Лукерья. Роман, которого нет

Сегодня в привычку начинает входить наличие амнезии, когда речь заходит о достоинстве, в коем должны себя представлять те, кто решился взять на себя ответственность в решении государственных вопросов и задач. И чем должность чиновника выше, тем амнезия обширнее и больше вопросов возникает к чистоте его морального облика и нравственному поведению. Сегодня всё больше появляется людей, испытавших моральное падение, которые позволяют себе открыто сомневаться в силе Божьего слова и влиянии самой Русской Православной Церкви, а это уже угроза безопасности не только для верующих прихожан, но и для России как государства в целом. Вот вы, Светлана Сергеевна, как считаете – в чём сила России и русского духа?

– В единстве простого народа и правящих ими элит во главе с царём-помазанником Божьим?

– Вовсе нет. Сила русского духа заключена в вере. Религиозная вера в Бога есть твёрдая и единственная опора под ногами русского человека, основа и стержень верующего. До тех пор, пока будут идти службы в православных храмах и церквах, пока будут звучать молитвы, до тех пор, пока, славя Господа, будет звонить хотя бы один колокол, Россия будет стоять, и ни один враг не в силах покорить её.

– Надо же, никогда не замечала ранее за вами такой религиозности – вы же образованный человек, изучавший в своё время естественные науки.

– Это правда, мой ангел, я не принадлежу к числу тех, кто по зову сердца всё свободное время готов бить поклоны перед каждой иконой, но наблюдая сегодняшнее поведение тех, в чьих руках находится судьба государства, я более убедительного обоснования для себя не нахожу. Известно ли вам что‑нибудь о старце Григории, прибывшем в столицу из Сибирских земель ко двору самого Государя?

– Да, я наслышана о нём, но слухи настолько противоречивые, что стоит ли в них верить?

– Я, Светлана Сергеевна, состою на службе в таком ведомстве, где всерьёз относятся ко всякими слухам.

Катя всё это время тихо сидела, совершенно не притрагиваясь к еде, и внимательно слушала беседу Бобровских, мало что понимая, но спросить пояснения не осмелилась, потому как боязно.

– Ну так а что же грабители, неужели они и вышли так же незаметно, как и вошли?

– Представьте себе! На открытом настежь окне, через которое якобы ушли преступники, не обнаружено ни единого следа. Правда, девушка, торгующая цветами вразнос, при опросе рассказала, что в то утро какой‑то молодой барин, выкупив всю корзину, не пожелал забрать покупку с собой, а ограничился тем, что взял всего только одну розу и спешно ушёл, свернув с Большой на Малую Дворянскую улицу. Это, надо заметить, очень расточительный поступок даже для обеспеченных господ, учитывая то, что заплатил неизвестный аж десятью рублями царской ассигнации. Как выглядел покупатель, девица, конечно же, описать не смогла – вспомнила лишь то, что пахло от него приятным ароматом.

Вот, собственно, и всё, что можно об этом рассказать.

Светлана Сергеевна отодвинула тарелку, немного не доев свой ужин:

– Ольга, не пора ли подавать чай?

Катерина сидела на стуле, как пригвождённая, боясь пошевелиться. Мысли в голове все перепутались, и было даже несколько страшно от такого количества непонятного.

Глава

Два «фрегата»

В дверь постучали, и Натан Ефимович Каплан сначала аккуратно, бережно закрыл книгу, заложив в нужном месте, потом подошёл к окну и внимательно осмотрел двор, после чего неспешно направился к двери. Все, кто приходили к Каплану за какой‑нибудь надобностью, давно были в курсе, что Натан Ефимович спешить не любит.

– И кто здесь стучит, словно он ночной стражник Багдада?

На пороге стоял мальчик лет шести или около того, который держал в руках холщовый мешок, и не пустой. Каплан взглянул на мальчика поверх очков, выражая приятное удивление:

– Ааа, Миколка, проходите, юноша, прошу вас.

– Вот, Леди передал.

– А сам он где, я стесняюсь спросить?

– В табачную лавку зашёл – папиросами затаривается, придёт скоро.

Старик посмотрел на мешок, потом на Миколку, раздумывая и соображая:

– Ты вот что: постой-ка здесь, я сейчас приду. Есть для тебя одно дело.

– А поесть дашь? – уже в спину неспешно уходящему Натану крикнул мальчик.

