Песнь Разлома

И было… третье. Одно-единственное присутствие. Оно стояло особняком, на высоком выступе, в стороне от всех. Оно не горело и не дымилось. Оно пульсировало. Ровно, мощно, как сердце хищной птицы перед броском. От него исходил запах пепла, да – но не холодного пепла отрицания, а раскаленного пепла после мощного пожара, в котором что-то переплавилось и закалилось. Это присутствие было голодным. Не физически. Оно жаждало силы. И оно уже учуяло ее источник. Оно смотрело прямо на него, Кая, сквозь камень и расстояние. Охотник из «Острия Воли».

Кай сжал в кармане теплый камешек-сердечник. Его собственное нутро отозвалось на вызов этого пульсирующего голода встречным, хаотическим рычанием. Эфир в его жилах забурлил, требуя выхода, требуя встречи, требуя либо поглотить, либо быть поглощенным. Он с силой прижал к груди холодный металл ретранслятора Таэля, чувствуя его гладкую поверхность. Два якоря. Камень и надежда на разум.

Он закрыл глаза, отсекая внешний мир. Ему не нужно было видеть. Ему нужно было настроиться. Образ дубовой двери в сознании дрогнул под напором внутреннего шторма. Тогда он сменил тактику. Он не стал представлять себя частью неподвижной скалы. Вместо этого он представил себя… руслом. Извилистым, каменистым, но прочным руслом для бешеной реки, которая неслась внутри него. Он – не река. Он – ее берега. Ее направление.

И тогда он отпустил поводья. Не все. Совсем чуть-чуть. Тонкую струйку того дикого, фиолетового хаоса, что клокотал под его кожей.

На физическом плане ничего грандиозного не произошло. Воздух вокруг него на мгновение задрожал, как над раскаленным камнем в зное. Несколько мелких камешков на карнизе подпрыгнули и, описав неестественно плавную дугу, упали в пропасть. От его тела на секунду протянулись в пустоту тонкие, извивающиеся щупальца полупрозрачного, сиреневого света, которые тут же рассыпались искрами.

Но в мире эфира это был не крик, а рев. Ослепительная, пронзительная вспышка, которая разорвала утренний туман не светом, а самой идеей искажения. Она прокатилась по ущелью, отскакивая от скал, умножаясь в эхо, которое слышали не ушами, а самой душой.

Внизу мгновенно воцарилась тишина. Даже ветер в «Поющих Ущельях» на миг замер, прислушиваясь к этому новому, чужеродному гласу.

А потом все взорвалось движением.

Со стороны стражи Аэтера раздались резкие, металлические крики команд. Синие плащи замелькали, солдаты бросились в рассыпную, ища укрытие от невидимой угрозы. Их дисциплина дала трещину, замещавшись животным страхом перед неизвестным.

С другого конца, от серых рядов Ордена, взметнулся однородный, хриплый рев – не страха, а фанатичной ярости. Их мертвые зоны-глушилки загудели, натягиваясь, как струны. Они почуяли свою главную цель – живое воплощение «ереси», которую они поклялись стереть. Огненные факелы рванулись вперед, нестройной, но неудержимой лавиной, сметая все на своем пути к источнику кощунственного сигнала.

И с высокого выступа, словно черная молния, сорвалась вниз одинокая фигура. Она не бежала по склонам – она скользила по ним, двигаясь с неестественной, хищной грацией, обходя камни и расщелины с пугающей скоростью. Охотник. Он не обращал внимания ни на стражу, ни на фанатиков. Его цель была одна – яркая, манящая, дикая точка на карнизе. Голод в нем вспыхнул ослепительным белым пламенем, затмевая все остальное.

План Гринвара сработал. Ловушка захлопнулась. Но приманка в ней была живой, хрупкой и чувствовала, как три разные силы – страх, ненависть и всепоглощающий голод – устремились к ней, чтобы разорвать на части.

