Вопрос верности: Начало

— Грязный приём.

— А что мне нужно делать? Я не силён. Единственное, что могу, — прятаться по теням.

— Не будь теней, чтобы ты делал?

— Прыгал бы, пока он не устанет. В честном бою у меня всё равно нет никаких шансов.

— Думаешь, это оправдание?

— Я не оправдываюсь, а говорю как есть. Разница от благословений Девяти, если ими нельзя пользоваться?

— На отборе теней нет.

— Я знаю. — Сквозь зубы произношу и, чтобы не ругаться с ними вновь, оборачиваюсь к другу и тихо спрашиваю:— Ты как?

— Нормально.

— В таком случае, может, уже домой?

— Разумеется. — В один голос сказали родители, из-за чего ненароком вздрагиваю.

— Мне кажется или ты опять получишь? — Уточняет друг.

—Тебе не кажется.

До главной площади мы идём молча. Но как только расходимся, отец не обращает на меня внимания и лишь тихо говорит:

— Скоро отбор. Правда думаешь, что справишься?

— А у меня выбор есть?

—Нет. Именно у тебя нет.

— Хватит Моран. Если не получится, то... — Пытается защитить меня мать.

— То что? Ты знаешь, любовь моя, что мы пытались, и у него не получается. Где хоть какие-то шансы, что он пройдёт?

— Никаких. Но кричать об этом не стоит. Время пока что есть.

— И? От времени ребёнок не поумнеет.

— Не начинай.

— Как по мне это необходимо. Рано или поздно он поймёт.

— Если ты будешь вечно ругаться на него, то нет.

Резко останавливаюсь, но родители этого не замечают. С облегчением выдыхаю и направляюсь в ближайший переулок. Улицы, как лабиринт, могут запутать любого, кто не рос в стенах клана. Для меня, как и любого другого, улицы имеют понятное различие. Иду в порт — всё равно ближайший час родителей лучше не трогать. А из-за взываний жрецов к Девятому и Матери, делать крюк, чтобы идти в храм пустая трата времени.

Как только я оказываюсь в порту, словно становится легче дышать. Рабочие, что бегают из стороны в сторону, отвлекают от мыслей, как и корабль новоприбывших торговцев. В порту уже нет больше места для новых кораблей, и что-то мне подсказывает, это надолго.

Хочу уже было отправиться обратно, как наши взгляды с одним из торговцев встречаются. Он машет рукой, призывая остановиться. И стоит подумать, что он уйдет, как мужчина направляется в мою сторону.

Странное чувство словно селится в сердце от улыбки незнакомца, страх, перемешанный с чем-то неизведанным. Такой цвет волос я вижу впервые — отдающий золотом, есть в этом что-то неправильное. Рубаха и камзол также отдают золотыми вставками и рунами, словно он очень хотел быть похожим на нас с нашими надписями на одежде. Хоть это и выглядит жалко, заставляет задуматься, к чему эти приготовления.

Я лишь вздыхаю и жду. Торопиться некуда, да и домой особо не хочется. Стоит ему подойти, как чувствуется странный сладковатый запах — напоминает запах ядов. Гость неуверенно пытается заговорить с неестественной улыбкой на желтоватом лице на нашем языке:

— Эриетар.

— Я могу говорить и на твоём языке, идиот.

— Прошу прощения. Мне все говорили, что вы брезгуете чужой культурой.

— Так и есть. Но это не значит, что я тебя не понимаю. Кери`ет.

— Вновь прошу прощения. Не хотел вас обидеть.

— Если бы обидел, вряд ли бы мы продолжали наш разговор.

— Верно. Просто вы первый убийца, которого я вижу.

— Я не похож на соклановцев. С чего ты взял, что я убийца?

— Меня предупреждали об убийце с золотыми глазами.

— Хм. Обо мне так много знают?

— Не совсем. Только если торговцы. Нам бы не хотелось ссориться с вашим кланом.