– Вот тебе пирог с рыбой, на – держи. Вообще‑то, в твоём возрасте пора бы уже самому провиант искать, а не выпрашивать, как калека на паперти. На-ка вот, возьми конверт: сходишь в Конный переулок и опустишь в ящик, потом снова придёшь сюда. Всё понял?

– Понял, сделаю, а в какой ящик‑то?

– Будешь задавать глупые вопросы – отниму пирог.

– Ага, как же, догони сначала!

Мальчик быстро начал спускаться вниз по лестнице, на ходу откусывая от пирога.

– Знаешь ли ты, босяк, как быстро я могу бегать?! – кричал старик Каплан на низ сквозь пролёты, держась обеими руками за перила.

– Знаю! Как Фрегат! – весело донеслось снизу.

– Ну конечно… – вполголоса отвечал Натан Ефимович уже самому себе, – именно сегодня тот самый последний день, когда ты не захочешь больше кушать.

Закрыв дверь на запор, прекрасно зная, что Леха Леди вот-вот должен подойти, Натан Каплан снова подошёл к окну и стал ждать, разглядывая двор через вечно немытое стекло. Скоро в дверь опять постучали:

– Наше вам, почтенный Фрегат!

– Проходите, молодой человек. Как ваше здоровье, Алексей?

– Спасибо, вашими молитвами, Натан Ефимович, только вашими.

– Учитывая то, что вы как всегда пришли не с пустыми руками, осмелюсь предложить вам чай.

Желаете?

– Не откажусь.

В молодости Натан Каплан занимался тем же самым, что и сегодня. Еврей по матери, он всё же был недостаточно чистым наследником своего народа. Его отец, армянин по национальности, бросил его мать, как только узнал, что та ждёт ребёнка. И хотя мать назвала имя своего деда, когда её спросили кто отец мальчика, это всё равно не помогло. Диаспора неохотно шла ей навстречу и всегда находила предлог, чтобы не помогать.

Получивший кое‑как себе образование, Натан всё одно быстро освоил торговое ремесло, и жизнь медленно пошла в гору. Скоро осознав, что честным трудом заработать можно только грыжу или геморрой, Натан, по воле случая связавшись с преступным миром, начал перепродавать краденое, а со временем обзавёлся званием доверенного бобра. Но Каплан никогда не хотел преступать закон, он просто всегда желал иметь свой собственный и скромный гешефт. Что в том плохого?

Была у Натана Ефимовича в молодости одна слабость: он с ослепительным вдохновением любил делать ставки на бегах. На ипподроме Каплан буквально терял голову и отказывался отдавать отчёт своим поступкам. Причём ставки, порою достаточно высокие, он почему‑то всегда упорно делал на одну и ту же лошадь, хотя та была всегда явным аутсайдером. Натан никогда не сдавался и верил, что вот именно сегодня именно она придёт первой. Да и кто осмелится запретить верить, отобрав тем самым у человека надежду?

Жеребца звали Фрегат.

А когда Фрегата всё же отвели на бойню, посчитав, что он просто даром ест свой овёс, то воровской мир отреагировал мгновенно, передав благородную кличку скакуна, наверное, единственному в мире человеку, который верил в него до последней минуты.

Так Натан Ефимович Каплан сам стал «Фрегатом». Надо заметить, что после смерти любимого скакуна Каплана на ипподроме больше никто не видел.

– Скажите, Алексей, что вы себе позволяете, я тысячу раз извиняюсь за своё любопытство?

– А что случилось?

– Пока ничего, но если вдруг случится, то это ж ни боже ж мой! Ваш последний фестиваль наделал такой переполох, что впору, как говорят люди вашей профессии, «смазывать лыжи».

– Я не совсем понимаю, о чём речь.

– А я объясню, мене не трудно: вы знаете, в чьей койке вы ночевали в последний раз? Уверен, что нет. Так вот, вы обнесли дом близкого друга самого генерал-губернатора, и теперь вашей персоной интересуются не простые полицейские, а сама жандармерия – а эти работать умеют.

– Натан Ефимович, продайте мне ту газету, из которой вы читаете такие подробности, – я хорошо заплачу, я нежадный.

– Поймите меня правильно: я вовсе не хочу, чтобы с вами, не дай бог, что‑то случилось. Я уже не так молод и в силу своего возраста не очень доверчив, мне нет желания принимать в этом доме чёрт знает кого. Вас, Алёша, я знаю и очень дорожу нашим знакомством, а поэтому, чтобы помочь вам, я просто обязан знать немного больше, чем бы вам хотелось. Теперь второе: вы знаете женщину, которой вручили розу из общей корзины?