Кай открыл глаза. Его мир снова обрел четкость, но теперь он был окрашен в тона надвигающегося насилия. Он видел, как по дну ущелья, громя друг друга, неслись навстречу синие и серые фигуры. Видел, как с высоты на него несется тень, от которой воздух звенел, как натянутая струна. И он видел, как далеко на востоке, у самого устья, огромные каменные «лепестки» тихо разверзлись, и из них, подобно потоку полированного гранита, хлынули молчаливые, неумолимые фигуры гномов клана Горного Корня. Их молоты и топоры молча ловили отблески серого неба. Они шли строем, не нарушаемым ни криком, ни суетой. Они шли возвращать своей горе голос.

Сердце Кая заколотилось, не в силах совладать с адреналином. Время теории, подготовки и страха закончилось. Началось действие. И первое, что ему нужно было сделать, – это выжить. Выжить, оставаясь в центре этого смерча. Он сделал шаг назад, к темному зеву воздуховода, но не для того, чтобы бежать. Он должен был дать гномам время. Держать внимание на себе.

Он поднял руку, не совсем понимая, что делает, и просто… вытолкнул наружу еще один сгусток хаоса. На этот раз не впустую, а в скалу перед карнизом.

Эфирный «снаряд», клубок неистовой, неоформленной энергии, ударил в камень. Не было грохота взрыва. Был странный, влажный звук, будто гигантский плод лопнул изнутри. Скала в месте удара не раскололась. Она… зацвела. На ней мгновенно выросла кристаллическая опухоль – бесформенный, пульсирующий фиолетовым светом нарост из острых, неправильных кристаллов, которые продолжали расти с треском ломающегося стекла, искрясь и испуская шипящие разряды. Это было уродливо, опасно и абсолютно чуждо естественному миру. Идеальное отвлечение.

И крики внизу слились воедино – уже не только ярость и страх, но и первобытный ужас перед тем, что плюет в лицо самой природе. Охотник, уже почти достигший подножия скалы под карнизом, лишь на мгновение замедлился, его голодный пульс на миг сменился жадным интересом. Такая сила… такая дикая, необузданная сила! Она должна была стать его.

Кай отшатнулся в темноту воздуховода, его легкие горели, а по рукам, от которых откатилась энергия, бегали мурашки и тонкие, дымящиеся ожоги. Он почувствовал головокружительную слабость. Контроль, даже такой минимальный, стоил невероятных усилий. Но он сделал это. Он не бежал. Он стал центром бури. И теперь, в темноте каменной глотки, слушая нарастающую какофонию битвы снаружи, он готовился к следующему шагу. Охотник был уже близко. Очень близко. И Кай знал – их встреча была неизбежна. Не в толчее обшей свалки, а здесь, на этом узком карнизе над пропастью, где сойдутся голод дикой силы и отчаянная воля человека, не желавшего стать ничьей добычей.

Он вытащил из ножен короткий, надежный тесак – единственное, что осталось у него от старой жизни. Металл лезвия, коснувшись его руки, заныл тонким, болезненным звоном, отзываясь на эфир внутри него. Это было бесполезно против того, что приближалось. Но это было его. Последний символ выбора. Он мог бежать глубже в гору. Но он остался. Чтобы сражаться. Не как герой. Как человек. Как Кай Валерон. Живой Разлом, который отказался быть просто разломом.

Глава 7: Голод и Воля

Воздух в ущелье, и без того насыщенный эхом битвы и криками, внезапно сгустился, приобретя металлический привкус. Это не был запах крови или пота – это был запах озона, раскаленного железа и чего-то звериного, мускусного. Он плыл вверх по скале, опережая самого охотника.

