Вопрос верности: Начало

Кольт Эмбервинг

Вопрос верности: Начало

Глава 1.Голос, что ведёт сквозь тьму

Всё в теле и мыслях последователя детей великой матери должно служить ордену, её объятия это переход, как для жертвы так и для тебя.

Первое правило. Первый раздел: Гимн бездне, что взывает. Кодекс смерти.

Очередной кошмар, из которого вновь не понимаю, как выбраться, пугает не меньше предыдущих. По крайней мере, я знаю, что сплю и где нахожусь, пол из чистого чёрного мрамора только в здании Суда и Совета.

Двери не открываются, а через забитые окна невозможно ни сбежать, ни увидеть хоть что-то, кроме проклятого тумана. Стук каблука моей обуви будто привлекает кого-то по ту сторону.

Кто-то следит за мной, ребёнком, что страшится не то что войти, а просто посмотреть в тень, которая является неотъемлемой частью жизни. Здесь, в собственном сне, тень словно отторгает.

Так почему так пугает тьма во сне? Может, потому что чувствую, как она следит за мной, или это незнакомец занимает место и пытается запугать, чтобы я держался подальше.

Сейчас же чувствую её гнев и непокорность, из-за которой тень готова сожрать во сне того, кому даёт защиту в жизни. Тени больше не помнят меня, или кто-то стёр тьму из крови последователя их хозяина.

И снова незнакомый женский голос, словно мать, что ищет своего ребёнка, хоть и знает, где он находится. Она зовёт меня, как всегда, нежно и уверенно, будто думает, что я отвечу.

В одном из окон появляется слабый свет, но стоит подойти, как он пропадает. Теперь она напевает какую-то неизвестную песню, где слова остаются для меня всё так же неразборчивы, так близко, как будто находится за спиной.

Стоит обернуться, и свет уже в окне напротив. Стараясь не шуметь, подхожу, но свет исчезает, и я начинаю вглядываться в тени. Она опять резко появляется передо мной, из-за чего я непроизвольно вздрагиваю.

Взгляд золотых, как и у меня, глаз бегает по стенам, доскам и лицу испуганного ребёнка. Молчание прерывает она в очередной раз, словно проверяет, и начинает звать:

– Эрхард?

– Ты снова ищешь не там, иди.

Тень резко вцепляется в доску и пытается вырвать её, но все старания оказываются тщетны, и, печально царапая окно, она вновь заговаривает в надежде, что я послушаюсь:

– Дверь?

– Я не открою.

Судя по взгляду, мой ответ не тот, на который женщина надеялась, и поэтому резким движением пытается разбить стекло, что нас разделяет, но снова безуспешно. В надежде, что это сработает снова, громко говорю то, из-за чего раньше меня отпускали:

– Ты ищешь не там, оставь меня.

Она замирает, но ненадолго, и, вместо того чтобы уйти, просовывает две руки через деревяшки и прислоняет их к окну. Немного поглаживая стекло пальцами, незнакомка вновь заговаривает:

– Эрхард?

– Нет, нет, нет и нет, хватит! Я безымянный, у меня нет имени, поищи кого-нибудь с таким именем в другом месте.

Гнев и раздражение не оставляют меня, пока она не исчезает, сливаясь с тенями, и появляется чувство пустоты, из-за чего я начинаю просыпаться.

Пробуждение выходит легче, чем обычно, но сон не оставляет меня, из-за чего просто лежать – лучшее решение. Поворачиваюсь на бок и замечаю, как стопка книг, что обычно стоит у кровати, упала.

Прилагая усилия, всё же поднимаюсь, возвращаю их на место и направляюсь к зеркалу. С помощью расчёски я начинаю пытаться расчесать запутанные волосы, но из-за чёрного цвета сложно понять, насколько хорошо у меня получается.

Внимание привлекают глаза: белые точки с бледно-золотым соединением теперь составляют созвездие Падения – самое неудачное созвездие, что означает, что ничего хорошего меня сегодня не ждёт.

Стоит мне надеть удобную и лёгкую для тренировок форму, как я понимаю, что не хватает ремня. В его поисках сначала оглядываюсь, пробежавшись по комнате взглядом, а после опускаюсь на пол, но его нет. Я встаю и только сейчас замечаю, что он на небольшом столике под окном, рядом с кроватью.