– Клянусь, что нет, – это была просто первая встречная, да и к тому же по виду деревенская, не мой фасон.

– А между тем эта деревенская особа трудится в доме одного полицмейстера, а идиётам, на минуточку, такие должностя́ не раздают. И потом: вы в курсе, что теперь та роза стоит в его вазе, как Александрийский столп на Дворцовой площади? Раньше вы никогда не допускали таких промахов.

– Спасибо огромное за известие. Ещё что‑нибудь, касаемое меня, есть?

– Пока нет. Я отрядил на тот адрес Миколку – он будет каждый третий день приносить для той вазы точно такую же розу. Попробуем придать этому недоразумению романтический аромат, только теперь уж и вы подыграйте нам и помогите самому себе.

– Что нужно? Я сделаю…

– Вы должны познакомиться с этой женщиной и поухаживать за ней какое‑то время, пока наши розы не перестанут выглядеть подозрительно. Она, кстати, живёт с дочкой у тётки, на Большой Разночинной. И не смотрите на меня так – почти четыре дня, которые вы провели на отдыхе, мы таки за это время немного поработали.

– Ещё раз благодарю, с меня причитается.

– Ну это уж как водится, а теперь пойдёмте, вместе полюбуемся на вашу добычу. И кстати, Алексей, когда вы уже начнёте подкармливать своего адъютанта? Мальчик растёт и должен хорошо кушать.

– Знаете, Натан Ефимович, почему ваш Фрегат приходил всегда последним? Потому что всегда ел больше, чем нужно.

– Скажите, где я вам насмерть переехал дорогу, что вы так с удовольствием пляшете краковяк на моей любимой мозоли?

* * *

Мальчик, похоже, что беспризорник ну или просто шпана – в кепке большого размера и в пиджаке явно с чужого плеча, потоптавшись немного возле дома мадам Цеховой всё же, набравшись смелости, подошёл к Матвеичу, стоявшему на своём посту, держа в руках раскрытую газету, свёрнутую в трубку.

– Дядь, а дядь, слышь, мне пройти надо – вон туда, можно? – Миколка кивнул в сторону парадной.

– А ещё куда тебе надо?

– Да правда надо! Я вот только цветок в вазу на втором этаже поставлю и уйду.

Мальчик показал скрученную газету.

Матвеич, кажется, заколебался и просто молча смотрел на газету, раздумывал:

– Где ты это взял?

– Дядька какой‑то на улице дал – обещал две копейки заплатить, если сделаю.

– Ну так а ты вон в урну выброси, а дядьке скажи, что, мол, исполнил.

– Неее, я крещёный, не хочу грех на душу брать. Да ты если боишься так, то можешь со мной пойти. Вот увидишь – только поставлю цветок в вазу, и всё.

Матвеич размышлял:

«А что, если… так… кто у нас во втором? Их высокородие Бобровский? А что, если сам Гаврила Ермолаевич таким образом внимание своей жене оказывает? Надо бы разузнать у него будет нонча вечером, как он со службы явится».

– А как выглядел твой дядька, что две копейки тебе посулил?

– Как, как – дядька он дядька и есть: выше меня.

Матвеич улыбнулся:

– Выше тебя и блоха, коли на задние ноги встанет. Ну ладно, только быстро и вместе со мной, чтоб я видел. Ясно?

– Ага.

Бережно достав из газеты свежую розу, Миколка засунул её в вазу, а завядшую уложил назад в газету и направился к выходу, прихватив свёрток с собой.

Глава

Встреча на Гулярной

Не спеша возвращаясь со службы, Бобровский размышлял, пытаясь выстроить свои соображения в логическую цепь. Учреждение, в котором трудился Гаврила Ермолаевич, находилось на том же Каменноостровском проспекте, только несколько глубже от Александровского парка. Но расстояние было не настолько велико, чтобы брать извозчика, поэтому полицмейстер всегда возвращался домой пешком. Благо погода вроде как позволила, да и разминка после сидячей работы опять же.

Он в первый же вечер обратил внимание на цветок, стоявший на окне лестничной площадки, ну а когда уже прочитал в отчёте о розе, взятой из корзины, то профессиональная интуиция сработала сама собой. Надо заметить, что аналитиком Гаврила Бобровский был действительно неплохим и к тому же весьма острого внимания.