Кай стоял спиной к холодному камню воздуховода, лицом к краю карниза. Его тесак в руке казался игрушечным, почти смешным против того, что он чувствовал приближающимся. Но он не опускал его. Лезвие было точкой реальности в мире, который начинал плыть у него перед глазами. Внизу бушевала битва – доносился лязг металла о камень (гномы сошлись с авангардом Ордена), хриплые крики фанатиков, заглушаемые низкими, рычащими командами гномов. Но все это было далеким, приглушенным гулом. Здесь, на карнизе, царила своя, интимная тишина, нарушаемая лишь воем ветра и нарастающим чувством давления.

Охотник появился не так, как ожидал Кай. Он не вскарабкался. Он взошел. Его рука, обтянутая черной, шершавой кожей, похожей на шкуру ящера, впилась в выступ над краем карниза. Пальцы не сжали камень – они, казалось, прилипли к нему, будто обладали собственной силой сцепления. Затем последовал рывок, и фигура охотника выплыла на платформу, встала во весь свой рост, заслонив собой серый свет неба.

Это был драканид. Но не такой, как торговцы из Эмберала, которых Кай видел в Аэтере – грубоватые, но мирные. Этот был оружием. Его кожа была не просто жесткой, а покрытой мелкими, роговыми пластинами темно-бурого, почти черного цвета, которые на суставах и вдоль позвоночника срастались в острые шипы. Он был выше и шире в плечах, чем самый крупный человек, его тело дышало мощью, не скрытой, а выставленной напоказ. На нем не было доспехов – они были ему не нужны. Лишь набедренная повязка из толстой кожи и перекрещенные на могучей груди ремни с ножнами для двух кривых, зубчатых клинков. Но больше всего поражало лицо. Черты были грубы, с тяжелой челюстью и нависающим надбровьем, но в них не было тупости. Была холодная, хищная осознанность. Глаза, цвета расплавленного золота, с вертикальными зрачками, горели тем самым неутолимым голодом. Они были пристально устремлены на Кая, и в них не было ни злобы, ни ненависти – только всепоглощающий, почти интеллектуальный интерес, как у ученого, нашедшего редкий, опасный и невероятно ценный экземпляр.

– Живой Разлом, – произнес охотник. Его голос был низким, хриплым, словно порождение самих Пепельных Пустошей. Он говорил на всеобщем наречии с легким, шипящим акцентом. – Пульсирующая аномалия. Сгусток дикого эфира в оболочке из плоти и страха. Прекрасно.

Кай не ответил. Он чувствовал, как эфир внутри него бурлит в ответ на присутствие драканида. Охотник излучал свою собственную силу – не хаотичную, а сжатую, упорядоченную, впитанную и переваренную. Это была сила, которая не разрывала реальность, а сгибала ее под себя. От него исходило давление, физическое и метафизическое, пытающееся сдавить Кая, заставить его силу вырваться наружу, показать себя во всей красе.

– Меня зовут Кразгар, – продолжал драканид, сделав шаг вперед. Его ступни, с короткими, толстыми когтями, мягко ступали по камню, не издавая звука. – Я – Глотатель Эха из «Острия Воли». Ты – самый громкий эхолот, что я когда-либо слышал. Твой внутренний Разлом… он зовет. Он хочет быть частью чего-то большего. Частью порядка силы.

– Он хочет сожрать тебя с потрохами, – хрипло парировал Кай, отступая на шаг, чтобы сохранить дистанцию. Его спина почти уткнулась в каменную стену. Бежать было некуда. – Я это чувствую. Он голоден. И он не разбирает, кто перед ним.

Кразгар улыбнулся, обнажив ряды коротких, острых, как у крокодила, зубов.

—Голод – это основа. Сильный пожирает слабого. Эфир течет к тому, кто может его удержать. Ты не можешь. Ты – решето. Ты истекаешь силой с каждым вздохом. Отдай ее мне. Добровольно или… – он медленно, почти небрежно вытащил один из своих кривых клинков. Сталь была матово-черной, без бликов, и по лезвию струились слабые, багровые прожилки, как вены. – Я возьму ее. Вырежу из тебя вместе с внутренностями. Это будет больно. Но зато быстро.

