Лукерья. Роман, которого нет

– Я надеюсь, вы не собираетесь мне это предложить купить?

– Этот перстень был подарен когда‑то государыне – матушке Екатерине Великой – одним кавказским князем, приглашённым ко двору. Сегодня это сокровище должно лежать в Бриллиантовой кладовой Эрмитажа и, я вас уверяю, оно‑таки там и лежит – как сфинксы на Университетской набережной.

– Вот как? В таком случае, что же это на самом деле?

– Вы задаёте неправильный вопрос, ну да ладно.

Люди, которые понимают в этом гораздо более, чем мы с вами, в один голос утверждают, что это именно тот самый перстень. И теперь сам собой напрашивается вопрос: что же тогда лежит в Эрмитаже?

– Кто вы такой, господин Каплан, и откуда у вас это кольцо?

– Моя скромная персона не стоит того, чтобы вызывать у вас интерес, а если вспомнить, что наша встреча происходит по моей инициативе, то и опасаться вам меня нет никакого смысла. ваше право не верить, но я даю вам честное и благородное слово, что этот перстень находился среди прочих вещей из дома господина Каюмова.

Бобровский, не скрывая своё удивление, перевёл взгляд на Фрегата – тот сидел на скамейке, закинув ногу на ногу и, кажется, не сводил глаз с фонтана.

– Я не намерен верить всему вами сказанному, к тому же наше знакомство не превышает и десяти минут.

– Я предполагаю, что вы захотите проверить подлинность этого шедевра через своих доверенных лиц, поэтому предлагаю обменяться: я вам – перстень, а вы мне – папку с делом о Петропавловской розе. Когда вы убедитесь в том, что я говорю правду, думаю, вы сможете оценить обоюдную выгоду от обмена, а раз вы до сих пор не решились пустить папку в дело, то и убыток от сделки вы понесёте незначительный. Правда, господин Каюмов фигура настолько для вас недосягаемая, что… Впрочем, предложение я вам сделал, а значит, выбор остается полностью за вами. На этом у меня к вам, Гаврила Ермолаевич, собственно, всё.

– Скажите, господин Каплан, почему вы решили обратиться именно ко мне? Я догадываюсь о кругах, к которым вы имеете касательство, поэтому намерен спросить открыто: вы и правда не боитесь преследования со стороны закона?

– Я обратился именно к вам, потому что не сомневаюсь в вашей порядочности и чести. Поверьте, в иных кругах умеют по достоинству оценивать благородство, да и к тому же папка всё‑таки у вас. вы не доложили наверх своему начальству о собранном материале, думаю, потому, что заподозрили что‑то, чего не увидели те, кто напрямую занимается происшествием, случившимся на Большой Дворянской. Вы ставите сеть на пескаря, а я вам предлагаю загнать в эту сеть более крупную рыбу, более хищную. Хищную настолько, что даже вам она может оказаться не по зубам, но если у вас есть те, у кого можно сыскать помощи, то, может быть, вы и справитесь. Мне же лишь всего-навсего будет достаточно, что вы оставите намерение по ловле пескаря.

– Откуда такая осведомлённость? О существовании папки знают два, максимум три человека, включая меня, а теперь ещё и вы.

– Тайна сегодня такая легкодоступная дама… но, смею вас заверить, я последний в вашем списке, знающий о существовании папки. Ну так что, вам есть, что мне ответить, господин Бобровский?

– Пока нет, но я хотел бы оставить кольцо у себя.

– Я готов уступить вам под честное слово и обещание того, что папка и далее будет продолжать тайную жизнь.

– Что ж, думаю я могу дать вам своё честное слово.

– Мы порядком засиделись, ваше превосходительство, не стану скрывать – мне было приятно вести беседу с человеком, имеющим здравый рассудок. Теперь позвольте откланяться.

* * *

Весь оставшийся вечер и последующий день полицмейстер Гаврила Ермолаевич Бобровский провёл в раздумье, и чем дальше он давал волю своим рассуждениям, тем ужаснее и немыслимее оказывались его выводы. Становилось настолько жутко, что и представить себе было невозможно:

«А сколько таких вот, имеющих положение и влияние, имеющих могущественные знакомства и потерявших всякие нормы морали, понятия о чести, о святости веры, утратившие меру допустимого и ослеплённые алчностью в погоне за золотым тельцом?

