— Зависит от ситуации.

— Ты так спокойно говоришь об этом.

— А как иначе я должен говорить об этом? Тех, кто живёт в ордене, всегда будет преследовать смерть и всё с ней связанное.

— Но те, кто окропил имя кровью, от неё не отмоются? А как же остальные?

— Да, не отмоемся, но остальные, кто смог не убить, когда получил имя, будет спокойно жить и убивать время от времени.

— Да, но просто жалко...

— Мне подобных не жалко. Как только я покажусь совету и суду слишком взрослым, меня, как и других, будут отправлять на сложнейшие задания, а во времена клановых войн я буду стоять впереди всех.

— Это ужасно. Но ты звучишь так, словно смирился.

— Смирился? С чем? Я сам виноват, что начал убивать. По правилам, пока тебе нет девяти, ты не имеешь права убивать, особенно безымянным, они даже оружия в отличие от тех кто имя имеет. Но я это сделал, как только получил имя, это не оправдание.

— Значит, ты готов к тому, что с тобой будет дальше?

— У меня было время привыкнуть.

— Вот как. Ты мог бы уйти со мной. Тогда не пришлось бы убивать.

— Нет. Это не так работает. Я не смогу без крови. Даже если уйду к вам, рано или поздно начну убивать ваших. Чего я бы не хотел.

— Печально.

— Тебе кажется.

Дверь открывается. На пороге показывается мама, в несколько шагов она оказывается рядом и протягивает клинки, когда их забираю, родительница шёпотом с явным недовольством говорит:

— Не теряй.

— Он ублюдок. Я жизнь спасал.

— Я знаю, но совет и суд с тебя спросят за это.

— Тогда я отвечу.

— Я знаю.

Мама жестом зовёт за собой, и я направляюсь следом. На лестнице она тихо говорит:

— Собирайся. Скоро выходим.

— Хорошо.

Возвращаюсь в комнату и начинаю собираться, как только забираю все свои вещи взгляд цепляется за золотую статуэтку над кроватью. Оглядываюсь на дверь и тут же запрыгиваю на кровать, достать не получается, тогда я спрыгиваю, немного отодвигаю кровать и снова заползаю. Встаю на изголовье и лишь пальцами начинаю пытаться пододвинуть её к себе, как только она оказывается в руке, падаю назад.

Начинаю рассматривать статуэтку, чем-то напоминающую женщину, что держит руки на груди. Слышу шаги и прячу её, дверь приоткрывается, выглядывает мама и кивком показывает, что пора выходить. Как только она выходит, быстро прячу статуэтку в сумку на поясе и выхожу за ней.

Все уже собрались у причала и готовятся выезжать, небольшой кораблик совсем не вызывает доверия, но иной возможности уехать отсюда не представляется. Мы всходим на борт, скрип под сапогами вновь заставляет нервничать. Но мы отчаливаем, и так как деваться уже некуда, единственное, что мне остаётся, — смотреть за борт.

— Скучаешь? — Голос нового друга заставляет вздрогнуть.

— Да, есть немного. А ты?

— Помнится, мне рассказывали сказки о сиренах, что поют, а потом топят.

— Если эти твари и правда существовали, то наши охотники давно бы их прикончили.

— Моя вера говорит, что каждое живое существо, создано им. А значит, убивать их нельзя.

— А моя вера говорит: если кто тебя или орден не трогает — пусть живёт. Если нет заказа. А если сам лезет — значит, жить надоело.

— Жестоко.

— Вы, чужаки, нас буквально называете орденом смерти. А после возмущаетесь, что мы убиваем.

— Ты же сам говорил, что вы орден.

— Орден Матери. Со смертью у нас связан только кодекс.

— Ваша Мать — богиня смерти. Неужели это не одно и то же?

— Нет. Это звучит так, же если бы ваш создатель был лишь создателем. Неужели он ничем, кроме создания, не занят?

— Разумеется занят.

— Как ты должен теперь понимать, это относится и к нашей Матери. Она в первую очередь Мать, Девятерых и всех нас, а только потом богиня смерти.

— Что ж, понимаю.

— Это хорошо.

— Скоро уже будем в порту.

— И ты отправишься в новый храм. А я поеду получать от совета.

— Из-за меня?

— Из-за себя самого, просто не думай об этом.

— А если тебя убьют?