— Понимаю. Могу спросить?

— Разумеется. — Просиял мужчина.

— Что за запах?

— Запах?

— У нас все чувства лучше, чем у вас. Нюх особенно. Так что за запах от тебя исходит? Не припомню, чтобы чувствовал от кого-то из ваших подобное.

— Оу... — Мужчина немного растерялся, хватается за свой расшитый камзол тихо спрашивает: — Нравится?

— Если хочешь что-то мне продать, то не стоит. Мне нет девятнадцати, тебя убьют.

— Нет? Но мне казалось...

— Тебе показалось. — Лишь пожимаю плечами и улыбаюсь.

Мужчина отвечает мне кивком и начинает что-то искать в поясной сумке, из-за чего я чуть не тянусь за клинками. Но он вытягивает тёмный стеклянный бутылёк и с натянутой улыбкой протягивает его мне.

— Что это?

— У нас это называют духами. И я слышал, что они вам не нужны, потому что от вас не исходит никаких запахов. Но всё же...

— Хочешь что-то предложить моим родителям?

Стоит мне произнести эти слова, как улыбка на его лице пропадает. Он застывает, но ненадолго, и начинает оправдываться:

— Что вы. Я просто извиняюсь. Мне бы не хотелось ругаться с великими мастерами.

— Ладно. Но не думай, что если придёшь к ним, я буду тебя защищать.

— Как можно...

Забираю подарок из рук торговца, что немного трясутся. Краем глаза замечаю одного из наших. Прежде чем он подойдёт, лишь машу рукой, чем даю понять: всё в порядке. Тот улыбается, кивает и направляется в другую сторону. Торговец оборачивается, и я тут же направляюсь к главной площади. Он что-то вроде говорит, но возвращаться уже не хочется.

Возвращаюсь на площадь, из-за чужаков здесь слишком шумно. Запахи и звуки перемешались, дышать здесь сложно — намного сложнее, чем когда я был ещё ребенком. Особенно учитывая, сколько здесь новых запахов. Я направляюсь в северную часть клана, туда, где чужакам быть запрещается.

И не останавливаюсь, пока шум не оставляет меня. Тихий вздох облегчения возвращает ясность мысли. Руки в карманах нашли зажигалку — подарок от другого такого же торговца, что так же хотел подкупить меня, чтобы выслужиться перед родителями. Раз за разом огонёк появлялся из металлического коробка, который чем-то напоминает руку отца. За мыслями не замечаю, как говорю тихо сам с собой:

— Жаль что сигареты закончились. И от отца, пока он на меня злится, новых получить не получится.

Огонь завораживает ещё сильнее, из-за чего не замечаю, как за мной кто-то появляется. Пока он не закашливается, из-за чего я вздрагиваю и чуть не роняю зажигалку. Резко оборачиваюсь и вижу старика, что вышел из дома, похожего на башню. От которого родители просили всегда держаться подальше.

— Ох уж эти дети. Чуть что — себя портить. Нет чтобы чем-то полезным заняться.

— А твоё какое дело?

— Ты кто такой, мальчишка?

— Ещё раз спрашиваю: твоё какое дело?

Старик идёт в мою сторону и щурится, пытается разглядеть меня. В нескольких шагах останавливается, сплёвывает и резко говорит:

— Чужак.

— За этот день уже раз пятнадцатый это слышу.

— Что?

— Ты охренел, старик, если думаешь, что твоё состояние спасёт тебя от меня.

—Что ты сказал? — Закричал он, размахивая руками.

Наблюдаю за этой жалкой попыткой защититься, немного остываю и отворачиваюсь, решаю идти домой. Но мужчина продолжает ругаться, и я тихо сам про себя отвечаю ему:

— Забери тебя Мать старик. Не я твой убийца.

—Мелкий ублюдок. Прибыть не успел к нам, как с нами же ругань устраиваешь?