Ещё в детстве, увлёкшись произведениями Эдгара По и Уилки Коллинза, молодой Гаврила всегда пытался при чтении раскрыть преступление раньше, чем это сделает сыщик из романа, и всегда ликовал, гордясь собой, если удавалось разгадать сюжетное действие быстрее, чем это позволит сделать сам автор. И хотя маменька всегда негодовала, настаивая на том, что внимание следует уделять более важному, отдавая предпочтение римским и греческим философам ну или хотя бы Диккенсу, тяга к загадкам всё одно была куда сильней и увлекательней.

Вот и теперь, стараясь мысленно связать воедино ограбление на Большой Дворянской с цветком, стоящим на этаже в его парадной, Бобровский, завлечённый азартом, ощутил приятные эмоции.

– Здравия желаю, ваше высокородие!

Чеканное приветствие, как бильярдный шар, влетело в голову и разрушило ход мыслей, которые скрупулёзно выстраивались, становясь похожими на хрупкий карточный домик. Их высокородие даже не заметил, что уже дошёл до нужного ему дома, и если бы не швейцар, то непременно бы прошёл мимо.

– Вечер добрый, Гаврила Ермолаевич, – Матвеич приветливо приподнял форменную фуражку, придерживая двумя пальцами за козырёк.

– Здравствуй, Матвеич, как служба?

– Нам что, нам служба нипочём – чай, мы люди бывалые!

Бобровский молча одобрительно кивнул головой и направился к парадной.

– Я извиняюсь, Гаврила Ермолаевич, минуточку вашу хочу для разъяснения, если позволите.

– Что у тебя, Матвеич?

– Сегодня утром, не то чтоб в самую рань, а так, часиков в десять тридцать четыре, доставили к вашим дверям амурный привет в виде розы. Я, не имея никаких на то указаний заранее, на первый раз дозволил, полагая, что якобы это от вас. Но если это не так, то хотелось бы получить подробное распоряжение на этот счёт.

– А как же ты так, голубчик, примерное время до точной минуты определил?

– Так а что ж, это дело пустяковое. Вон, аккурат напротив, на углу дома, что завяртывает на Малую Посадскую, часы висят. Я хоть и не молод, но на глаза никогда не жаловался – ей-богу, десять тридцать четыре было!

– Значит, говоришь, розу принесли? Любопытно. А доставил кто?

– Да мальчишка беспризорный и доставил, сказал, что по поручению принёс, за две копейки. А от кого, чего – то неведомо.

– И что же?

– А ничего: я его проводил до вашей вазы, что на подоконнике стоит, он цветок в эту вазу, значит, засунул, а завялую с собой забрал и ушёл. Всё. Так чтó, Гаврила Ермолаевич, неужто не от вас эта роза‑то?

– Спасибо, голубчик. Ты вот что, Матвеич: если вдруг что‑то подобное будет, ты мне докладывай немедленно, как сегодня, а вот жене моей, Светлане Сергеевне, и двум женщинам, которые в услужении у неё находятся, ничего говорить не нужно. Понял ли ты меня?

– Так точно, Гаврила Ермолаевич, понял! Так ежели этот шалопай опять объявится, может, я его того – за ухо да к вам?

– Я думаю, это лишнее – он же только цветок поменял, причём на твоих же глазах. Это ещё не является серьёзным преступлением и несерьёзным тоже. А тебе – ещё раз спасибо.

Поднявшись на второй этаж, Бобровский, подойдя к окну с видом во двор дома, внимательно осмотрел саму розу, заглянул внутрь пустой вазы, которая стояла здесь, казалось бы, всегда, изучил дно вазы и, не найдя ничего подозрительного, аккуратно поставил всё как было и привычным движением повернул ручку звонка входной двери.

А на следующий день, отдав только исключительно личное распоряжение на этот счёт, уже к вечеру читал отчёт, в котором было сказано, что роза эта выведена одной увлекающейся дамой – большой любительницей флоры, которая всё своё свободное время проводит в оранжереях Ботанического сада. Просто диву можно даться, как это она сумела вырастить этакую красоту в наших северных условиях. По её же настоянию и название эта роза имеет: «Петропавловская», поскольку стебель цветка никак не меньше, чем шпиль на колокольне собора Петропавловской крепости.