— Тогда и буду думать. Да и вряд ли кто-то решится пойти против моей матери.

— Её, как понимаю, многие бояться.

—Твой страх тоже сложно не почувствовать.

— Значит, это правда. Вы чувствуете всех.

—Да. И да мою мать бояться за дело. В детстве родители часто рассказывали, как мама ставила на место тех, кто только болтает и ничего из себя не представляет.

— И ты не против?

— Однажды я встал с ней на тренировке. Теперь не очень хочу быть против. Слишком долго раны и кости заживают.

— Ужас.

— Он только начинается.

— Уверен, что всё будет хорошо.

— Ты слишком наивен для того, кого недавно чуть не зарезали.

— Может быть.

Корабль прибывает в порт. Сходим на землю, дорога ведёт в горы, и тогда направляемся в город, что у подножия горы. Пока мы поднимаемся налегке, наши временные союзники тащат сумки, друг держится за ручки и тяжело дышит. Хватаю его за руку и быстро, пока тот ничего не понял, забираю сумку и иду вперёд. Он догоняет меня и тихо спрашивает:

— Зачем?

— Меньше мучений. Ты должен радоваться.

— Чему? Я бы справился и сам.

— То, как ты ползёшь, не выглядело так, чтобы ты справился сам.

— Я не слабый.

— И всё же тебе тяжело.

— А тебе нет?

— Обычная тренировка. Хотя там я бегаю с тяжестями потяжелее.

— Ясно. Хотя я всё равно против.

— Как скажешь. Но до города ты сумку назад не получишь.

— Хорошо.

Мы поднимаемся в город, впервые удаётся увидеть жизнь за пределами клана: светлые дома, уставшие люди, что бегают из стороны в сторону. На площади неизвестный праздник, везде цветы, ровесники кружатся в странном танце, взгляд бегает от одной девушки к другой, платья хоть и выглядят удобными, но если что-то произойдёт, из-за какой-то ткани они могут лишиться жизни. Странное чувство засело в груди: чем краше платье, чем меньше шансов спастись, неужели оно того стоит?

В конце площади стоит огромный храм, слишком белый по сравнению с нашими и оттуда идёт странная музыка, словно несколько людей пытаются перекричать друг друга. Старик, что стоит у дверей, направляется в нашу сторону, попутчики остановились и, как только он подходит, кланяются как один, мужчина улыбается и тоже слегка склоняется.

— Радует, что создатель позволил вам добраться до нас. — Говорит старик.

— Только его силами мы и выжили. — Мужчина указывает на нас с мамой и добавляет: —Они спасли нас.

— Вот как. — Старик низко кланяется нам и продолжает: — Примите нашу благодарность.

— Не стоит. Мы были в нужное время в нужном месте. Не иначе как Мать вам благоволит.

— Возможно, так и есть. — Улыбается старик и снова кланяется.

Он жестом показывает, чтобы они шли за ним. Снимаю сумку и протягиваю другу, но он резко меня обнимает, слегка похлопываю того по спине. Парень с улыбкой забирает сумку и направляется за остальными к храму. Как только они уходят, мама с усмешкой толкает меня локтем и тихо спрашивает:

— Как ты?

— Не знаю, всё такое странное.

— Понимаю. Когда я впервые вышла за ворота, тоже не могла понять, что с этим миром за пределами клана.

— Когда ты привыкла?

— Я привыкла быстро. Но вот твой отец не привык, потому и сидит в клановых стенах.

— Мне кажется, я тоже не привыкну.

— Тебе кажется. — Она направляется дальше по улице и продолжает: — Идём, скоро будем уже на месте.

Мы выходим из слишком шумного города и направляемся в гору, через час, если не больше, выходим к воротам. Мама подходит ближе, где небольшая потёртая дверь, и начинает стучать. Открывается окошко и сразу же закрывается, слышатся щелчки и удары, после чего дверь приоткрывается.

Мы входим, перед нами стоят только богато украшенный мужчина, — по чёрному закрытому одеянию и огромному головному убору понятно, что из совета, — а рядом стражник. Мама слегка кланяется, советник довольно улыбается, а после смотрит на меня. Отвращение слишком очевидно, чтобы я не почувствовал, как его отношение липнет ко мне, словно грязь.

— Так вот как выглядит твой сын. Наверное, глава захочет с ним познакомиться.