— Не я первый к тебе полез, старый дурак.

— Матерь накажет тебя. И не важно, во что ты веришь, от Матери ни кто не уйдёт, недомерок.

— В то же, что и ты, не далёкая тварь, верю. И надеюсь, ты от неё тоже не сбежишь.

Я почти завернул за угол, как он продолжает, из-за чего непроизвольно останавливаюсь:

— Чтоб великая Матерь наказала твоих родителей за то, что воспитали такую тварь, как ты.

Гнев закипает, чувствую это и резко разворачиваюсь. Хочется убивать и ломать. Возвращаюсь на место, где стоял прежде. Желание прикончить старика не отпускает, но взгляд падает на его дом, откуда он и вышел. Тогда говорю так, чтобы он слышал:

— Ты пожалеешь о том что говорил. Клянусь верностью Девяти, ты не умрёшь, но за свой язык ответишь.

Направляюсь к дому, входить не стоит — родители не оценят этого, поэтому обхожу его и резко начинаю карабкаться. Тренировки не прошли даром, стоит оказаться наверху, как на глаза попадается большой сундук. Здесь, судя по всему, старик запрятал тайник. На важность скрываемого намекает очень сложный замок, но попытаться его вскрыть стоит.

Вплетённые в волосы отмычки не сложно достать, сложнее — терпеливо прокручивать механизм, чтобы не сломать и отмычки, и замок. А то будет неправильно остаться без добычи и возможности вскрыть что-то ещё. Мать новых отмычек не выдаст, это точно.

Спустя несколько мучительных минут замок с щелчком открывается. Кроме золота, что меня не интересует, здесь только корона и кулон, которые сразу же забираю. Прежде чем закрыть сундук из-под золота выглянул уголок. Снова откидываю крышку и достаю интересующую меня вещь.

— Знак советника? Неужели старик раньше состоял в совете? Хотя, плевать. Это точно было до моего рождения, а значит, меня не касается.

На мгновение хочется вернуть знак, но что-то останавливает. Без лишних мыслей убираю его в сумку на сапоге. Закрываю сундук, заглянул в дом, и начинаю осматриваться в поиске идеальной цели для поджога.

Внизу слишком много бочек. Достаю иглу и метаю её. Тут же на пол льётся тёмная жидкость, что напоминает масло. Достаю новую иглу, перевязываю её тканью, что отрезал от шторы, поджигаю и бросаю вниз. Вся жидкость тут же покрывается огнём, забирая с собой и остальные бочки и всё их окружающее.

Слезть оказалось сложнее, как и убежать, чтобы он не заметил, из-за того что он крутит головой из стороны в сторону. Ожидать из-за потрескиваний внутри дома сложно, но нужно ждать, как только прогремел взрыв, он обращает внимание и с криками рвётся домой. Ждать дольше нет смысла. Тихо выскакиваю из своего укрытия и начинаю бежать со всех ног, не разбирая дороги.

Отдышаться после такого было сложно, но беру себя в руки и, как меня учили, вновь начинаю дышать как обычно. Тут же начинаю искать по карманам зажигалку, как только перед глазами появляется знакомый огонёк, стало легче.

Только сейчас понимаю что нахожусь за таверной. Где-то внутри слышатся крики и разбитое об чью-то голову стекло. Дело обостряется, когда слышится, как кто-то из наших обнажил оружие. Шум длится недолго, и, судя по металлическому запаху, кто-то умер, вслед за этим вновь слышатся песни и тосты.

Тихо встаю и отправляюсь домой. Веселье соклановцев окружает, чем сильно мешает без препятствий пройти до дома. Приходится расталкивать пьяных чужаков и соклановцев, чтобы выбраться к дороге. Не разбираясь всё же прихожу домой. Голоса родителей заставляют поднять голову. Они стоят вдвоём недалеко от двери, перед ними — глава клана, а за ним — тот старик.