Кай чувствовал, как страх и ярость смешиваются в нем в гремучую смесь. Образ дубовой двери затрещал по швам. Он сжал в кармане камешек-сердечник, ищущий спасительной твердыни, но камень казался далеким и немым перед лицом этой целенаправленной, животной угрозы. Он был неподвижностью. А здесь требовалось движение. Действие.

И тогда Кай сделал нечто отчаянное. Вместо того чтобы пытаться сдержать бурю, он… толкнул ее. Не наружу, а вглубь. В самую сердцевину своего страха и ярости. Он представил, как весь этот клубящийся хаос сжимается в тугой, раскаленный шар где-то в районе солнечного сплетения. Боль стала невыносимой, белой и острой. Зрение затуманилось. Но мир вокруг не поплыл. Наоборот, он стал кристально четким, гиперреальным. Он видел каждую чешуйку на коже Кразгара, каждое движение его мускулов, готовящихся к броску.

– Нет, – простонал Кай, и его голос прозвучал на два тона ниже, наполнившись посторонним, гулким эхом. – Ты… не возьмешь. Ничего.

Кразгар замер, его золотые глаза сузились. Он почуял изменение. Сила перед ним не вырвалась наружу. Она сосредоточилась. Стала опаснее. Интерес в его взгляде вспыхнул ярче.

—О-о… Учишься. Пытаешься сформировать коготь из своей лапы. Мило. Но бесполезно.

Драканид ринулся вперед. Его движение было обманчиво быстрым для такой массы. Он не бежал – он совершил один длинный, мощный скачок, клинок занесен для короткого, рубящего удара, способного рассечь Кая пополам.

Рефлексы бывшего стража сработали сами. Кай не думал. Он отпрыгнул в сторону, к самому краю карниза. Черный клинок со свистом рассек воздух, оставив после себя кратковременную багровую дымку в месте удара, которая с шипением разъедала камень. Яд? Искаженная эфиром сталь? Неважно.

Приземлившись, Кай понял, что не удержит сжатый шар энергии. Он рвался наружу. И он направил его – не в Кразгара, а в камень под его собственными ногами, на краю пропасти.

Раздался не грохот, а оглушительный хлопок, будто лопнул огромный пузырь с давлением. Часть карниза – метр каменного выступа – просто испарилась, превратившись в облако сверкающей пыли и мелких, острых как бритва осколков, которые со свистом разлетелись во все стороны.

Кразгар, находившийся ближе к стене, лишь прикрыл глаза рукой, его твердая кожа звенела под ударами каменной шрапнели. Кай же, стоявший теперь на самом краю свежеобразовавшегося обрыва, потерял равновесие. Он замахал руками, пытаясь устоять, чувствуя, как холодная пустота пропасти затягивает его в свое ледяное лоно.

И тут из темноты воздуховода вылетела тонкая, но невероятно прочная каменная цепь, звенья которой были высечены в форме сцепленных корней. Она обвила его талию и рванула назад, с силой отрывая от края. Кай влетел в прохладную темноту туннеля, тяжело рухнув на каменный пол. Над ним стоял Гринвар, держащий в руке второй конец цепи, который, казалось, рос прямо из его ладони.

– Глупый человек! – проворчал гном, но в его голосе звучало скорее одобрение, чем злость. – Хотел стать жертвой гравитации? Драканида я бы еще понял – но камню падать с высоты не пристало.

Снаружи раздался яростный, пронзительный рев. Кразгар стоял на уцелевшей части карниза, глядя в темноту воздуховода. Его планы были сорваны.

—Ты спрятался за каменными крысами, Разлом? – прошипел он, и его голос, усиленный эфиром, врезался в уши, как шило. – Неважно. Я найду тебя. Я выслежу. Твоя сила уже пахнет мной. Ты мой.