Сколько их, – Каюмовых, Юсуповых, Оболенских и прочих – обласканных и превозносимых самим государем Императором?

Не дай бог, если вдруг перстень, переданный неизвестно откуда взявшимся Капланом, окажется настоящим! Не дай бог! Не приведи господи!

Кто поручится за то, что это единственный перстень, заменённый на подделанный? В Петербурге да и не только – в Москве, к примеру, – есть немало таких, кто увлечённо собирает огромные коллекции живописи, скульптур, да просто монет, в конце концов. Многие из этих, одержимых своими целями, имеют огромные возможности, благодаря занимаемым ими высоким постам на государевой службе.

Не дай бог…»

Глава

Про вещи, лето и не только

Вещи… Вещи, как люди: они окружают нас повсюду, сопровождают на протяжении всей жизни, они были до нас и останутся после, когда нас уже не станет. Вещи, как люди: бывают нужные и ненужные, любимые и ненавистные, дорогие и ничего не стоящие. Как и люди, вещи могут быть кем‑то переоценены, а для кого‑то не значить совершенно ничего.

Иной готов выбросить за ненадобностью какую‑нибудь стопку книг или же, скажем, старую сколотую вазу только потому, что та долгое время просто занимает место и собирает на себя пыль, в то время как другой, подобрав те же самые книги из кучи прочего мусора, будет несказанно рад неожиданной находке. Попадая в нужные руки, вещи могут продолжать служить, зачастую сумев на некоторое время пережить своего хозяина, и то ли по недооценённости, то ли по безграмотности новых случайных владельцев могут быть незаслуженно выставлены ими – тем самым вычеркнуты из людской жизни.

Старые письма или фотографические карточки, которые прежний владелец считал бесценными, в одно мгновение могут сделаться просто ненужными листками с изображением незнакомых людей, и участь их становится легко предсказуема.

Вот и теперь, разбираясь в комнате покойной Марфы по указанию Светланы Сергеевны, Катерина аккуратно укладывала на центр расстеленного покрывала платья, платки и кофты для того, чтоб после, собрав это добро в узел, отнести к тётке на Большую Разночинную и уже там перешить наряды под себя. В плетёную корзину, стоящую рядом, с которой по обыкновению ходят на базар или в лавку за продуктами, Катя безразлично бросила несколько фотографий, которые нашла в комоде – несколько снимков, пожелтевших от времени, которые были так бережно хранимы старой няней, в одно мгновение вдруг стали просто сорной бумагой. И хотя у Марфы было не так уж много личного гардероба, узел всё одно вышел достаточно внушительных размеров.

– Может, следует нанять извозчика, ну или хотя бы носильщика? – спросила Бобровская, глядя на поклажу около входной двери.

– Ещё чего не хватало! Вам бы, барыня, только деньги переводить! Своя ноша – всем про то ведомо – не тянет.

Светлана Сергеевна улыбнулась: «Как же всё‑таки хорошо, что эта деревенская простушка, напрочь лишённая элементарных понятий о манерах поведения, появилась в нашем доме».

Катерина своим присутствием внесла какую‑то новую, до этого неведомую краску, добавляя собой необычный для жизни привкус. Она не была вздорной, распущенной или же грубой – вовсе нет, но её решительные действия по ведению быта вселяли в Светлану Сергеевну какую‑то уверенность. Рядом с Катей она чувствовала себя более защищённой. Казалось бы, что подобную опеку должен был обеспечить муж, Гаврила Ермолаевич, но нет, муж – это совершенно другое, бесценное, необходимое, любимое, но другое, совсем не то.

Лето. Кто‑нибудь замечал момент, когда наступает летняя пора? Думаю, что нет. Всякий способен заметить приход осени, сопровождаемый сменой погоды и резким похолоданием. Любой из нас безошибочно сможет утверждать о приходе зимы, как только всё вокруг покроется снегом, а стёкла на окнах нарядятся в причудливый узор. О наступлении весны говорить вообще не стоит, потому как её приход трудно не заметить или пропустить. А вот лето – где та грань, на которой заканчивается правление весны и наступает лето?

Оставив маленькую Анастасию на присмотр родной матери, Катерина вышла из парадной, чтоб отнести узел с вещами на дом к тётке, а заодно и повидать Лушу. Девочке исполнился год, и крёстная Марья впервые со своей крестницей накануне сходили в Князь-Владимирский собор, в котором Луша приняла крещение.