В попытках удобно повязать ремень засматриваюсь на огромную статую богини, что сонно опирается на большие часы. Вся конструкция перебирает шестерёнками и паром, из-за чего она выглядит инородно на фоне маленького города. Вода, что льётся из глаз богини, словно слёзы, попадает в реку, что проходит через весь город.

Только сейчас я понимаю, сколько времени и как сильно опоздал на тренировку. По телу проходит холод, из-за чего быстро выбегаю из комнаты. Стоит спуститься, как чуть не сталкиваюсь с тётей и, несмотря на её крики, выскакиваю на улицу.

Я бегу так быстро, как могу, но из-за того, что опоздал, всё равно придётся остаться дольше, чем хотелось бы. В этой ситуации радует только то, что живу близко и запутанные улочки, которые обычно просто так не отпускают, сейчас будто направляют туда, где меньше всего народа.

С тренировочной площадки слышатся крики, и стоит войти, как перед глазами возникает кровавая бойня между двумя неизвестными мне парнями, которых пытаются разнять.

Взглядом начинаю выискивать отца – только он может остановить это. Вслед за мной появляется Риес, заплетая белые, как и у всех в клане, волосы, и тихо проговаривает:

– Когда же это закончится? Где мастер?

Из башни выбегает девушка, с которой мы уже виделись несколько раз, но кто она такая, вспомнить не удаётся. Она оглядывается и указывает на тех двоих.

Следом выходит отец. Он всегда был выше и крепче всех, кого мне доводилось встречать, да и, в отличие от бледно-белых соклановцев, он темнее. Вечно зачёсанные назад белые волосы немного спадают, а взгляд серо-белых глаз с ненавистью смотрит на нарушителей порядка.

В несколько шагов он оказывается рядом с ними и присматривается, пока те, кто хотел их разнять, начинают отходить. Стоит им сделать выпад и оказаться в удобном положении, как мастер в несколько движений хватает двоих в удушающий захват, из-за чего те бросают оружие и пытаются вырваться. Пока парни хрипят, он тихо проговаривает:

– Ещё раз увижу, как кто-то нарушает правила, опять начну ломать кости. Все поняли?

– Да, мастер! – все ученики вокруг разом отвечают.

Отец отпускает их. Парни падают, хватаясь за горло, пока он наблюдает свысока за их попытками вернуть самообладание и уверенность, тихо и холодно спрашивает:

– Вам заняться нечем, раз у вас есть время на подобные игры?

– Никак нет, мастер.

– В таком случае ситуация для вас ещё более невыгодная, но об этом мы поговорим позже. Не думайте, что я забыл о ваших прошлых стычках.

Молодые люди переглядываются, пока родитель обходит их и направляется в нашу сторону.

– Тебе, как я вижу, тоже заняться нечем, Риес?

– Вы ничего и не говорили, я ведь только пришла.

– А вчера что было?

Девушка тяжело выдыхает, склоняет голову, но в следующий момент резко выпрямляется и уверенно спрашивает:

– Мне продолжать?

– Пока не поймёшь, как нужно, да.

– Я поняла.

Как только она уходит, отец обращает внимание на меня. Холодный взгляд теплеет, а на губах появляется лёгкая, едва заметная улыбка. Осознание, что на меня не злятся, заставляет спросить:

– Извини, ты не злишься?

– На этот раз я точно не просплю и буду вовремя, не твои ли слова, мой бедный и вечно уставший ребёнок? Или ты опять читал всю ночь?

– Читал, но не всю ночь. Это снова тот кошмар.

– Эта сука тебя никак не оставит. Рано или поздно это закончится, хотя бы пока ты не пройдёшь отбор, после сны пропадут.

– Мне только семь, сколько мне ждать отбора?

– Я спрошу у совета, но это будет после, малыш. Сейчас тренировка.

– С чего начать?

Отец ничего не отвечает, только указывает на лабиринт, и я вижу некое удовлетворение оттого, что он отправляет меня в самую сложную часть пути.

Без лишних слов отправляюсь тренироваться. Лабиринт всегда пугал своей сложностью, из-за чего я останавливаюсь у входа и оборачиваюсь. Отец не перестает наблюдать.

Стоит войти, как чувство напряжения, что было во сне, словно проникает под кожу. Я выдыхаю и прячусь в тенях, которые принимают меня в свои объятия как собственную часть.