Закрыв папку с отчётными бумагами, полицмейстер Бобровский ещё долго молча сидел за письменным столом, мыслями своими находясь довольно далеко за пределами кабинета.

* * *

– Нус, Алёшенька… и что же вы собираетесь делать со всем этим богатством? Вы же должны понимать, что это очень много, а на рынок такое не носят.

– Ну, для начала нужно отнести щедрую долю на общее благо, чтобы и впредь без нервов ходить и не оглядываться по этому городу, который к нам относится с такой заботой. Жадность сгубила так много хороших людей – не стоит повторять их ошибок.

– Ну это само собой, – Фрегат понимающе развёл руками, терпеливо ожидая продолжения Блембенских рассуждений. Не желая торопиться сам, старый Натан всегда умел терпеливо ждать, не перебивая и не подгоняя собеседника.

– А остальное припрячете вы – у меня всё равно нет никого, кому бы я мог довериться больше чем вам, хотя вы и еврей.

– В общем, всё как обычно, – я так себе и думал.

– Послушайте, Каплан, а не могли бы вы организовать мне более-менее сносный костюм? Без излишнего шику, но не такой, чтоб на улице меня в нём приняли за дворника, у которого сегодня выходной день.

– А вы, молодой человек, полагаете, если Натан Каплан еврей, то он непременно должен быть портным?

– Нет, я так не считаю, но знаю, что среди ваших знакомых есть приличные портные.

– Да, но они стоят денег, у вас есть деньги, Алексей?

– А что, обязательно расплачиваться именно деньгами?

– Нет, можно зеркальцем или стеклянными бусами. Прекратите уже наконец выдавать себя за другого: вы не Кортес, а евреи не индейцы, давайте серьёзно.

– Я бы предпочёл за костюм расплатиться этим пальто – оно явно стоит в несколько раз дороже.

– Костюм за пальто? Это пальто можно будет использовать не раньше чем года через три. Сегодня выйти в нём на люди – равносильно тому, что идти по Невскому, неся на голове Большую Императорскую Корону, и думать, что так и надо.

– Не смешите, Натан Ефимович, кому нужно будет это пальто через три года? Оно выйдет из моды уже к весне следующего.

Фрегат удивлённо взглянул на Леди поверх очков:

– Эта вещь будет иметь спрос даже тогда, когда из моды выйдете не только вы, но и ваш адъютант, про себя уже я скромно промолчу. Ладно, я попробую для вас что‑нибудь сделать.

Уже спустя неделю Лёха Блембенский разглядывал себя в зеркало шифоньера, стоя в новеньком костюме, который Миколка принёс по поручению Фрегата.

Темно-синий в кремовую полоску пиджак сидел не совсем уютно, потому как был изготовлен из недорогой ткани и грубовато вёл себя из-за своей новизны, но пошит был довольно прилично. Брюки в тон пиджаку были заправлены в хромовые, долго носимые, но всё ещё крепкие сапоги, которые Миколка старательно начистил, как только смог.

«Обносится», – подумал Леди и, отойдя от зеркала, направился к выходу. Время было вечернее.

* * *

Катерина вышла из квартиры Бобровских и, свернув с Каменноостровского на Кронверкский, направилась к дому тётки на Большую Разночинную. Настроение было приподнятое: сегодня Гаврила Ермолаевич выдали первый аванс – приятная радость: «Надо бы дочке купить что‑нибудь или … хотя нет, лучше всё тётке отдам – она знает, как нужнее».

Некий человек в суконном пальто, среднего роста и непримечательной внешности шёл следом поодаль, стараясь не привлекать к себе внимания. Мелкий моросящий дождь был совсем незаметен – к непогоде быстро привыкаешь, особенно если улучшения ждать не приходится. Но ветер начал задувать холодные капли в лицо, и женщина, укутавшись в платок, свернула на Гулярную улицу. Затянутое тучами небо да сумерки, которые начинаются с каждым днём всё раньше, скоро совсем погрузят во мрак этот и так не шибко просторный участок пути.

«И чего фонари не зажгуть?» – подумала Катя и уже было собралась выйти на Павловскую, как вдруг две тени, вышедшие навстречу, перегородили путь:

– Что, красавица, заблудилась?

– Ну всё, считай, пришла, распрягайся.

Катя, растерянная от неожиданности, отступив пару шагов в сторону, прижалась спиной к стене здания.

– Деньги имеешь? Так давай сюда, не заставляй грех на душу принимать.