Подхожу ближе. Мама с ненавистью смотрит на гостей, пока отец закурил новую сигарету, не отрывая взгляда от главы. Стоит подойти ближе как родитель складывает руки на груди и спокойно говорит:

— Хватит Лиат. Сколько раз я от тебя слышал об ужасах, что творит мой сын? Не верил тогда и сейчас верить не намерен.

— Он не управляем, Моран и ты это знаешь.

— И? Что ты предлагаешь?

— Что я предлагаю?

— Ты не его мастер, не его родитель. Так скажи мне, что ты мне сделать предлагаешь, если бы ты оказался на моём месте?

— Окажись я на твоём месте — утопил бы, как только он появился.

Отец стоит неподвижно, пока мама со страхом в глазах прикрывает рот, будто не знает что ответить на этот выпад. Но родитель не боится — это видно по его взгляду. И всё же он нарушает тишину:

— Ты тоже отец. Твоя дочь творила вещи похуже, чем он. Так почему сам не последовал своему совету?

— Она иная.

— Только потому, что Первая приметила её? Я был мастером твоей дочери, знаю, о чём говорю.

— Она первая.

— И? Первая отказывалась признавать её, пока она была всего лишь твоей дочерью. Не стань я её мастером по твоим просьбам — а точнее мольбам, — думаешь, она бы сейчас была твоей гордостью?

— Я благодарен тебе за это.

— Не достаточно раз говоришь такие вещи о моём ребёнке.

— Ладно ты мои доводы не слушаешь. Но ведь есть свидетель.

— И что? Старик, что сошёл с ума и молится богине, когда та его открыто не признаёт, должен мне доказать, что мой сын, которого выбрал сам Девятый виноват в том, что у этого сгорел дом?

— Но это правда. — Говорю я из-за навалившейся усталости.

Все тут же поворачиваются в мою сторону. Отец лишь на мгновение прикрывает глаза, и как только мы встречаемся взглядами, он тихо, но требовательно говорит:

— Объяснись.

— Мне не чего объяснять. Ублюдок не следил за языком — за это лишился дома. Сам виноват.

— Это не оправдание, Эвет. Ты человека дома лишил. — Обращается ко мне глава и делает шаг в мою сторону, но отец кладёт ему руку на плечо и рывком возвращает на место.

— Я не оправдываюсь. И это твоя работа Лиат, — следить за кланом, не моя. Просто скажи тем, кто не хочет лишиться дома чтобы держались от меня подальше. У меня огня на все их дома найдётся. А теперь прошу простить. — Направляюсь в сторону дома и, встав в дверном проёме, продолжил:— Я спать хочу. Так что продолжайте без меня.

Как только дверь закрывается, усталость отступает. Смотрю на свои руки — тряски больше нет, из-за чего тихо ругаюсь:

— Ты издеваешься или позволяешь Матери проверить, насколько переполнена чаша моего терпения?

В тишине отправляюсь в комнату и тут же падаю на кровать. Сон так и не хочет идти, поэтому прислушиваюсь к окружению, тишину нарушает дверь, что с грохотом закрывается, и громкий спор родителей. Судя по тону которым они говорят всё не так плохо. Через время слышу скрип пола у моей комнаты. Резко подбегаю к шкафу, залезаю на него и жду.

В дверях появляется отец, и по его спокойному выражению лица понятно, что ссориться он не настроен, из-за чего я выглядываю и спрашиваю:

— Меня ищешь?

Он вздрагивает, но как только видит меня, улыбается, протягивает руку и, как в детстве, взъерошивает волосы и говорит:

— Как видишь. Говори, что у вас там случилось.

— А то что? Отправят спать на пол?

— В лучшем случае, в худшем — на улицу, а у меня болит спина. Так что давай хотя бы ты не будешь меня мучить.

Я лишь смеюсь, но отец жестом показывает, чтобы я спускался, что и делаю, и тогда он снова спрашивает:

— Ну так что?