— Отцу о нём знать не обязательно.

— Зачем ты так, Калис? Если он захочет остаться с нами, я смогу обучить его.

— С чего такая щедрость? — Привлекаю к себе внимание и складываю руки на груди.

— Эвет. — Пытается успокоить меня мама.

— Я спокоен мам, честно, просто интересно, чему меня сможет научить тот, кто не увидит во мне ученика из-за предвзятости.

— Это не так. Ты внук нашего главы. Я мог бы научить тебя вещам намного важным, нежели тем, что учит тебя отец.

— Отец учит меня выживать. А чему ты меня научишь? Ну, кроме как смотреть на всех окружающих с высока.

— Я могу научить тебя вести дела с другими кланами. Ты сможешь стать следующим советником после меня или занять место деда. Если ты хочешь продолжать прятаться в тени, я могу научить тебя взламывать замки, воровать, скрываться на виду, вести подпольную деятельность, влиять на других. Ты сможешь путешествовать по всему миру, я знаю два языка и готов научить тебя им.

— И всё это только для того, чтобы мама не оставляла вас? Ну конечно, какая мать бросит своего ребёнка.

— У тебя может быть великое будущее. Дело не в твоей матери.

— Прекрасные планы, но мне не нравится.

— Что именно?

— Я не хочу иметь дела с другими кланами. Совсем не хочу. Возможно, как и отец, я никогда не выберусь за стены своего клана, как вернусь. Место советника и главы оставь тому, кого купить будет проще. Мне ни власть, ни излишнее внимание ко мне не интересны. Замки я вскрывать умею — с десяти лет по одному сундуку в день вскрываю. Так что ты вряд ли сможешь научить чему-то ещё. Воровать я научился ещё раньше, и раз ни у кого не возникло вопросов — неплохо справляюсь. Скрываться на виду мне незачем: я выхожу обычно по ночам, и тень лучше, чем толпа, у которой могут возникнуть вопросы. Подпольные крысы меня не интересуют, так что оставь себе, если найдёшь кого из пугливых. Влияние меня тоже не интересует: я стараюсь как можно меньше болтать, хотя ты и тебе подобные не поймут. Что же касается последнего — два языка это прекрасно, но я то знаю восемь.

Мужчина с каждым моим ответом становится всё больше недовольным и красным. Как только заканчиваю, он смотрит на маму, слегка склоняет голову и тихо, почти шёпотом, спрашивает:

— И этому ты с мужем учишь ребёнка? Совет захочет его увидеть. Идём.

Мы идём следом. Внешне здание совета и суда не отличается от нашего, но внутри нет света. Прежде чем мы входим, мама хватает меня за руку, идти приходится на слух, что становится сложно на закрученной лестнице. Слышится уже знакомый звук, дверь открывается, слабый свет позволяет двигаться спокойнее, но советников не видно. Перед нами, перед советом, высокий мужчина, длинные белые волосы едва касаются пола, когда он ходит из стороны в сторону, одежда незнакомца больше напоминает зарисовки из книг: желтоватая рубашка, сложенная в рукавах до локтя, красный в полоску жилет, чёрные брюки и не менее чёрныетуфли. Он выглядел слишком чужим, но ведёт себя так, словно на своей территории.

— Мы не имеем права ничего не делать. — Кричал мужчина.

— Вы правы. Но сейчас мы ничего сделать не можем. — Звучит женский голос.

— Правда? Может, тогда мне следовало узнать об этом раньше?

— Может, прекратим ссору при пришедших. — Тихо говорит советник, что привёл нас с собой, проходит до стола совета и прячется в тени.

— Пришедших? — Мужчина поворачивается к нам и, как только видит маму, тихо спрашивает: — Калис?

— Приветствую отец.

— Отец? — Шёпотом спрашиваю у матери, она лишь кивает.

— Это кто? — Он указывает на меня.

— Мой сын.

— Сын? Какой ужас. — Он прикрывает рот рукой и беглым взглядом смотрит на меня, и тихо добавляет: — Как это зовут?

— Эвет. — Отвечаю я и, как только наши взгляды встречаются, спрашиваю: — Сам представиться не хочешь?

— Сразу видно, что ты с тем охотником до сих пор вместе. — Он с насмешкой смотрит на маму, а после вновь возвращает взгляд ко мне и отвечает: — Меня зовут Велир.