Она молчала. Ни паники, ни слёз, никакой защитной реакции, только ступор и сердце, с каждым ударом готовое вырваться наружу.

Одна из теней, подойдя ближе, почти вплотную, показалась огромной. Катерина зажмурила глаза и, достав деньги, завёрнутые в платок, протянула вперёд по направлению к ужасной тени.

– Прощай, красавица. Бог даст, не свидимся.

Перепуганная женщина стояла, прижавшись к сырой и холодной стене, не решаясь пошевелиться. И хотя дождь усилился, было всё одно душно, а в горле пересохло.

– Что с тобой? Вам нехорошо? Эй, слышишь меня?! – какой‑то мужчина осторожно тормошил Катю за плечо.

– Меня ограбили. Деньги забрали. Все.

– Хотите, я провожу вас до дома? Проживаешь‑то где?

Катерина закивала головой, давая понять, что это очень даже кстати, если молодой человек, по виду из интеллигентных, поможет ей сейчас и доведёт до тёткиной парадной. При костюме, поверх которого было надето суконное пальто, но не застёгнутое ни на одну из пуговиц и запах такой… то ли одеколона, то ли крема – сразу видно, человек порядочный, довериться не грех.

Глава

Знакомство

Они шли молча. Катя отрешённо плелась всю дорогу, глядя только себе под ноги. От приподнятого настроения не осталось даже помина, а в голове был такой туман, что ни о чём думать не хотелось.

«Ну как же так, ну как же так?» – по бесчисленному кругу невесть кому задаваемый вопрос, на который не ожидаешь услышать ответа.

Только уже не доходя нескольких метров до дома, Блембенский решился заговорить. Он поначалу думал, что Катерину скоро отпустит и она, может, заплачет или ещё что‑то в этом духе, но ничего подобного не случилось.

– Как тебя… вас звать?

– Катя.

– А меня Алексеем зовут.

Она промолчала, как будто и не слыхала его вовсе. Разговор явно не клеился, но Леди это нисколько не смутило.

– Вот что, Катя, как вы посмотрите на то, что я вас стану встречать каждый вечер и провожать, как сейчас?

– Угу.

Катя поправила платок на ходу и, укутав лицо, молча, не останавливаясь прошла в парадную дверь. Лёха уходить не спешил – отойдя чуть поодаль так, чтоб были видны все окна по фасаду лицевого корпуса, он достал папиросу и, чиркнув спичкой, принялся поджидать. Скоро на четвёртом этаже по правую руку, прямо над парадным входом, зажёгся свет, и Лёха-Леди, удовлетворённый своим любопытством, прежде чем направиться в обратную дорогу, для начала неспешно обошёл здание с обратной стороны, осмотрел арку и дворовый корпус.

Некто с непримечательной внешностью, кто всё это время предпочитал оставаться невидимым, молча и хладнокровно следил за происходящим и не вмешивался.

Заснуть той ночью Кате удалось только под утро.

Вечером другого дня, подгадав время, Лёха Блембенский как истукан стоял на углу Кронверкского и Гулярной в ожидании Катерины.

Пять папирос не почитаются за время, коли вы имеете намеренье к встрече с женщиной. К тому же в одном из промежутков Леди обнёс одного ротозея – хмельного с виду приказчика: пока тот давал Блембенскому прикурить, неуклюже чиркая спичкой, Лёха ловко выудил у него из кармана кошелёк, да не ради наживы, а так, со скуки. Да и к тому же денег в том кошельке оказалось меньше рубля – невеликий доход, скурил больше. Медяки Лёха ссыпал в карман пальто, а кошелёк скинул в одну из рядом стоящих урн для мусора, коих в Петербурге предостаточно, чуть ли не на каждом углу.

«Нет, ну вы только гляньте – это ж надо! И впрямь стоит. Ишь ты, чё ж теперь делать‑то, о Господи? А собой‑то ничего – ладный да молоденький».

– Здравствуй, Катя.

– И вам здравьичка.

– Ну что, пойдём?

– Да, пошли.

*

* *

Дважды внимательно прочитав отчёт, предоставленный ещё утром по личному и негласному поручению, полицмейстер Гаврила Ермолаевич Бобровский аккуратно вложил бумажные листки в папку, на которой была надпись «Дело Петропавловской розы», сделанная чернильным пером. Убрав папку в нижний ящик письменного стола, Бобровский, переплетя руки на груди, опёрся на спинку стула.