— Если честно, сам не знаю. Просто не заметил, как попал в тот район. Я помню что вы просили туда не ходить, но так вышло. Он сам со мной заговорил, но я хотел уйти честно.

— И что помешало?

— Он начал говорить о вас, я почти ушёл как услышал это.

— И что он сказал?

— «Чтоб великая Матерь наказала твоих родителей за то, что воспитали такую тварь, как ты». — Повторяю слово в слово.

— И эта падаль утверждает что лишился дома не заслужено.

— Думаешь, он пойдёт к совету или суду?

— Определённо.

— Что тогда нам делать?

— Тебе? Ничего. А мне как твоему родителю решать этот вопрос. Но раз он уверен, что прав, надеюсь, он может и оправдать, что говорил такие вещи.

— Суд не любит нашу семью.

Отец лишь закатывает глаза и недовольно говорит:

— В моей молодости суд ненавидел нашу семью, сейчас так просто пытаются укусить.

— А если укусят?

— Значит придётся начать таким собакам ломать пасти.

— Всем не переломаешь.

— Нет, конечно нет. Но ломать нужно самых активным. Остальных оставить делать выводы.

— Мудро. Чьи на этот раз слова?

— Моего отца. Он тоже был мастером. Лучшим мастером.

— Лучше, чем ты? Я о нём слышал?

— Вряд ли. Он был мастером этого клана до меня. Но как только увидел, как сильно я ненавижу дело, что навязала мне мать, предложил занять его место. И если смогу — то даже разрешит забрать своё имя. Умер он раньше, чем я стал мастером, но его имя я всё равно забрал.

— Ого, а кем ты раньше был?

— Сейчас это уже не важно.

— Разве? Мне казалось, что запрещено брать чужое имя.

— Так оно и есть. Но мои клинки уничтожены, так что пришлось взять его. Как меня звали до этого я забыл. Так что новые заказывать мне не на кого.

— Тогда понятно к чему запрет, но не понятно как ты мог лишиться клинков?

— Во первых имена умерших родителей брать можно если своё утеряно. А во вторых, долгая история. Может, как-нибудь расскажу, когда тебе позволят охотиться.

— До этого далеко.

— Тогда тебе придётся лишь смириться с этим. Ну или взять всё в свои руки.

— Я понял что что ты говоришь про отбор. Но у меня нет и шанса.

— У тебя ещё не всё плохо.

— Да ну? Не ты ли ругаешься со мной из-за отбора уже не первый год?

— Бедный глупый ребёнок. Я хочу, чтобы ты выжил. Поэтому с тобой ругаюсь.

— Я знаю. Но думаешь, будет лучше, если я умру на тренировочной площадке, а не на арене?

— Я... Стой, нет...

Отец прикрывает лицо рукой и пробегается по мне взглядом, ещё несколько раз он пытается заговорить, но не издаёт и звука. И тогда я спрашиваю:

— Сомневаешься?

— Нет. Просто... — Он тихо выдыхает и уже спокойным тоном продолжает: — Ладно, сделаем иначе. Договоримся на том, что я тебя больше не буду гонять, а ты перестанешь читать по ночам и начнёшь делать хоть что-то для своего выживания?

— Договоримся. Условия хорошие. Но добавим, что я должен быть дома до заката солнца?

— Что?

— Что? Должен же я хоть когда-то читать, раз ночью нельзя.

— Ладно, договорились. Но утром должен быть на площадке. А теперь иди спать, раз уж всё равно своего добился.

— Хорошо. Да не найдёт тебя во сне Третий, отец.

— И тебя не отдаст ему великая Матерь, мой бедный ребёнок. Иди спать.

Что и делаю, спать не хочется, а раз я обещал не читать по ночам, остаётся только лежать с закрытыми глазами. Сколько подобные мучения длятся — не знаю, но понимаю, что сплю, только вновь оказавшись в своём кошмаре. Удар по окну, и вновь сквозь деревянные доски — знакомая фигура. Она вновь пытается пролезть.