Медленно я двигаюсь вперёд, в обход всех опасностей. Руки предательски дрожат, но ноги ведут дальше. Несмотря на внешнее спокойствие, воздуха не хватает, но основная часть лабиринта почти закончилась. Мелкими шагами я почти у выхода и своей личной победы.

Затылком я чувствую холод металла, что вонзается между камнями. Собранность и спокойствие покидают меня, по телу проходит дрожь, когда владелец клинка оказывается рядом. Как только враг забирает кинжал, мне удаётся разглядеть его.

С мерзкой улыбкой он хватает клинок за остриё и бросает в противоположную стену, покрытую тьмой. Попадает в недавно пришедшего парня из другого клана. Тот падает и пытается достать из плеча застрявший между костями металл, но его прижимают к земле, и обидчик с усмешкой обращается к добыче:

– Неужели ты не знаешь правил лабиринта, чужак?

– Я не…

– Зря ты попался мне под руку, ничего личного, просто усталость.

Одним движением он с хрустом вырывает клинок и, прекращая крик, вонзает в глаз жертвы. Слышится смех убийцы, и клинок раз за разом вбивается в плоть.

В какой-то момент ему надоедает играться, и тогда оружием он начинает выводить витиеватые закорючки на трупе, на чьём лице уже нет места без этих уродливых рисунков.

Не отрывая взгляда от этих игр, продолжаю аккуратно идти вперёд, я почти у выхода. Смех, что становится всё громче, словно молотом бьёт внутри головы, из-за чего становится плохо.

В нескольких шагах от цели чувство нехватки воздуха заполняет лёгкие, знаю, что больше так не протяну, покидаю тени и бегу к выходу.

Из-за угла резко появляется кто-то из старших и пытается меня схватить, но мне удаётся увернуться и бежать быстрее из-за приближающихся криков за спиной.

Стоит выбежать, как в глаза ударяет яркий свет, из-за чего я закрываю их и застываю на месте. Судя по звуку, ход за мной теперь скрыт, и, как только удаётся привыкнуть к свету, взору открывается новое испытание.

Огромное бревно, которое переворачивается, и, чтобы всё выглядело не так просто, над ним из стороны в сторону, словно маятники, мечутся лезвия.

Если они не разрубят попавшего в них бедолагу, то точно сбросят. Выжить с такой высоты можно, но не сломать что-то при этом – чудо, не иначе.

После идёт каменный парапет. Высота хоть и чуть ниже бревна, но это вряд ли спасает тех, кто падает. В конце всего пути находится вход в такой же лабиринт, но он закрыт. Как туда попасть, если ждать этого момента опасно на парапете шириной в два пальца?

В мыслях я не замечаю, как за мной наблюдают с земли, и, чтобы привлечь к более важным делам, отец почти прокричал:

– Чем дольше стоишь, тем быстрее теряешь возможности, давай!

Я делаю шаг вперёд. Следить сразу за бревном и лезвиями сложно, но четыре из них прохожу. А вот на последнем забываю про бревно, из-за чего чуть не падаю, но вместо этого рывком оказываюсь на спасительном островке.

Сердце бешено колотится, ноги подкашиваются, из-за чего я сажусь, подняться сложно. Но это необходимо, и, хватаясь за опору, мне удаётся встать. Следующий этап – парапет. Шаг за шагом я почти оказываюсь у середины, но оступаюсь и, размахивая руками, лечу вниз.

Встреча с землёй отзывается болью по всему телу. Везёт ничего не сломать. С дрожью в теле я медленно встаю, отряхиваясь от песка, от чего отвлекает голос отца:

– Лучше, чем в прошлый раз, но всё так же плохо.

Несмотря на дрожь и боль во всём теле, я пытаюсь защитить себя:

– Но я…

– Оправдываешься?

– Нет, но я ведь ещё ребёнок.

– Думаешь, если кто-то захочет тебя прикончить, подождёт, пока ты вырастешь?

– Нет.

– В таком случае, в чём проблема? Ты убийца, не забывай об этом. Рано или поздно ты пройдёшь отбор и начнёшь убивать, как все мы. Среди них будут и дети. Будешь ждать, когда они вырастут, чтобы бой был более честным?

– Нет.

– В таком случае продолжим завтра, хватит с тебя на сегодня, иди домой.

– Хорошо, отец.