– Все путные люди, Катька, добро предпочитают в дом нести, а ты, непутёвая, из дома вон вынести норовишь, – ворчал Матвеич, придерживая дверь парадной, чтоб Катя с узлом выйти смогла. – Тебе волю дай, так ты весь дом растащишь, а мы все, благодаря тебе, по миру пойдём с протянутой рукой.

– А ты, Матвеич, про то слыхал, что рука дающего не оскудеет никогда?

Катя, взвалив себе на плечо переданное по наследству добро, бойко пошла в сторону Кронверкского проспекта.

* * *

Лёха Блембенский неспешно прогуливался вдоль Большого проспекта. Погода была хорошая, и хотя небо было сплошь затянуто облаками, дождя всё ж не предвиделось. Леди только что на ходу соскочил с подножки трамвая и, хлопнув себя по карманам, с досадой обнаружил, что очередная папиросная коробка вновь оказалась абсолютно пустой.

Всего пару часов назад, совершая променад вдоль доходных домов на Большой Гребецкой улице, Лёха оценивающе осматривал активно растущий район. Ещё каких‑то пять лет назад здесь были невзрачные деревянные постройки, и вот теперь по обе стороны булыжной мостовой стояли новые здания, пристроенные друг к другу в одну ровную шеренгу – привычный и особенный стиль Петербурга. Отдельным великолепием выделялись доходные дома, стоящие на пересечении дорог: угловатые, как нос корабля, с непременными эркерами, с затейливыми башенками на крыше – бельведерами – и расписными фасадами. Но народу здесь было не так густо, а это значит, что риск небезопасного промысла для Блембенского увеличивался в разы. Именно поэтому он решил забыть Гребецкую до лучшей поры.

Дойдя до Большого проспекта, Леди сел на проходящую мимо конку, которая и привезла его на пересечение с Введенской улицей. Прикупив пачку папирос в табачной лавке, Блембенский при выходе заметил знакомое лицо.

– Катя! Здравствуйте, Катя.

– Ой, здравьичка вам, Алексей, – Катерина улыбалась, ей было приятно вновь встретить знакомое лицо спустя время.

– Что это у тебя? Хочешь, я помогу тебе?

– Так а чё ж не хочу, конечно, хочу, давайте, помогите бедной женщине. Чай, дорогу‑то, поди, не забыли ещё?

Блембенский подхватил Катин узел, а та с нескрываемой радостью, заправив выбившийся локон обратно под косынку, направилась следом за Алексеем.

Затащив скарб на четвёртый этаж, Лёха толкнул нужную дверь.

– Встречай гостей, хозяйка!

– Тётя, это Алексей, про которого я тебе давеча рассказывала.

* * *

В дверь постучали, и градоначальник, взяв колокольчик, стоявший на дубовом рабочем столе внушительных размеров, несколько раз тряхнул им, давая понять, что можно войти в кабинет. В дверях возник секретарь в чине титулярного советника.

– Ваше высокоблагородие, прибыл полицмейстер Бобровский, просивший аудиенции по важному делу. Ему назначено. Прикажете просить?

– Просите.

Градоначальник закрыл папку, лежащую на столе, и достав из среднего ящика папку другого цвета, положил её поверх лежавшей. Дверь снова открылась.

– Господин полицмейстер Бобровский Гаврила Ермолаевич, прибыл по важному делу! – провозгласил секретарь и удалился.

– Здравия желаю, ваше превосходительство!!

– Прошу вас, господин полицмейстер, присаживайтесь.

Хозяин просторного, словно зала, кабинета учтиво указал открытой ладонью на дубовый стул из служебного гарнитура, стоявший у стола по другую сторону от градоначальника.

– Предлагаю на время беседы оставить в покое чины и заслуги перед Государем Императором. Присаживайтесь, Гаврила Ермолаевич.

– Благодарю вас, Владимир Александрович.

– Итак, я подробно ознакомился с вашим донесением и, поверьте, долго и всерьёз размышлял над вашими выводами – мы оба с вами присягали на верность служения Отечеству и Государю.

Их превосходительство замолчал и, встав из-за стола и заложив обе руки за спину, начал задумчиво прохаживаться по кабинету, пытаясь подобрать нужные слова.