— Зачем я тебе? Уйди, оставь меня.

— Эрхард?

— Это не я. Меня зовут Эвет.

—Эрхард?

–Отстань от меня! Я не Эрхард, а Эвет! Ты ошиблась! Опять! Уходи!

Она вновь застывает, вглядывается в моё лицо. Резкий удар рукой об стекло заставляет вздрогнуть, и женщина указывает на дверь.

— Я не открою. — Тихо с опаской отвечаю я

— Не откроешь? — Как и всегда, с удивлением спрашивает она.

— Нет, не открою!

Она скучающе облокачивается на нижнюю доску и просто смотрит на меня. Какое-то время мы просто наблюдаем друг за другом, пока она не говорит:

— Эвет.

Я тут же просыпаюсь. Липкий холодный пот напоминает о том, что всё же кошмар оставил меня. Дверь приоткрывается, заглядывает мать и с улыбкой говорит:

— С возвращением. Рада, что ты уже с нами. Но тебе следует поторопиться, Моран уже на тренировочной площадке.

— Вижу тебя тоже оставили. Или ты, мам, и до Третьего добралась?

Родительница улыбается, обнажая белые зубы с металлическими клыками, и тихо говорит:

— Считай, угадал. Я ему так надоела что он решил меня больше не трогать. А теперь иди ешь и на тренировку.

— А ты?

— Мне есть чем заняться, не переживай.

Медленно поднимаюсь с кровати и направляюсь следом за ней. На лестнице она останавливается и осматривает меня с ног до головы.

— Не говори, что ты так лёг спать.

— Так получилось.

— Иди переоденься. Так ты из дома не выйдешь.

— Как скажешь.

Разворачиваюсь и возвращаюсь в комнату. Стоит отправиться к шкафу, как боковым зрением я замечаю у окна на столе письмо, которого вчера не было.

—Ради Матери, скажи, что это не новые проблемы.

Беру письмо в руки. Никаких пометок нет, но остался слабый аромат, напоминающий запах того торговца, но более резкий. Невольно кривлюсь и открываю его.

«Эвет!

Нам нужно встретиться. На площади, когда тебе удобно. Я буду ждать.

Л.»

Глава 6. Решение совета.

Смерть едина для всех, а после все равны перед матерью, но тот кто отрицает матерь, будет отрицаем и ею, а после потерян в тенях бездны.

Пятое правило. Первый раздел: Гимн бездне, что взывает. Кодекс смерти.

На торговой площади впервые на моей памяти такое затишье. Либо из-за вчерашнего, либо все трезвеют, хотя даже чужаков нет. Только одинокая фигура, стоит в нашем привычном месте. В тени дерева её почти не видно, из-за ветвей не разглядеть лица. Но то, что она следит за мной с того момента, как я вошёл на площадь, очевидно. Чувство, что за мной следят, не отпускает, пока я не подхожу ближе и не начинаю говорить:

— Лирет.

— Ты пришёл?

— Разумеется. Ты ведь просила. Но к чему письмо? Не могла сама подойти?

— Твоим родителям я не нравлюсь.

— Вряд ли им кто-то сможет понравиться. Ты их знаешь, они слишком привередливы.

— Да. Просто не хотела что бы ты с ними ссорился.

— Обычное начало недели.

Она улыбается и протягивает ко мне руку. Отвечаю на жест и переплетаю наши пальцы. Улыбка с лица девушки исчезает, и тогда словно в надежде, тихо, почти шёпотом произносит:

— Верю. Но им следует быть добрее.

— Они не стали бы мастерами, если были бы добрее.

— Думаешь?

— Нет, это слова отца.

— Хм...

— Не обижайся. Рано или поздно они успокоятся.

— С чего бы?