– Успокойся, все мы через это проходили. Радуйся, что выбран девятым, из-за чего тени тебя слушаются. – Я улыбаюсь. Отец взъерошил мои волосы и тихо, чтобы слышал только я, проговаривает: – Иди домой, малыш, и будь аккуратнее, очень прошу.

– Не обещаю, но постараюсь.

Я направляюсь домой. Город с его запутанными и живущими по-своему улочками всегда меня завораживает. Деревянные дома, разрисованные белой краской, поверх которой виднеются кровавые рисунки, росписи, молитвы и ругательства.

Почти в каждом доме прорастает мёртвое дерево – подарок матери. Чёрные, переплетённые стволы растут на крышах или из стен, откидывая истинную темноту вечно золотыми кронами.

Столько же здесь и металла: на стенах стоят пушки, фонари и лампы, что стоят вблизи дорог и из труб почти у каждого дома, башни, набитые оружием, которые можно перетаскивать по всему городу и вне его и хватает только одного человека чтобы уничтожить всё вокруг, по всему городу работают металлические работники, которые выполняют всю грязную работу, которую можно увидеть через вставки в земле с закалённым стеклом.

Центр самой главной площади украшают каменно-деревянные с механизмом внутри статуи девяти, обращённых к своим храмам, в которых с помощью шестерёнок и пара показана история его хозяина. Самый большой из них – храм матери и её детей, а напротив – храм богини, отличный от всех остальных, потому что состоит из костей и почерневшего от мяса металла.

Постоянную тишину на главной площади прерывает слабое пение из открытого главного храма. Пение словно завораживает, что я не замечаю, как подхожу ближе.

Из-за спин взрослых невозможно ничего разглядеть. В попытке увидеть хоть что-то я встаю на носочки, но не удаётся. Вместо этого появляется одна из наследниц девяти и тихо говорит:

– Безымянным не суждено ступать в обитель матери и её детей.

Я делаю несколько шагов назад, и в глубине храма слышится пронзительный мужской крик, перешедший в стоны боли, сопровождаемые хрустом костей и звуками разрывающейся плоти.

Женщина оглядывается, хватает металлическую ручку массивной и тяжёлой двери, что больше её, и начинает закрывать, что-то проговаривая под нос.

Как только дверь закрывается, крик становится громче, и я направляюсь домой. Прежде чем уйти в свой район, ещё раз оборачиваюсь, из-за чего врезаюсь в кого-то и падаю, скорее от неожиданности, чем от грубого толчка. Стоит только повернуться, и вижу толпу старших, главных обидчиков всех безымянных, один из которых спрашивает:

– Что ты забыл на улице в такое время, ублюдок?

– Тебя забыл спросить, что тебе нужно?

– Не слишком ли ты дерзкий для чужака?

– Недостаточно раз, вы до сих пор ко мне лезете.

Их слишком много, и все знают, что они делают с мне подобными, и что совет закрывает глаза на мою смерть так же, как и на все остальные смерти безымянных.

Самый старший из компании ударяет сапогом о порог дома, на который опирается, и тут же на подошве выступает механизм, с помощью которого ломают кости, и используют только на войнах кланов.

В попытке сбежать я бегаю взглядом по окружающему переулку, но от мыслей отвлекает стук металла о камень из-за идущего в мою сторону старшего. Перед ним встает девушка.

На вид она одного с ним возраста, белые волосы, почти касающиеся пола, закрывают её, словно плащ. Она оглядывается, наши взгляды встречаются, и тихо спрашивает:

– Может, отпустим его?

– Чего боишься?

– Это сын мастера. Если она узнает…

– Если мальчишка выживет, то можешь переживать, но это вряд ли случается.

– Но…

– Что? Тебе жалко безымянного? С каких пор, Лирет?

– Нет, что ты! Просто его родители не безымянные, мне жалко их.

– Ну да, мастеров жаль, но уверен, что совет найдёт им кого получше, кого-то, кто достоин имени.

Он обходит девушку и встаёт передо мной. Холод металла сменяется болью в ноге. Он медленно, с наслаждением опирается на ногу, которая с противным хрустом ломает кости. И мне тут же кто-то со спины закрывает рот рукой и тихо на ухо говорит:

– Кричать бесполезно, так что давай без этого.

Старший с усмешкой приседает и смотрит мне в глаза. Только сейчас я понимаю, что именно его видел в лабиринте, и он тихо словно давно заученную молитву начинает говорить:

– С каждым годом безымянных становится всё больше и больше. Значит ли это, что Матерь покинула Орден и больше не следит за нами и нашими действиями?