– Информация, изложенная вами, является доказательством вашего сотрудничества с теми, чью деятельность вы, господин Бобровский, по роду службы обязаны пресекать для поддержания надлежащего порядка. Но учитывая то, что вы прибыли сюда за получением совета о дальнейших действиях, мы не будем рассматривать эту сторону вопроса.

Боровский молчал.

– Подозрения, которые вы выдвигаете, кладут тень на особ такого уровня, что и подумать себе не представляется возможным. Давать ход этому делу, опираясь только на основание ваших выводов, – глупо, да и аргументы, собранные вами, также нуждаются в тщательной проверке своей подлинности. К тому же это подрывает доверие к правящим элитам со стороны низов. Провести проверку тайно, как вы полагаете, не удастся, потому как никто не сможет поручиться за полное молчание каждого, кого придётся втайне привлекать к этой проверке. А если огласка всё же произойдёт, то те, на кого вы кладёте эту самую тень подозрения, непременно предпримут ответные меры. Поверьте, они обязательно их предпримут, а возможности у них, учитывая их положение, куда шире и могущественнее, чем у вас. Тут, голубчик, не то что каторга, как бы головой не поплатиться! И не только вам. Я дворянин из потомственного рода военных – для меня честь и присяга являются священными, а не просто словами. Ваше изложение произвело на меня впечатление, но выступать против такого противника, не имея весомой подмоги, я не намерен. Я не осмелюсь просить по этому вопросу у Государя Императора совета даже при личной аудиенции.

Ваша преданность служебному долгу вызвала у меня глубокое почтение к вам, Гаврила Ермолаевич, поэтому, чтобы быть до конца честным, единственное, чем я смогу вам помочь, – это сделать вид, что сегодняшней встречи и беседы между нами не было. Я не дам вам своего благословения на дальнейшие ваши действия по этому вопросу, но и преследовать вас я тоже не стану. Если вы и дальше пожелаете рисковать всем, чего смогли добиться не только по службе, но и в жизни, что ж, как будет угодно – воля ваша. На этом, думаю, стоит прекратить наш разговор, и не смею вас больше задерживать.

Бобровский встал и одернул мундир.

– Разрешите откланяться?

– Ступайте, голубчик Гаврила Ермолаевич, ступайте.

Глава

Будни

Проблемы никуда не денутся: они были всегда и сегодня есть у каждого из нас, все мы их стараемся решать как умеем. Кто‑то с ходу, не давая ей, проблеме, стать крупнее, кто‑то по мере поступления, стараясь не замечать её, пока та не станет доставлять беспокойство. Но это наши личные, малые и незначительные трудности, которые переживут каждого из нас – мы уйдём, а они останутся, мы наперёд знаем, что полностью избавиться от них вряд ли сумеем.

А вот глобальные сложности – кто их должен разрешать? Тот, кто подобные вещи замечает, как правило, в одиночку справиться с ними не в силах, а призывая на помощь окружение, вдруг понимает, что никто кроме него ничего подобного не видит или видит, но помогать всё равно отказывается, не считая это своей помехой ну или осознавая собственную беспомощность.

Тогда получается, что вроде как и нет проблемы вовсе, а так – только померещилось.

Если не убирать огромный камень с дороги, а просто обойти его, то дорога так и останется дорогой, пусть даже не такой ровной, зато преграда с камнем «исчезнет» – она решится сама собой и перестанет быть преградой.

Решить проблему оказывается гораздо проще, если отказаться её решать вовсе.

Анализируя доводы, приведённые градоначальником, Гаврила Ермолаевич Бобровский первое время сильно переживал по этому поводу, стараясь ни с кем не обсуждать сей вопрос и оградить всех окружающих от возможных неприятностей, да и себя тоже. Ну а после, убедившись в том, что решение проблем, которые ему под силу, куда важнее, и вовсе успокоился.

Во второй половине, спустя около часа как было окончено обеденное время, секретарь принёс в кабинет Бобровского донесение и доложил, что составитель данного донесения ожидает – каждую среду человек среднего роста, с непримечательной внешностью приносил отчёт по личному поручению полицмейстера и получал новые распоряжения, если требовалось. Сегодня была среда.

– Прикажите войти, – равнодушным голосом ответил полицмейстер.

Человек вошёл в кабинет, плотно закрыл за собой дверь и, сделав три шага вперёд, остановился.

– День добрый, господин полицмейстер.