Гринвар, не отвечая, ударил кулаком по стене. Камень у входа в воздуховод снова ожил, сомкнувшись со скрежетом, отрезав золотой взгляд охотника и серый свет утра. В кромешной темноте остались только тяжелое дыхание Кая и тихое потрескивание каменной цепи, которая медленно втягивалась обратно в ладонь гнома.

– Шесты… разрушены, – отдышавшись, сказал Кай. – Чувствую… тишина их исчезла.

– Да, – коротко ответил Гринвар. В темноте зажглась маленькая эфирная лампа в его руке, отбрасывая резкие тени. Его лицо было сурово. – Молчаливая Рука сработала. Орден отброшен, потерял своих «глухих». Но твой новый друг… он упрям. И то, что он почуял твой вкус, – плохие вести. Очень плохие.

Кай поднялся, все еще чувствуя жгучую пустоту внутри, где еще мгновение назад был сжатый шар энергии. Его руки дрожали. Он посмотрел на Гринвара.

—Что теперь? Они все еще там.

– Орден отступит перегруппироваться. Стража, думаю, уже ретируется – у них нет желания ввязываться в войну с гномами и драканидами-изуверами. А вот этот Кразгар… – Гринвар нахмурился. – Он останется. Будет ждать. Или попытается найти другой вход. Нам нельзя здесь задерживаться.

Они вернулись в главный зал. Картина там изменилась. Были следы боя – несколько раненых гномов, которым оказывала помощь их камнепевческая лекарь, ее лира издавала успокаивающие, низкие вибрации. В воздухе пахло дымом, кровью и озоном. Но царил порядок. Гномы уже разбирали временные укрепления, возвращая залу вид мирной обители.

Таэль и Эйрик подошли к ним. Наемник выглядел спокойнее, но его глаза были полны понимания того, что произошло.

—Он охотится за тобой, Кай, – тихо сказал Эйрик. – Это все, что он чувствует. Весь остальной мир для него – шум.

Таэль изучающе смотрел на Кая.

—Ты использовал эфир. Сознательно?

—Я пытался не разорваться, – горько усмехнулся Кай. – Это одно и то же?

– Нет, – серьезно ответил ученый. – Это начало контроля. Болезненное, опасное, но начало. Ты не позволил ему вырваться самому. Ты его… сфокусировал. На что?

– На то, чтобы выжить, – просто сказал Кай.

Гринвар громко откашлялся.

—Семейные разборки потом. Сейчас нужно движение. Этот Кразгар – лишь один из многих. Если он послал сигнал своему «Острию»… сюда могут прийти и другие. А мы не крепость на осаду. Мы – клан. Нам нужно расходиться по запасным убежищам. – Он посмотрел на Кая. – И вам троим тоже. Путь ваш лежит не здесь.

– Куда? – спросил Кай, чувствуя тяжесть ответственности за срыв спокойной жизни целого клана.

– Ты искал Храм Равновесия, – сказал Таэль. – В Пепельных Пустошах. Там, возможно, есть ответы. И это далеко от здесь. И от Аэтера.

– Дорога через Пустоши опасна, – предупредил Гринвар. – Но у меня есть… знакомый среди драканидов-отщепенцев. Тех, кто не принял путь «Острия». Он ненавидит Кразгара и ему подобных. Он может стать вашим проводником. Если дойдете до пещерного города Аш-Карар.

Это был план. Бегство. Снова. Но теперь не бесцельное. Теперь с целью. С надеждой на исцеление, или хотя бы на понимание.

Кай посмотрел на своих спутников: на ученого с горящими глазами, на наемника с душой, затянутой в кристаллическую броню, на сурового гнома, рисковавшего своим домом ради них. Он кивнул.

—Ведите к вашему знакомому. И… спасибо. За кров. И за цепь.

Гринвар фыркнул.

—Спасибо камню. Он за тебя зацепился. А я лишь его рука. Теперь собирайся. У нас есть потайные туннели на юг. Доберетесь до предгорий за два дня, если ноги будут слушаться. А там… там начнется настоящее пекло. И не только из-за солнца.