В голове снова появляется мужской грубый голос, который отвечает, будто ожидает, что я передам всё слово в слово:

– Больше надейся, ублюдок, что она хоть кого-то из вас оставит без внимания.

Сознание покидает меня, пока убийца достаёт клинок, на котором рунами горит его имя: "Ветар-убийца недостойных", и вонзает его в мою руку, которая находится на колене, чем прибивает меня к земле, и я прикусываю кончик языка.

Смех толпы – единственное, что возвращает меня обратно, но силуэты всё равно размазываются. Со спины в плечо вонзают клинок, и как только я нахожу взглядом рукоять, его вырывают. После этого я чувствую холод стали на горле и слышу предупреждение:

– Хоть звук, и я перережу тебе глотку.

Говорить сложно, а потому я просто тяжело дышу, бегая взглядом по силуэтам. Режущая боль в левой части лица напоминает рисунки. Резким движением клинок оказывается между рёбер, из-за чего я откусываю кончик языка.

Смех становится громче, или я просто уже ничего, кроме них, не слышу. Сколько ещё раз меня ранят, удар за ударом вводят меня на путь матери, сколько ещё на мне нарисуют?

Собственные тело и сознание подводят, из-за чего я ничего не понимаю. Боли так много, что хочется заснуть и не просыпаться. Голоса обидчиков громкие, но неразборчивые. Пока в один момент они не становятся тише или дальше – чего я так и не понимаю.

Я смотрю на руку: кровь стекает по пальцам на камни, а в голове появляется неестественный звон. Вновь хочется закрыть глаза и уснуть, но что-то подсказывает, что этот сон станет последним, чего допустить нельзя.

Удар по голове возвращает меня немного в чувство, и я понимаю, что меня больше не держат, из-за чего просто упал. Слышится безразличный голос:

– Уверен, что он помер?

Самый ближний силуэт наклоняется ко мне, и я чувствую, как металл проходит по горлу. Дышать становится невозможно, крови слишком много. Я хватаюсь за горло и слышу ответ:

– Теперь уверен? Идём отсюда.

Они уходят, пока я пытаюсь встать, сжимая пальцы на собственном горле. Сознание почти покидает меня, и как только я кладу голову на землю, голос снова проявляется:

– Как же сильно ты хочешь угодить тем, кто с именами? Настолько, что готов сдохнуть просто потому, что тебя мило попросили? Вставай! Твой отец должен быть на тренировочной площадке. Если это так, у тебя все шансы спастись. Ну же, вставай! Если не можешь, ползи! Давай, у нас не так много времени.

Будто по неведомой силе, я начинаю ползти и почти ничего не вижу, но голос снова говорит:

– Правее.

Я так и делаю. В глазах ещё больше темнеет, а воздух уже закончился, но голос продолжает направлять:

– Быстрее, ну же, уже почти, левее.

Громкий голос отца заставляет торопиться, пока я не слышу крик Риес:

– Мастер!

Шаги и силуэты приближаются, и я успокаиваюсь только тогда, когда наконец-то, хоть и почти неразборчиво, но слышу родителя:

– Ради девяти, что произошло?

Это последнее, что я слышу, прежде чем темнота забирает меня в свои объятия.

Глава 2. Цена имени

Имя может дать только мастер, но доказать что он его достоин дело ученика.

Второе правило. Первый раздел: Гимн бездне, что взывает. Кодекс смерти.

Темнота вокруг успокаивает в своих объятиях, пробирается под кожу, заменяет кровь и забирает меня. Сопротивления совсем нет, желания тоже. Голос начинает разговор, из-за чего тень покрывается рябью:

– Поразительные слабость и смирение! Уверен, если ты откинешься, то толпа будет рада.

– Что тебе от меня нужно?

– Чтобы ты проснулся! Вставай, пока матерь не нашла тебя, я не могу прятать твою душонку от неё вечно.

– Так не прячь, зачем тебе это?

Голос замолкает, но его присутствие отдаётся мурашками по всему телу и страхом, который чувствую всем сознанием. Сколько мы молчим, я не знаю, но он всё же вновь начинает говорить:

– Я понял, что тебе нужно имя, чтобы хоть немного ценить свою жизнь. Надеюсь, твой отец тоже увидит, и всё это прекратится.