– Здравствуйте. Я ознакомлюсь с вашим донесением несколько позже, если, конечно, в нём нет острой необходимости.

– Нету, ваше высокородие, сплошь всё изложенное – только для соблюдения порядка да перевод бумаги и чернил.

– Ничего, с бумагой, слава богу, перебоев пока не наблюдается.

– Прикажете и дальше продолжать наблюдение?

– Нет, всё, надобности в этом больше нету. Я отдал распоряжение, чтобы вам оплатили службу, и прошу вас с этой минуты прекратить всякие действия, касаемые этого дела, и ждать дальнейших распоряжений.

Лёха Блембенский после последней встречи с Катей стал периодически захаживать на Большую Разночинную да не то чтобы зачастил, а так – якобы мимоходом. То сладость какую для Луши занесёт, а то просто наведается о здоровье справиться да и уходит себе.

Для чего это нужно было, Леди не знал и сам, да и Марья, умудренная прожитой жизнью, с расспросами да любопытством не донимала. Ей, кажется, вообще было и так всё ясно и понятно наперёд.

Когда Катерине удавалось выбрать время и хоть немножко побыть с дочкой, крёстная хвасталась той за чаем, мол,

«заходил твой не далее чем днём раньше, яблоко занёс и минуты не побыл – убёг».

А вот до разъяснений тётка Марья была не очень‑то красноречива и ограничивалась лишь заключениями. Бывало, расскажет Катя какой случай или историю краткую, а от Марьи в ответ разве только и услышишь, что: «Это оно, конечно, неплохо» или «Знамо – дело хорошее», а то и вовсе «Ну и дура ты, Катька». Вот и весь сказ, а чтоб «что да как» – этого нет, растолковывать ни за что не станет. Сами, мол, уже не грудные – ваша жизнь, вот и живите. Но Катерину вовсе не обижали такие ответы, она была привычная и знакомая с такой стороной – «сперва надоумишь, а потом тебя же и обвиноватят».

А вот то что тётка всегда называла Алексея словом «твой», Кате, конечно же, нравилось и даже очень. Она часто подумывала, что неплохо бы было, как когда‑то, снова пройтись с Алексеем по городу, да только чтоб не для провожания, а вроде как для прогулки на свидании. Хотя и провожание тоже не лишнее. Но Лёха не звал, а сама она не осмелится – не такой у неё характер.

ПЕТЕРБУРГСКIЯ ВѢДОМОСТИ.

(Газета политическая и литературная)

«Дело о дерзком ограблении по улице Большая Дворянская завершено. Банда грабителей полностью арестована. Бóльшая часть награбленного возвращена владельцу. Суд состоится в ближайшее время».

Фрегат закрыл газету и, приподняв двумя пальцами очки, переместил их на лоб:

– Вейзмир… И что в таких случаях надо делать – радоваться или плакать? Если эти пинкертоны станут и дальше так работать, то завтра про спокойную жизнь в городе можно забыть и уже не вспоминать. Николай?!

Миколка стоял в коридоре у входной двери и доедал очередной пирог.

– Чё?

– Не «чё», а «что», недоросль. Передай Леди, чтоб ни на Дворянскую, ни в Сад ближайший месяц носу не совал. Кто знает, что у них на уме? Вдруг они думают, словно смогут переиграть самого Ласкера1[1]?

– Он сейчас на Сытнинской промышляет.

– А ты всё равно передай.

– Ладно, скажу.

– На-ка вот, отнесёшь это и опустишь в ближайший почтовый ящик, – Натан Ефимович бережно протянул Миколке два аккуратно заклеенных конверта.

– В тот, который за углом висит?

– Нет, в этот не надо, в другой отнеси – подальше. Отнеси на Съезжинскую – там опустишь.

– Ладно, сделаю.

* * *

Светло-зелёное платье с белым ажурным воротником и манжетами, плотно облегающее талию молодой девушки, длинной полой едва не касалось начищенного воском паркета. Обтянутые тканью в тон платью пуговицы строгой линией выстроились от пояса до самой шеи. На плечах лежал лёгкий шёлковый платок бирюзового оттенка, переплетённый своими концами на груди. Без привычного для всех белоснежного фартука горничной Оленька была прелесть как хороша: собранные под заколку волосы открывали шею молодой служанки, а тонкая бархатная кожа с лёгким румянцем способна была лишить чувств даже опытных мужчин, знающих толк в женщинах.