Кай сжал в кулаке все тот же теплый камешек. Путь в Пустоши. К Храму Равновесия. К встрече с новой расой и новыми опасностями. Но сначала – прощание с каменным сердцем горы и выход в мир, где за ним теперь охотились не как за преступником, а как за сокровищем, артефактом или чудовищем.

Глава 8: Путь через Каменные Слезы

Прощание с кланом Горного Корня было таким же тихим и практичным, как и все, что делали гномы. Никаких длинных речей, объятий или слез. Гринвар провел их через лабиринт низких, сырых туннелей, которые пахли мхом и вековой пылью. Стены здесь не светились – это были служебные ходы, выдолбленные в грубой породе, и лишь изредка в щелях поблескивали крошечные, как звезды, кристаллы, отмечая путь.

– Эти туннели ведут к южному склону, к ущелью Каменных Слез, – пояснял Гринвар, его голос глухо отражался от стен. – Название не для красоты. Там со скал стекают соленые ручьи – слезы горы по утраченным кристаллам-детям, что выкопали люди империи. Дорога неприятная, но безопасная. Никто не любит там бывать – вода горькая, земля бесплодная.

После нескольких часов ходьбы они вышли на поверхность не через величественную арку, а через узкую, скрытую за водопадом из жидкой глины расщелину. Мир, который встретил их, был иным. Резкий, слепящий свет после полумрака подземелья заставил Кая зажмуриться. Воздух был влажным, холодным и полным странного, щелочного запаха.

Ущелье Каменных Слез оправдывало свое название. Это была глубокая, мрачная расселина, по стенам которой струились десятки тонких, белесых ручейков, оставлявших на темном камне белые, солевые подтеки, похожие на застывшие слезы. Под ногами хрустел не песок, а соляная корка, перемешанная с острым щебнем. Небо над ущельем было узкой полоской свинцового цвета. Ни птиц, ни насекомых, ни единого признака зелени – только камень, соль и вечный плач скал. Было тихо, угнетающе тихо – даже ветер, пробираясь сюда, лишь тихо выл на высокой ноте, как дух в заброшенном склепе.

– Здесь мы прощаемся, – сказал Гринвар, остановившись. Он вытащил из-за пояса свернутый в трубку кусок обработанной кожи и протянул Каю. – Карта. Примитивная, но верная. Отмечен путь к Аш-Карару. И знак, который покажешь Гарроху – драканиду-отщепенцу. Он узнает. – Гном помолчал, его янтарные глаза изучали Кая. – Камень в тебе теперь тише. Он научился спать в твоей тени. Не буди его без нужды. И помни: сила – это не только взрыв. Иногда это – выдержка. Умение стоять, когда все вокруг рушится.

Он кивнул Таэлю и Эйрику, развернулся и, не оглядываясь, скрылся в темной щели за водопадом грязи. Камень сомкнулся за ним, не оставив и следа от прохода. Они остались одни в этом безжизненном, плачущем ущелье.

Первые часы пути были тягостными. Соль разъедала подошвы сапог, мелкие кристаллики висели в воздухе, забиваясь в нос и горло, вызывая сухой кашель. Кай шел впереди, карта в руках, сверяясь с редкими ориентирами – особой формы скалой, похожей на склоненную голову гиганта, черным, гладким как стекло выходом обсидиана. Его внутреннее состояние было странно спокойным. Усталость после столкновения с Кразгаром и концентрации эфира была глубокая, костная, но она притупила и постоянный гул Разлома внутри. Он был как человек после тяжелой лихорадки – слабый, но с ясной головой.

Таэль, как всегда, вел записи, несмотря на неудобства. Его перепончатые пальцы ловко управлялись с карандашом и блокнотом.