— Потому что так всегда и происходит. Они ставят правила, я их нарушаю, мы ссоримся, и тогда мы договариваемся.

— И это работает?

— Всегда.

— Что ж, тогда я надеюсь на тебя. Когда ты вернёшься домой?

— Пока совет не разрешит спор родителей, они меня не отпустят.

— Я поняла. Уверен, что не хочешь хоть ненадолго вернуться? Ты так долго работал, чтобы купить дом подальше от родителей...

— Не от родителей. От их ссор. Да и район хороший.

— Слишком хороший?

— Да. Тихо. Из шума там только река. Хотел бы я вернуться домой, но увы, нельзя.

— Да, к сожалению. Но я всё равно буду ждать.

— Верю.

Она резко обнимает меня и, прежде чем успеваю ответить, также быстро отпускает. Снова тихо, почти шёпотом говорит:

— Мне кажется тебя уже ждут.

— Так и есть. До встречи, Солнце.

— До встречи.

До самой площадки приходится бежать. Но как только вхожу, вижу отца — он хоть и стоит ко мне спиной, но понимает, кто за ним, потому и говорит:

— Слишком долго.

— Извини, так вышло.

—Знаю я, как у тебя это вышло. — Он смотрит на меня и с пренебрежением продолжает:— Площадь можно было и обойти стороной.

— Откуда? — С нескрываемым удивлением спрашиваю.

— Я не был бы мастером, если бы не понимал всю суть учеников.

— И какая наша суть?

— Ошибки и глупости.

— Это не так.

— Ты здесь, чтобы учиться или спорить?

— За всем понемногу?

— Иди тренируйся.

— Куда и что делать?

— Бег круга три. Лабиринт до самого конца, на этот раз без падений. И арена.

— Я понял.

Встаю рядом с отцом, наблюдаю за теми, кто бегает. Как только бегущие поравнялись с нами вливаюсь в поток. Но удар в плечо привлекает внимание.

— Талир?

— Я тоже рад тебя снова видеть, Эвет.

— Что ты здесь делаешь?

— Бегаю. Мои мастера решили, что мы сегодня будем с вами.

— Думаю отец в восторге.

— Мой да. Он думает, что от общения с тобой я пойму, как использовать свои силы. А твой лишь сказал, что он прихлебатель, и ему плевать, что тот будет делать.

— Очень на него похоже. Ты так и не слышал больше Пятую?

— Нет. Это странно. Она сама меня выбрала, но я не знаю, что мне делать дальше.

— Рано или поздно поймёшь.

— Что насчёт Девятого?

— Я его никогда не слышал.

— Но как же голос? Как-то ты говорил, что слышишь чей-то голос.

— Это не Девятый.

— С чего ты взял?

— Он не понимает, что говорит.

— Хм. Это плохо. Может, Девятый не говорит с тобой из-за него?

— Или ему лень.

— Не говори так. Может, он проверяет тебя.

— Надеюсь, однажды все эти проверки закончатся.

— Для нас подобных у них всегда найдутся испытания.

—В таком случае радуйся, что Девятый тебя не приметил.

— Может, тогда я бы знал, что мне делать, а не занимался поисками. В библиотеке я чаще, чем на тренировках.

— Как я понял, это ни к чему не привело.

— Правильно понял.

— Что думаешь делать дальше?

— Продолжу искать.

— Может, лучше подождать Пятую?

— Её лет пять не видели. Неужели думаешь, что она не умерла?

— Думаешь, нам бы не сказали, что придётся её снова ждать?

— Не знаю. Совет всё меньше и меньше говорит нам хоть что-то.

—Уверен, у них есть причина.

— Ты так говоришь, потому что лично знаешь их.

— Не всех. Но я знаю, что им незачем ссориться хоть с кем-то в стенах клана.

—Наивная мысль. Матерь бы не одобрила.

— Как и твои поиски. Как жрецы ещё не высекли тебя?