– Что прекратится?

– Твоё безразличие к своей жизни. Мне во времена и даже когда я был рабом, никто не был указ. А ты просто так подставляешься. Или тебе нравятся все эти унижения? Не хочешь отомстить за всех безымянных, которых эти ублюдки убили?

– Нет, а должен?

– Должен! Они не знают замысла богини, безымянные не проклятье ордена и отдельных кланов.

– А кто тогда?

– Чистый лист, которому позволено нашей великой матерью самому выбирать, что делать и как жить. Если кто-то уже с именем начнёт жить иначе, он будет наказан. Безымянных же наказание обойдёт стороной, сколько бы они ни меняли своё предназначение.

– Нам говорят иначе.

– Потому что там нет меня. Раньше, при мне, безымянные были на одном уровне с теми, у кого имена, если не выше. А сейчас ужасные для вас, мои лучшие создания, времена.

– Ты создатель безымянных?

– Можно и так сказать. Раньше вас убивали при рождении, я изменил вас и порядок, и вы из проклятых стали безымянными.

– Думаешь, это лучше?

– Ты не знаешь, какими способами вас убивали! Если бы ты слышал те крики и видел трупы тех несчастных, некоторые из них были уже взрослыми и понимали, что с ними делают, ты бы не стал так говорить и был бы благодарен.

– Может быть, но я не видел, значит, быть благодарным не за что.

– Был бы ты таким же дерзким и наглым при других, как со мной здесь собачишься.

– Хватит меня учить!

– Кто, если не я? Твои родители за тобой не очень-то следят, так что приходится мне.

– Не смей о них так говорить!

– Я ничего и не сказал, а вот ты позабыл, как о них высказывались те, кто чуть не убил тебя.

– И что ты предлагаешь?

– Убить их. Тени тебя скрывают как своего, получить столь редкий дар и не пользоваться им – преступление.

– Их больше, и если они узнают…

– В отличие от тебя, у меня была только мать, когда меня отдали, она искала меня и нашла, после этого я перерезал глотку каждому, кто хотя бы немного проявлял к ней неуважение. Твоя работа – делать также. Не хочешь отомстить за их переживания? Они у тебя хорошие и заслуживают хорошего отношения.

– Они лучшие, и ты прав, они заслужили к себе достойного отношения, но что мне делать?

– Для начала проснуться, после поговорить с отцом про имя и потом отправиться на охоту.

– А если меня поймают?

– Убедись сначала, что отец встанет на твою сторону. Все мы попадались на первом убийстве, уверен, что у тебя будет так же. Главное, чтобы отец встал на твою сторону при суде, язык у него подвешен, вытянет тебя из этой передряги.

– Думаешь?

– Уверен. Ну всё, давай просыпайся.

– Как?

– Ох уж эти дети, как до этого просыпался, так и сейчас.

Я сосредотачиваюсь и чувствую, как сон отступает, его сменяет боль и дрожь во всём теле. Теперь я понимаю, что кто-то рядом плачет, из-за чего начинаю открывать глаза, но свет не позволяет это сделать.

С болью мне всё же удаётся открыть глаза. По рисункам на потолке понятно, что я у лекарей, но поблизости никого из них нет. Рядом, на краю кровати, сидит отец и рассматривает немного дрожащие руки. В изножье кровати у окна стоит Мире, сестра-близнец родителя, и молится, а всё тело сотрясает дрожь, пока её заплаканные глаза не обращают внимание на меня, и она кричит:

– Он проснулся! Богиня вернула нам его, спасибо, девять, спасибо.

Отец от крика сестры обращает внимание, протягивает ко мне руку, взъерошивает волосы. Только сейчас я замечаю, как он бледен, а во взгляде ничего, кроме усталости, не осталось, чего нельзя сказать о голосе. Уже с привычной грубостью он одёргивает сестру:

– Хватит! Он вернулся.

Он смотрит на меня так, словно винит себя за все те ранения, что остались от обидчиков, и через некоторое время молчания тихо произносит:

– Кто это сделал? – Я решаю промолчать и просто смотрю в серые глаза, но он продолжает: – Думаешь, если промолчишь, тебе воздастся?

– Матерь смерти не прощает подобную слабость.

– И всё же ты её проявил. Когда не надо, тебя заткнуть невозможно, а сейчас ты решил промолчать?