—Удивительная геология, – бормотал он. – Солевые отложения такого рода указывают на древнюю гидротермальную активность, но с явным примешением эфирной деградации. Возможно, здесь когда-то был малый источник, который «отравился» после Разлома…

Эйрик молчал. Он шел, укутавшись в плащ, его взгляд был прикован к земле под ногами. Стабилизатор на его висках мерцал ровным светом, но иногда, когда особенно горькая струйка «слезы» падала со скалы, он вздрагивал, словно чувствуя эхо древней боли, впитанное этими водами.

К концу первого дня они выбрались из ущелья на каменистое плато. Здесь уже был виден переход ландшафта. Суровые, голые склоны Разломленных Пиков сменялись холмистой, бурой равниной, покрытой чахлыми, колючими кустарниками и редкими, корявыми деревцами, похожими на когтистые руки, вылезающие из земли. Воздух стал суше, теплее. На западе, заходящее солнце окрашивало небо в ядовитые цвета – оранжевый, лиловый, багровый. А на востоке, куда они держали путь, уже лежала густая, бархатная синева ночи, и на ее фоне виднелась темная, зубчатая полоса – начало Пепельных Пустошей.

Разбили лагерь в небольшой расщелине, которая хоть как-то защищала от нарастающего ветра с равнины – сухого, несущего запах пыли и далекого дыма. Костер разводить не стали – слишком заметно. Съели скудный паек из гномьих краюх хлеба, твердого сыра и вяленого гриба, который оказался на удивление питательным.

Ночью Кай не мог уснуть. Он лежал на спине, глядя на незнакомые созвездия Этерии – они казались более яркими и резкими, чем в мягком небе Сердца континента. Внутренний гул, притихший днем, теперь снова нарастал, подпитываясь тишиной и темнотой. Он снова чувствовал себя аномалией. Чужаком не только среди людей, но и в самом мире.

И тогда он услышал Песню. Не своими ушами. Она пришла через камешек-сердечник, который он все еще сжимал в руке. Сначала это был лишь слабый, глубокий гул, вибрация. Но постепенно, по мере того как он сосредотачивался, он начал различать отдельные «ноты». Это была не музыка гномов. Это было что-то более древнее, фундаментальное. Песня самой земли. Песня медленного движения плит, роста кристаллов в темноте, тихой эрозии ветра. Она была бесконечно грустной и бесконечно терпеливой. В ней была память о морях, которые когда-то покрывали эти скалы, о лесах, что шумели на этом плато, о великих потоках эфира, что текли здесь чистыми реками. И в ней же – боль от ран, нанесенных Разломами. Но не гневная, а скорбная боль, как у старого дерева, на стволе которого вырезали ругательство.

Эта Песня не заглушила хаос в Кае. Но она обняла его. Приняла как часть себя – как еще одну, новую, болезненную ноту в великой симфонии мира. И в этом принятии была странная утешительность. Он не был ошибкой. Он был… явлением. Трагическим, опасным, но частью целого.

Утром он проснулся с чувством, которого не испытывал с самого момента слияния с Призраком. Он проснулся не с мыслью «как мне это пережить», а с мыслью «что мне с этим делать». Разница была тонкой, но фундаментальной.

Их путь по равнине был утомительным. Солнце вставало огромным, медным диском, быстро раскаляя воздух. Колючки цеплялись за одежду, под ногами шелестела сухая, выжженная трава. Таэль начал страдать от жары – его кельмарская конституция была приспособлена к влажному прохладному климату архипелага. Эйрик, казалось, не замечал дискомфорта, погруженный в свое кристаллическое отчуждение.

На второй день равнина начала меняться. Земля стала более рыжей, каменистой. Появились первые признаки деятельности драканидов – невысокие, сложенные из плоских камней стены, отмечавшие границы каких-то древних владений, странные, обожженные солнцем скульптуры из глины и камня, изображавшие стилизованных ящериц или драконов. А потом, вдали, показался и сам Аш-Карар.