Нет, всё‑таки эталон красоты – это молодость!

– Ты не иначе как в Храм эдак принарядилась? Так что‑то не ко времени…

Катя ненадолго присела, ожидая, пока Светлана Сергеевна накормит дочь.

– Почему? Я просто на рынок собралась, за продуктами.

– Так кто ж это на рынок ходит, словно под венец? И слепому в потёмках видно, что у тебя денег при себе полные карманы – тебе никто своей цены не уступит. Барыня! Дозволите мне с Олей на рынок прогуляться, коли срочных дел не предвидится? А то как выдадим нашу Оленьку замуж, так она тут же мужа‑то своего и разорит, а мы с вами виноватые будем. Гляньте, какая павлина!

Уже привыкшая к «высокосветской тактичности» Катерины, Светлана вышла из комнаты с нескрываемой улыбкой, держа на руках Анастасию.

– Очень хороша! – заключила Бобровская. – Сходите, Катя, только не очень долго, потому как погода сегодня прекрасная и мы непременно пойдём в сад – к протоку.

– Так я уже собратая, только платок накину да корзинку возьму.

Сытный рынок, стоящий на Сытнинской площади между Кронверкским проспектом и Большой Белозёрской улицей, до сих пор считается самым большим и многолюдным, находясь на том же месте и по сей день. Торговали здесь всем, что душа ни пожелает, предлагая даже горячие блюда в огромном ассортименте, которые лоточники разносили по всему рынку.

Когда‑то это место и вовсе называлось Обжорным, но ещё при первом генерал-губернаторе Санкт-Петербурга Александре Даниловиче Меншикове было переименовано в Сытный рынок. И даже сегодня любой торговец с убедительным утверждением расскажет вам, как Меншиков, откусывая пирог с зайчатиной, восклицал на весь рынок «До чего ж сытно!» так, будто бы лично присутствовал при этом.

Сложив в корзину купленные на рынке продукты, женщины возвращались домой. Катерина была в восторге от самой себя, потому как с общих покупок ей удалось выторговать почти половину рубля – это немало!

– Катя! Здравствуйте, Катя.

Леди уже как старый знакомый подошёл и потянул за ручку корзины.

– Алексей, здравьичка вам.

Оленька увидала Блембенского впервые.

– Что ж это вы, мужчина, вечно по надобности появляетесь? Нет, чтоб взяли да и пригласили бы нашу Катю на вечерний променад без всякой причины, а так – для прогулки.

– Оля! – упрекнула Катерина с нескрываемым смущением.

– А что? Чего я такого особенного сказала‑то?

– И правда, Катя, пойдемте погуляем?

– У Светланы Сергеевны спроситься нужно, отпустит ли…

– Так ты узнай, узнайте то есть.

– Ага.

Глава

Английская шляпка

На первое свидание с Лёхой Блембенским Катя собиралась так, словно ей сделали приглашение прибыть ко двору самого Государя Императора. Вся более-менее подходящая одежда, предложенная Марьей, была перемеряна и отвергнута. Хотелось произвести на Алексея впечатление, но если откровенно, на руках не то что козырей, зайтись – и то было не с чего. Предложение приобрести обнову на базаре было сделано тёткой. Катерина, конечно, об этом подумала почти сразу, но вслух произнести совесть не позволила – ждала, что тётка Марья всё ж догадается.

– Я только кофточку, ну или юбку какую – и то, чтоб недорого совсем.

– Полно, чай, не в голодный год живём, да и не бездельница ты – заработала. А нам много не надо, проживём.

Луша тоже в знак поддержки подошла к матери и, обняв её за ногу, уткнулась лицом в коленку. Разрешила.

Для совета решено было взять с собой на базар Ольгу.

После ужина, когда уже все вышли из-за стола и занялись каждый своим привычным делом, Светлана, оставив дочку с Катериной, осторожно постучала в кабинет мужа.

– Да, прошу вас, душа моя, проходите. Надеюсь, ничего серьёзного не произошло?

– Вот уж и не знаю, с чего начать‑то?.. Видите ли, девушки, что служат у нас, с обязанностями своими справляются превосходно и нареканий по этому вопросу никогда не возникало. И Оля, и Катя настолько гармонично вписались в нашу семью, что я затрудняюсь представить, что станет если с кем‑то из них вдруг придётся проститься.